Аналитика каналаMaxФаина Раневская

— Да, да, да! Поднимите меня! Потому что народные артисты на дороге не валяются! Много после выхода нашего фильма на экран в одном из «Фитилей» я увидел сюжет с участием Фаины Георгиевны Раневской и с удивлением заметил, что на телефонном столике ее героини (на этот раз она играла не спекулянтку, а какую-то гадалку) стоит моя фотография в роли Шурика Бочкина, как бы напоминая про наш «роман» из «Легкой жизни». Я был в совершеннейшем восторге. Оказывается, она помнит. И это было чрезвычайно приятно.

Раневской приходилось нелегко в ее возрасте и с ее плохим здоровьем играть последние спектакли. Но своего обычно сарказма она не растеряла: «Ко мне после спектакля входит пожилой, такой сверхинтеллигентный театрал. Голова слегка трясется. А я усталая, еле дышу. Он говорит: «Великолепно, великолепно! Извините, ради бога, но сколько вам лет?» А я говорю: «В субботу сто пятнадцать». Он: «Великолепно! Великолепно! В такие годы и так играть!» Фаина Раневская

Некоторые рекомендации словно нарочно написаны, чтобы их нарушать. Прочитаешь, и так и тянет возразить!

Иногда вежливость должна быть жесткой, иначе хамство пересилит.

Мы разговаривали как-то с Фаиной Георгиевной, и она рассказывала о Любови Петровне Орловой: «Позвонила мне незнакомая женщина и очень робко попросила принять ее, ей нужно посоветоваться. Вошла очаровательная, стройная, красивая, скромно, но со вкусом одетая, в общем, западная». Она работала тогда в Театре Немировича-Данченко, и театр не отпускал ее на съемки. Фаина сказала: «Плюньте на ваш театр и идите сниматься, потому что кино — ваше будущее». И всю жизнь Любовь Петровна называла ее «моя добрая фея». Вот такой доброй феей оказалась Фаина Георгиевна и для меня, как ни странно. Я снялась в «Даме с собачкой» и получила письмо. Я даже не посмотрела на подпись, стала читать. Смысл заключался в следующем: женщина, которая мне писала, слышала, что я журналистка и собираюсь после «Дамы с собачкой» идти в Детгиз редактором. Это была правда. И в конце: «Я умоляю вас, вы рождены актрисой, вы должны быть актрисой. Раневская». Кто бы сейчас мог такое написать? Я всегда ее сравнивала с моим любимым писателем Салтыковым-Щедриным. Про него говорили «суровый добряк». Вот Фаина Георгиевна тоже была суровым добряком. В работе мы с ней впервые встретились в «Странной миссис Сэвидж» Джона Патрика. Раневская сказала, что там есть прекрасная роль и она очень хочет, чтобы я ее играла. Ставил спектакль Леонид Варпаховский. Раневская вела себя на репетициях так, будто она закончила только первый класс школы. Она безумно волновалась, очень переживала, и как бы мы ее ни поддерживали, она говорила: «Все не так, все я делаю не так!» Во время нашей совместной работы она всегда что-то подсказывала, давала советы, и это было счастье. — Вот вы говорите: «Зубной врач меня любит», — и показываете зубы. Это вульгарно, этого не надо делать. — Закажите себе новое платье, девочка, ваше уже обветшало. — Фаина Георгиевна, вы понимаете, я надеваю эти очочки без стекол и это платье, и я себя уже чувствую Фейри. — Понимаю, ради бога, согласна. Один раз мы с ней поссорились страшно, уже на последней репетиции. Я не буду пересказывать этот момент. Наши мужчины, Вадик Бероев, Костя Михайлов, тогда послали за коньяком, в рюмочки разлили. И Вадик хотел что-то сказать, но я перебила: «Фаина Георгиевна, я готова стоять на коленях вечность, чтобы вы меня простили. Но я понимаю, что простить невозможно». Она, глядя на меня своими распахнутыми глазами, протянула рюмку, и я протянула, а выпить уже не могла, потому что от нервного напряжения расплескался весь коньяк, ничего не осталось... И после репетиции Фаина Георгиевна позвонила мне. Мы с ней четыре часа разговаривали, и обе рыдали, обе плакали. Я просила пять тысяч раз прощения, ругала себя на чем свет стоит. А Фаина винила себя: «Нет, это я виновата, я эгоистка, я такая-сякая, я знаю, как вам нелегко живется, я знаю, какие у вас нервы, и я позволила себе то, что я себе позволила. Я не имела на это права, это вы меня, девочка, простите. Вы знаете, у меня все умерли, я совершенно одна. У меня только на стенах висит все мое богатство — это портреты Пастернака, Улановой, Ахматовой... Я страшно одинока. Мне так тоскливо. Вы знаете, я вам позавидовала. Вам по молодости все так легко дается! А для меня собраться на репетицию и провести ее — так сложно! Поэтому, очевидно, я так и выступила, как старая негодяйка». И когда я уходила во МХАТ, к Ефремову, она подарила мне кольцо. Печатка, перстень, с инициалами — БФ. Я отказывалась, естественно, как могла, но она сказала: — Нет, нет, нет, вы знаете, что это? Это — «Благословляю, Фаина». И я счастлива жить, всегда чувствуя и ощущая ее благословение. Ия Саввина Фаина Раневская

Конечно, засыпать одной тоскливо, просыпаться грустно. Зато спать здорово — никто не перетягивает на себя одеяло и не замечает храпа.

Из воспоминаний Юрия Яковлева Примерно в 1961 или 1962 году на студии имени Горького решили снять фильм «Легкая жизнь» по сценарию Владлена Бахнова. История его зарождения довольно любопытна. У меня в квартире раздался звонок: «За вами приедет машина и отвезет на студию Горького». Меня привезли на студию, директор картины Владимир Марон пригласил меня в свой кабинет, дал сценарий: — Читайте, Юрий Васильевич! — Спасибо! А сам вышел и... запер меня на ключ. Я погрузился в чтение сценария и с первых страниц понял, что это не совсем мое дело. Не столько не мое, сколько сам сценарий оставляет желать лучшего (можно было написать интереснее, как мне тогда казалось). В то время только-только вышел на экраны фильм «Гусарская баллада», и вот после поручика Ржевского мне предлагалась роль директора химчистки. Володя входит и так вопросительно: — Ну?! Я отвечаю: — Ну что «ну», Володя? Дело в том, что не могу согласиться, потому что сценарий очень слабый и, откровенно говоря, мне в этом фильме делать нечего. Нависла кошмарная пауза, а потом он говорит: — А знаете, Юра, что вашими партнерами уже согласились стать Вера Марецкая и Ростислав Плятт? Так что, может быть, вы подумаете? Я сразу среагировал на эти фамилии, но остался при своем мнении. По прошествии какого-то времени опять раздается звонок и опять меня начинают уговаривать — «не согласитесь ли вы?» Я отвечаю: — Вы знаете, я очень занят в театре — две премьеры на носу. К сожалению, со временем никак не получается. И потом все-таки к сценарию у меня несколько негативное отношение. Тем не менее меня не оставляют в покое, приезжают в театр, сидят в подъезде, ждут, когда я выйду после спектакля, опять сажают в машину, везут на студию, ведут бесконечные переговоры, обещают какие-то баснословные гонорары. Так проходит немало времени, и в конце концов я клюнул и согласился. Меня привезли на студию, загримировали, сделали фото- и кинопробу и утвердили на роль Шурика Бочкина, директора химчистки. Как потом выяснилось, одновременно со мной уговорам сниматься подверглась и Фаина Георгиевна Раневская. В этой картине ей было предложено сыграть спекулянтку, очередную спекулянтку, коих она переиграла немало, но тем не менее... Фаина Георгиевна очень долго отказывалась от съемок, всячески отнекивалась, ссылалась на нездоровье, на занятость в театре, но когда ей сообщили, что будет сниматься Яковлев, она почему-то мгновенно согласилась: — Ну, раз он будет, тогда и я согласна! Я узнал об этом признании не из ее уст, мне потом уже рассказали, что она согласилась именно поэтому. Мне, конечно, было безумно лестно и приятно это слышать. И с самой первой встречи в гримерной киностудии Горького у нас установились нежные, добрые, творческие взаимоотношения и возникло некое подобие «романа». А потом начались съемки. Я не буду говорить, как мне было бесконечно прекрасно работать и с Верой Петровной Марецкой, и с Ростиславом Яновичем Пляттом, и со всеми партнерами — моим прелестным товарищем Всеволодом Сафоновым, с Наденькой Румянцевой, Нинель Мышковой. Это была хорошая плеяда актеров. Таких уже нет. Все съемки проходили под знаком восторга, преклонения перед изяществом юмора и характером Фаины Георгиевны. Хотя нужно заметить, что характер у нее был довольно трудный. Но я воспринимал все ее «отклонения от нормы», не всерьез будь сказано, с восторгом. Мне все нравилось, что она делала, буквально все. Она была такая грузная, малоподвижная, но внутренне огромного темперамента — она не могла иначе! Она и мыслила как-то абсолютно по-другому. Она была совершенно иного качества актриса, единственная в своем роде. Во время съемок Фаина Георгиевна, как ни странно, была немногословна, но то, что она говорила, всегда было афористично и, что называется, «в точку». Как раз незадолго до этого ей наконец-то дали звание народной СССР, и вот, выходя из театра, она поскользнулась на ледяной дорожке (была весна, капель) и упала. Несколько человек тут же бросились ей помогать.

У нее никогда не бывало «рядового» спектакля. Каждый становился единственным, неповторимым в ее жизни. И здесь вспоминаются слова, которые повторял Станиславский: «Священнодействуй или убирайся вон!» Она никогда не хотела знать, кто из знакомых сидит в зале. Очень гневалась, если их называли. Это ей мешало. Она мучилась, когда кто-то из друзей или уважаемых ею людей просил достать билет на ее спектакль. Вообще можно только удивляться тому, что значило для нее быть актрисой и выходить на сцену. Очень больной человек, — чем только не переболела в своей жизни! — она возвращалась к жизни через театр, только он давал ей силы. Фаина Георгиевна как бы воплощала строки Баратынского: «Болящий дух врачует песнопенье». Театр был для нее лучшим лекарством, сцена — единственным исцелителем. И ничего не могло быть для нее страшнее, чем потерять возможность выходить на сцену. Анатолий Адоскин Фаина Раневская

Фаина Георгиевна, как вы считаете, каких людей больше — хороших или плохих? — Серых.

Раневская ворчит по поводу одиночества: — Одна-одинешенька... Геннадий Бортников возражает: — Фаина Георгиевна, но у вас есть мы, ваши друзья... — Друзья! Не позовешь же тебя почесать спину, если приспичит. Приходится елозить по дверному косяку.