Из дневника Изабеллы Аллен-Фельдман
(родная сестра Фаины Раневской)
15 января, 1961 г.
Время, положенное для визитов, не соблюдается здесь совершенно. Гости могут заявиться в полдень, и это считается совершенно естественным, во всяком случае, сестра не выказывает никакого удивления. Привычка звонить из автомата у нашего дома и извещать: «А мы сейчас к вам поднимемся» тоже удивляет меня. «А если бы нас не было бы дома?» – спрашиваю я сестру. «Тогда бы Т. отправилась к кому-нибудь из соседей, ее же половина дома знает», – отвечает сестра. Мне это странно и непривычно, хотя должна признать, что во внезапном приходе какого-нибудь приятного человека есть своеобразная прелесть.
Фаина Раневская
— Дурной характер Завадского куда тяжелей моего!
— Ты уверена, Фаина? — сомневается Марецкая.
— Конечно! Я свой переношу легко, а его трудно.
Фаина Раневская
Из письма Эсфире Ицкович
15 февраля, 1933 г.
Мое положение по-прежнему остается неопределенным. Ты представить не можешь, как я устала от этой неопределенности, от безделья и от безденежья. Уж лучше бы меня выгнали вон пинками, чем вот так мыкаться. Каждый день просыпаюсь с надеждой — вдруг сегодня получу роль, и каждый вечер засыпаю в полном разочаровании. Нет ничего. По-прежнему нет ничего. Мне даже замен не дают. Мне не указывают на дверь, воспитанные же люди, и, кроме того, я не совсем чужая, но в то же время делают все, чтобы я ушла сама. Я уже несколько раз собиралась сказать Таирову, что я ухожу, но в последний момент отказывалась от своего намерения. Духу не хватало. В голове начинала свербеть мысль — а вдруг завтра я получу роль? Столько ждала, почему бы не подождать еще немного?
А сколько можно ждать? Скажи мне, милая, как человек, далекий от закулисной жизни, — сколько, по-твоему, может ждать актриса, которой в театре не дают ролей? Год? Два? Десять лет? А как жить? А на что жить? Мне, как не занятой ни в одном спектакле, платят жалкие гроши. Мне милостыню подают, Фирочка, а не зарплату платят. Чтобы не сидеть на шее у моей доброй Павлы Леонтьевны, пытаюсь искать какие-то случайные заработки. Заработаю рубль, а подметок стопчу на три. Так и живу.
Актриса во мне медленно умирает от сознания собственной ненужности. Сцена — жизнь моя, и я отлучена от нее.
Фаина Раневская
Из дневника
Изабеллы Аллен-Фельдман
(родная сестра Фаины Раневской)
18 мая, 1962 г.
В отличие от сестры, у меня нет сильной воли. Моя воля настолько слаба, что можно считать, будто ее нет вовсе. Я никогда не могла (да и сейчас не могу) заставить себя делать что-то, чего мне не хочется делать. И непременно придумаю какую-нибудь отговорку в свое оправдание. На это ума хватает. Трудности пугают меня, неудачи огорчают, критика со стороны может довести меня до нервного срыва. Сестра совсем не такая. Ее можно критиковать, она только усмехнется и скажет: «Я же не Любка, чтобы всем нравиться».
Неудачи только раззадоривают ее, а трудностей она, кажется, вовсе не замечает. Слушая ее рассказы о Крыме, о Ташкенте, я понимаю, что никогда бы не смогла пережить и сотой доли того, что пережила моя сестра. Сестра же смеется и говорит, что когда-то она тоже думала, что нет беды хуже, чем жидкое варенье. Вспоминает, как брат угощал ее портвейном, украденным из кладовой. «Пока не попробуешь, не поймешь, сколько ты можешь выпить», — говорил он, наливая на донышко бокала какие-то считаные капли. Так и с невзгодами, считает она, пока не столкнешься с ними, не можешь понять, сколь многое ты в силах вынести. Не знаю. Благодарю судьбу за то, что она хранила меня от тяжелых испытаний. Создается впечатление, что все испытания, предназначенные нам обеим, выпали на долю моей несчастной сестры. Все мы несчастны. Да и можно ли, прожив достаточно долго, продолжать считать себя счастливым? Оглядываюсь по сторонам, перебираю в памяти знакомых и не вижу счастливых людей. У каждого свое горе, свой камень на душе.
Фаина Раневская
Вот что я хотела бы успеть перечитать:
Руссо — «Исповедь»,
Герцен — «Былое и думы»,
Толстой — «Война и мир»,
Вольтер — «Кандид»,
Сервантес — «Дон-Кихот».
Данте.
Всего Достоевского.
Фаина Раневская
«Я могла бы многое рассказать о Человеке Ахматовой, которая одарила меня своей дружбой, но я не делаю этого в печати. А вам скажу, как я примчалась к ней после «постановления» (Раневская имеет в виду постановление об исключении Ахматовой и Зощенко из членов Союза писателей).
Открыла дверь мне она сама. В доме никого не было – все разбежались. Не было и ничего съестного. Анна Андреевна лежала с закрытыми глазами, мы обе молчали. Я наблюдала, как менялась она цветом лица. Смертельная белизна, вдруг она делалась багрово красной, потом опять белой, как мел. Я подумала о том, как умело ее подготовили к инфаркту.
Несколько дней я ходила за ней, насильно кормила, потом стала выводить на улицу. Однажды она наклонилась ко мне со словами: «Скажите, зачем великой стране, изгнавшей Гитлера со всей его мощной техникой, зачем им понадобилось пройтись всеми танками по грудной клетке одной больной старухи?»
Фаина Раневская
Из дневника Изабеллы Аллен-Фельдман
(родная сестра Фаины Раневской)
15 января, 1961 г.
Время, положенное для визитов, не соблюдается здесь совершенно. Гости могут заявиться в полдень, и это считается совершенно естественным, во всяком случае, сестра не выказывает никакого удивления. Привычка звонить из автомата у нашего дома и извещать: «А мы сейчас к вам поднимемся» тоже удивляет меня. «А если бы нас не было бы дома?» – спрашиваю я сестру. «Тогда бы Т. отправилась к кому-нибудь из соседей, ее же половина дома знает», – отвечает сестра. Мне это странно и непривычно, хотя должна признать, что во внезапном приходе какого-нибудь приятного человека есть своеобразная прелесть.
Фаина Раневская
— Дурной характер Завадского куда тяжелей моего!
— Ты уверена, Фаина? — сомневается Марецкая.
— Конечно! Я свой переношу легко, а его трудно.
Фаина Раневская
Из письма Эсфире Ицкович
15 февраля, 1933 г.
Мое положение по-прежнему остается неопределенным. Ты представить не можешь, как я устала от этой неопределенности, от безделья и от безденежья. Уж лучше бы меня выгнали вон пинками, чем вот так мыкаться. Каждый день просыпаюсь с надеждой — вдруг сегодня получу роль, и каждый вечер засыпаю в полном разочаровании. Нет ничего. По-прежнему нет ничего. Мне даже замен не дают. Мне не указывают на дверь, воспитанные же люди, и, кроме того, я не совсем чужая, но в то же время делают все, чтобы я ушла сама. Я уже несколько раз собиралась сказать Таирову, что я ухожу, но в последний момент отказывалась от своего намерения. Духу не хватало. В голове начинала свербеть мысль — а вдруг завтра я получу роль? Столько ждала, почему бы не подождать еще немного?
А сколько можно ждать? Скажи мне, милая, как человек, далекий от закулисной жизни, — сколько, по-твоему, может ждать актриса, которой в театре не дают ролей? Год? Два? Десять лет? А как жить? А на что жить? Мне, как не занятой ни в одном спектакле, платят жалкие гроши. Мне милостыню подают, Фирочка, а не зарплату платят. Чтобы не сидеть на шее у моей доброй Павлы Леонтьевны, пытаюсь искать какие-то случайные заработки. Заработаю рубль, а подметок стопчу на три. Так и живу.
Актриса во мне медленно умирает от сознания собственной ненужности. Сцена — жизнь моя, и я отлучена от нее.
Фаина Раневская
Из дневника
Изабеллы Аллен-Фельдман
(родная сестра Фаины Раневской)
18 мая, 1962 г.
В отличие от сестры, у меня нет сильной воли. Моя воля настолько слаба, что можно считать, будто ее нет вовсе. Я никогда не могла (да и сейчас не могу) заставить себя делать что-то, чего мне не хочется делать. И непременно придумаю какую-нибудь отговорку в свое оправдание. На это ума хватает. Трудности пугают меня, неудачи огорчают, критика со стороны может довести меня до нервного срыва. Сестра совсем не такая. Ее можно критиковать, она только усмехнется и скажет: «Я же не Любка, чтобы всем нравиться».
Неудачи только раззадоривают ее, а трудностей она, кажется, вовсе не замечает. Слушая ее рассказы о Крыме, о Ташкенте, я понимаю, что никогда бы не смогла пережить и сотой доли того, что пережила моя сестра. Сестра же смеется и говорит, что когда-то она тоже думала, что нет беды хуже, чем жидкое варенье. Вспоминает, как брат угощал ее портвейном, украденным из кладовой. «Пока не попробуешь, не поймешь, сколько ты можешь выпить», — говорил он, наливая на донышко бокала какие-то считаные капли. Так и с невзгодами, считает она, пока не столкнешься с ними, не можешь понять, сколь многое ты в силах вынести. Не знаю. Благодарю судьбу за то, что она хранила меня от тяжелых испытаний. Создается впечатление, что все испытания, предназначенные нам обеим, выпали на долю моей несчастной сестры. Все мы несчастны. Да и можно ли, прожив достаточно долго, продолжать считать себя счастливым? Оглядываюсь по сторонам, перебираю в памяти знакомых и не вижу счастливых людей. У каждого свое горе, свой камень на душе.
Фаина Раневская
Вот что я хотела бы успеть перечитать:
Руссо — «Исповедь»,
Герцен — «Былое и думы»,
Толстой — «Война и мир»,
Вольтер — «Кандид»,
Сервантес — «Дон-Кихот».
Данте.
Всего Достоевского.
Фаина Раневская
«Я могла бы многое рассказать о Человеке Ахматовой, которая одарила меня своей дружбой, но я не делаю этого в печати. А вам скажу, как я примчалась к ней после «постановления» (Раневская имеет в виду постановление об исключении Ахматовой и Зощенко из членов Союза писателей).
Открыла дверь мне она сама. В доме никого не было – все разбежались. Не было и ничего съестного. Анна Андреевна лежала с закрытыми глазами, мы обе молчали. Я наблюдала, как менялась она цветом лица. Смертельная белизна, вдруг она делалась багрово красной, потом опять белой, как мел. Я подумала о том, как умело ее подготовили к инфаркту.
Несколько дней я ходила за ней, насильно кормила, потом стала выводить на улицу. Однажды она наклонилась ко мне со словами: «Скажите, зачем великой стране, изгнавшей Гитлера со всей его мощной техникой, зачем им понадобилось пройтись всеми танками по грудной клетке одной больной старухи?»
Фаина Раневская