Аналитика каналаMaxОткрытки

Всегда верь в лучшее! Мы приготовили открытки для Вас в наших группах. MAX Открытки, поздравления, подарки! Открытки с Добрым утро! Поздравляю с Днём рождения! Более 300 открыток. Вступайте в наши группы, не забудьте поздравить близких и друзей! НАШИ КАНАЛЫ: Идеи для дачи Моя любимая дача Дачные заготовки Открытки на праздники Открытки для любимых Красивые открытки и поздравления

прислушался: из его квартиры не доносилось ни звука. Либо дочь с женой окончательно разругались и сидят по комнатам, набираясь сил для нового раунда, либо помирились. Хотя вряд ли... Дед Веня открыл дверь своей квартиры, щелкнул выключателем и кивнул Владимиру: — Проходи на кухню. Чайку налью, а хочешь, чего покрепче. Владимир прошел на чистенькую кухоньку. Порядок у деда Вени был удивительный. Чашки в сушилке, стояли ручками в одну сторону, полотенчико у раковины — белоснежное, ножи вставлены в подставку по ранжиру — от большого к маленькому... На окнах занавески в цветочек. — Не удивляйся, просто моя Лида любила порядок. Очень давно это было... Но я все равно поддерживаю. Привык. Владимиру показалось, что в глазах старика блеснула влага, а может, это был просто блик от лампочки... Дед Веня торопливо отвернулся, открыл холодильник, достал бутылку, подернутую инеем, и банку с огурчиками. Затем водрузил на плиту чайник. Пошуршал в шкафчиках, накрывая на стол, и, наконец, посмотрел на Владимира: — Угощайся. А я тебе сейчас, если позволишь, историю расскажу. Может, пригодится. Да и вообще давно я с людьми по душам не разговаривал. Мне тоже полезно будет язык размять. Дед Веня куда-то ушел. Владимир плеснул из морозной бутылки в хрустальную рюмочку, пронзил вилкой огурец. Вернулся старик на кухню с альбомом. Старомодным, плюшевым, с золотой тисненой розочкой на бордовой обложке. — Знаю, что меня блаженным считают. Может, и правы люди. Я-то сам рад, что всего лишь слегка тронулся, а не буйно помешался. Были на то причины... — Начал свой рассказ дед Веня. Владимир внимательно слушал, забыв об огурце, наколотом на вилку. Женился Веня по большой любви, поссорившись с родителями, которые прочили ему в невесты дочь папиного коллеги-профессора. Но Веня и слушать не желал. Кроме Лидочки он, казалось, и не видел никого вокруг. Когда они поженились, обиженный отец заявил: — Крутись теперь, как хочешь! И на протекцию мою не рассчитывай. Дуй вместо института на завод. Тебе ведь семью кормить надо. Веня и пошел. Много они трудностей с Лидой пережили. Обо всех и не расскажешь. Только вот беда пришла, когда они уже зажили хорошей обеспеченной жизнью: получили квартиру, обставили, как смогли, родили сына Мишу. Именно тогда Лида как-то изменилась. — Веня, я хочу такую же стенку, как у Петровых. Надо достать! И чешский хрусталь, а еще ковер, цветной телевизор и путевку в Болгарию! А еще подружка предлагает импортный комбинезончик для Мишеньки. Цена, конечно, кусается. Но я хочу, чтобы у ребенка были красивые вещи. — Лида, ну неужели мы от всего этого барахла станем счастливей? — возмущался Вениамин. — Ну кто говорит о счастье? Это престиж! — отвечала Лида. Они стали ссориться. И однажды Веня не выдержал. — Все! Надоел твой вещизм! Ухожу! — Ну и катись! — Из глаз Лиды брызнули злые слезы, но она демонстративно распахнула дверь: — Уходи! Только ключи от машины оставь! Мы с Мишенькой поедем к морю, я уже и жилье нашла. По знакомству! — Да ты же ужасно водишь! Никуда я вас одних не пущу! — воспротивился было Веня. — А я не спрашиваю твоего разрешения! Веня смотрел на жену и не узнавал свою Лиду. «Что же с нами приключилось? — думал он. — Куда ушла любовь? Может, не поздно еще ее догнать, вернуть? Помириться, да и поехать всем вместе на это самое Лидино море». Он вгляделся в красное, злое лицо жены, пытаясь отыскать в нем черты той милой, нежной Лидочки... И не смог. — Ключи оставлю на тумбочке в прихожей. Он ушел жить к приятелю. Хотел наказать жену. Только вот оказался наказан сам. Да еще как наказан... Дед Веня открыл альбом, показал на черно-белую фотографию, с которой улыбалась молодая симпатичная женщина, держащая за руку задумчивого мальчишку лет шести. — Это их последняя фотография... — прошептал дед Веня, и горькая капля пробежала по его щеке, сорвалась и разбилась о черно-белое небо на старом снимке. — Ты понимаешь, если бы я только сделал шаг навстречу. Ведь что мне стоило: придушить свою

Как я от вас устал! — Вова! Она опять требует денег! А у меня свои планы! — Папа! Ну ты же обещал! «Да что же им опять от меня надо? Отдохнуть не дадут после работы», — устало подумал Владимир Иванович и накрыл голову подушкой. Не помогло! В комнату влетела сначала красная, злая жена, а за ней обиженная дочь. — И не делай вид, что ты спишь! — Лена отобрала у мужа спасительную подушку. — Пап, ну скажи ей! — взвыла с другой стороны кровати Катька и требовательно потрясла отца за плечо. Владимир вскочил. — Как же вы мне надоели! Обе! Я устал от вас! Он выбежал в коридор, схватил куртку, сунул ноги в кроссовки и выскочил из квартиры. Владимир Иванович вышел в морозный вечер, поежился и побрел по хрустящему снегу к скамейке. Снежинки падали на непокрытую голову, остужали мысли. «Уйти, что ли, от этих двоих! Пусть грызутся в одиночестве!» — размышлял он, прекрасно понимая, что идти ему особо некуда. Мать живет у черта на куличках, друзей нет. Так, приятели, да коллеги. Только и остается успокоиться, переждать, пока жена с дочкой закончат очередной скандал, и топать домой. А еще надеяться, что они его не доконают в ближайшее время. — Чего, Володя, опять твои женщины шумят? Владимир Иванович повернулся. «Тебя мне только не хватало!» — подумал он. Слева, постелив на заснеженную скамейку пакет, присаживался дед Веня. У его ног крутилась черно-белая дворняга Шпулька. Не то чтобы Владимир враждовал с дедом Веней, просто, как и большинство жильцов, считал его «немного не в себе». Жил старик в квартире напротив, вел себя тихо. Да и не с кем ему было шуметь. Дед Веня был одинок, как перст. Одиночество, конечно, не признак ненормальности, смущало соседей другое. Кроме своей Шпульки, дед Веня ни с кем не общался. Зато с ней вел долгие, душещипательные беседы. Об этом судачили всезнающие старушки у парадной. Да и сам Владимир частенько слышал, как сосед, выводя собаку из квартиры, спрашивал: — Ну что, Шпуля, куда сегодня пойдем? Потом делал паузу, словно выслушивал ответ и соглашался. — Права ты. Сто раз права. На пустыре и правда народу меньше. Туда сегодня и двинем. Безобидное чудачество, в общем-то. С самим Владимиром Ивановичем дед Веня до сегодняшнего вечера не разговаривал. Кивал при встрече и все. И вот вдруг решил побеседовать, выбрав для этого самое неподходящее время. Владимир сначала неопределенно пожал плечами, посмотрел на старика исподлобья, а потом спохватился: «Может, ему мои тетки своим бесконечным ором спать мешают! Надо бы поинтересоваться». — А что, слишком много шума от нас? — Хватает... — дед Веня мягко улыбнулся. — Да я не жалуюсь. Иногда ваш шум даже кстати. А то от тишины бывает выть хочется. Я почему с тобой заговорил: гляжу, сидишь, мерзнешь, злишься. Подумал: может, человеку собеседник нужен. От нас со Шпулькой не убудет. Владимир Иванович хотел было уже вежливо отказаться от непрошенного участия, но тут дедова дворняга ткнулась носом в его колени, махнула хвостом-бубликом и, как показалось Владимиру, улыбнулась. Словно подбадривала: «Не бойся, выговорись! Мой старик слушать умеет». И Владимир неожиданно для себя заговорил: — Да ничего особенного. Куча семей так живет. Сперва любовь неземная, потом быт, дети... Любовь куда-то уходит. И вот уже живут люди по инерции, связанные только совместными обязательствами, долгами, заботой об отпрысках. Жена из нежной феи превращается в жадную тетку. Которой, сколько бы ты ни работал, всегда не хватает денег. А потом и дети подрастают, тоже начинают права качать. Одной любви им мало. Нужно обеспечивать, покупать, спонсировать! Не жизнь, а какая-то постоянная гонка за материальным! Дед Веня внимательно слушал Владимира, а когда тот замолчал, предложил: — Знаешь, сосед, давай-ка ко мне переберемся. Во-первых, дома теплее, а во-вторых, кое-что хочу тебе показать! Владимир Иванович удивился, но спорить не стал. Мороз уже забрался под куртку и больно покусывал пальцы на ногах. Они поднялись на пятый этаж. Владимир Иванович

НАШИ КАНАЛЫ: Идеи для дачи Моя любимая дача Дачные заготовки Открытки на праздники Открытки для любимых Красивые открытки и поздравления

гордыню и подумать о главном. Она ведь и правда чудовищно водила машину, не справилась с управлением и... — еще две капли упали на фотографию. — А я ведь только о себе тогда думал: «Как я устал! Как мне все надоело! Хочу покоя!» Вселенная меня услышала и подарила покой, отняв жену и сына. Владимир Иванович молчал. Забытый огурец торчал на вилке... Рюмка осталась полной. — Сорок лет прошло. А я так и не смог себя простить, — дед Веня закрыл альбом, промокнул глаза рукавом. — Пробовал начать жизнь сначала. Были и женщины. Разные: симпатичные и просто красавицы. Только вот все они не были Лидой! Я оставил попытки склеить свою жизнь... Может, я, старый мухомор, зря к тебе лезу. Но просто вот, слушая ваши скандалы, невыносимо захотелось тебе сказать: «Не ссорьтесь вы из-за шелухи всякой! Ведь жизнь — тетка злая! Может сделать так, что вот решите однажды помириться, а уже поздно! И ничего не исправить. И прощения просить не у кого». — Неужели так больше никого и не смогли полюбить? — тихо спросил Владимир. — Почему же? — Дед Веня слабо улыбнулся и потрепал Шпульку по голове. — Вот ее полюбил! Когда уже совсем извелся и о смертном грехе подумывать начал, встретил ее, спасительницу, на улице. Замерзшую, тощую, грязную... Она на меня так посмотрела, что я понял: надо жить, хотя бы ради того, чтобы у этой бедолаги дом был. Так вот и спасли друг друга. Иди, Шпуля, я тебя угощу. Дед Веня встал и полез в шкафчик, чтобы покормить собаку, а Владимир Иванович задумался: «Прав старик! Тысячу раз прав! Мы ведь с Ленкой тоже влюблены были друг в друга, как сумасшедшие... А потом, куда что делось? Быт, говорят, сожрал. Так не сам ведь сожрал! Это мы ему свою любовь добровольно скормили!» Владимир отодвинул так и не тронутую рюмку, встал из-за стола. — Уже уходишь? — спросил дед Веня. — Пора мне. Может, девчонки еще не спят... И спасибо вам! Тот только кивнул: — Удачи тебе, Володя. Владимир Иванович вошел в квартиру. С кухни доносились голоса. — Мама, ну не переживай ты так! Вернется папа. — Эх, Катя, довели мы человека своими склоками! Владимир Иванович остановился, прислушался. — Мам, ну чего ты, не плачь... Ну давай постараемся больше не ссориться. — Катин голос тоже начал подрагивать. Больше ждать Владимир не стал, вошел на кухню, обнял жену и дочь. — Хорошее какое предложение! А еще можно взять отпуск и махнуть куда-нибудь втроем! Вспомним, что мы семья, пообщаемся! — предложил он. Лена вытерла глаза рукавом и улыбнулась в ответ: — Неожиданно... Чего это ты вдруг? — Просто сегодня увидел наше возможное будущее. И мне стало страшно... — Владимир поежился. — В общем, давайте жить и любить друг друга, пока не поздно. А еще можно собаку из приюта взять! Собаки они такие — жизнь краше делают. *** Нет, сразу их семья не превратилась в образцово-показательную. Бывают и ссоры, но они очень стараются поскорее помириться. Собаку пока не завели. Эта веха еще впереди. Владимир Иванович после памятного вечера стал частенько навещать одинокого соседа. Они разговаривают, а черно-белая Шпулька лежит под столом и тихонько радуется. Давненько у ее хозяина не было двуногого приятеля. А ведь человеку одному плохо, какая бы замечательная собака его ни опекала. Алена С НАШИ КАНАЛЫ: Идеи для дачи Моя любимая дача Дачные заготовки Открытки на праздники Открытки для любимых Красивые открытки и поздравления

надеясь, что хоть у бабушки пробудятся какие-то чувства. Чувства пробудились, но от этого стало только хуже. Женщина смотрела на малыша на руках у заведующей и, рыдая навзрыд, причитала, какой хорошенький. Она бы его с радостью взяла. Но что она может сделать? Муж запретил, дочка не хочет. Маленькая женщина достала новый платочек и еще горше зарыдала. Заведующая произнесла только: «М-да» и велела медсестре напоить женщину валерьянкой, ворча, что из-за этих дурищ в отделении скоро кончатся запасы успокоительного. Она сходила к главному врачу, всё рассказала и сообщила, что намерена пока держать ребенка в отделении. Главный раньше был хорошим педиатром. Увидев малыша, он расплылся в улыбке и спросил, чем мальчика кормят. Такой крепыш, такой бутуз — просто пончик. Так к малышу это имя и приклеилось. Пребывание Пончика затянулось на несколько месяцев. Сначала уговаривали мать ребенка. Она несколько раз приходила, даже играла с ним. Сообщила, что копит деньги на билет, якобы вычислила, где находится ее парень. А пока ей делать все равно нечего, она может и приходить. Казалось, что она привыкает к малышу. Он ей тоже радовался и со временем начал узнавать. Мать ее тоже приходила, охотно возилась с малышом и играла, только, уходя, всегда плакала. Извинялась за дочку, говорила, что та любит своего парня, как ненормальная. Заведующая говорила, что это не любовь, а похоть. Все шло как-то не так. Мать и бабушка приходили, заявление не писали, но и дитя не забирали. Заведующая решила поговорить с ними о ребенке серьезно и сурово, как тут он заболел и очень тяжело. Все переживали, а ординаторша Маша, как только была возможность, сразу бежала к нему. Пончик лежал потный, мокрые волосики прилипли к влажному лобику. Он потерял в весе и стал слабенький, и Маша без устали носила его на руках, приговаривая, что он уже никакой не пончик, а, скорее, блинчик. Но мальчика выходили, он снова набрал вес и стал прежним Пончиком — любимцем всего отделения. Больше всех он радовался Маше, она всегда носила яркие коралловые бусы, а он, сидя на руках и пыхтя, пытался до них добраться и укусить. И когда ему удавалось это сделать, то он заливался довольным смехом. Надо сказать, что оба были счастливы от этой игры. Но в один из дней этой идиллии пришел конец. Девица случайно узнала, её парень на ком-то женился. Она пришла в исступление и в ярости кричала, что все вокруг это специально подстроили, чтобы их разлучить. Она ненавидит всех, а больше всего ненавидит этого ребенка. Если бы его не было, она бы сейчас была с Андреем, и они были бы счастливы. Она видеть этого ребенка больше не хочет. Сейчас же отнесет заявление об отказе, и пусть его отправят в детский дом. А она все равно поедет к Андрею, она уговорит его, он бросит эту дрянь и женится на ней. Она искренне верила в придуманную иллюзию. Только последствия этой иллюзии были реальными — она написала заявление об отказе от ребенка. Принесла его главному врачу и положила на стол. Потом, ничего не говоря, развернулась и ушла. И всё! Главный вызвал к себе заведующую. Когда она вернулась, мрачная и злая, то хмуро сказала: — Всё! Написала заявление. Главный велел оформлять бумаги в дом малютки. Ну что теперь поделаешь? Будем оформлять. Молоденькая ординаторша заплакала. Заведующая села за стол, сняла очки и долго протирала их, что-то бубня себе под нос. Все знали, что если суровая заведующая протирает очки, значит, нервничает. А бывало еще, когда чувства ее совсем переполняли, так она от переживаний терла их полой халата. Она так пыталась скрыть слезы. Но такое случалось крайне редко — женщиной она была строгой. В этот момент Пончик радостно резвился в своей кроватке. К нему в палату пришла медсестра, а он всегда был в восторге, когда к нему кто-то заходил. Медсестра, делая привычно свое дело, агукала ему, а он, счастливый, взвизгивал в ответ, энергично дрыгая ручками и ножками. Вдруг он замер, как будто прислушался или задумался, а потом вдруг притих.

провалялась спиной вверх, а на спине, ногах и даже местами на лице остались тонкие белые следы на всю жизнь. Вот тогда-то и стала Нюрка немой…Или точнее просто получила это прозвище, так как молчала буквально на все попытки ее разговорить. А тетка что? Ей и хорошо, молчит девка, да работает, а это главное. Люди быстро привыкли к молчаливой покорности девчонки, и каждый считал свои долгом обругать, толкнуть, переложить на худенькие плечи Нюрки свою работу или обязанности. Нюрка терпела, не защищаясь никак, только смотрела на обидчика своими голубыми глазищами, плакала…и молчала… Молчала, когда тетка выгодно выдала ее замуж в пятнадцать лет. А что? Кому помешает молчаливая бесплатная работница в доме? Молчала, когда ее обижала свекровь. Когда началась война, и муж ушел на фронт тоже молчала… Молчала, даже когда рожала своего единственного сына Васю, Василька….которого любила больше жизни. Кричала она в голос лишь однажды, когда забирали сына у нее, по обвинению в нарушении закона тех лет. Как так вышло? Их далекой сибирской деревни не коснулась война, люди все так же работали, сажали пшеницу, что шла потом практически вся в сторону фронта. Колхозное поле было совсем рядом с пустым огородом Нюркиной свекрови. Вот только руку протяни и можно собрать помятые, втоптанные в грязь, колоски пшеницы. Вот Нюрка-то и протянула руку, собрала горсть колосков, чтобы сделать тюрю. А как на грех нашлись люди, что увидели, что сообщили. Нюрке дали десять лет заключения, свекровь заниматься с Васильком отказалась категорически, и малыша из рук матери забрали в детский дом. Как кричала тогда Нюрка, как плакала, как умоляла… Люди молча стояли, смотрели на бьющуюся в горе мать и отводили глаза… Нюрка была сломлена совершенно. И опять замолчала. Все стало как раньше, лишь в голубых ее глазах стало чуть меньше жизни и тепла. Когда Нюрку отпустили по случаю перемен в стране, она тоже молчала. Не оплакивала она прошлое, не плакала и от радости, что наконец-то она эту свободу получила обратно. Идти Нюрке было некуда и она вернулась в домик свекрови. Больная полу-парализованная женщина жила одна. Сын ее и Нюркин муж после войны, в Польше, познакомился с женщиной и решил начать новую жизнь, в которой места больной матери не было, как и жене с тяжелой судьбой. Женщина так же молча, как и раньше впряглась в привычную работу, мыла, варила, пахала огород, обихаживала свекровь до самой ее кончины. Благодарности Нюрка за это не получала, лишь упреки и недовольство больной женщины, которая именно Нюрку винила во всем: и в своей болезни, и в том, что сын ее уехал… И вот прошли годы, Немая Нюрка тихо доживала свой век в одиночестве. Замуж она больше не вышла и детей не родила. Копалась по-тихому в огородике, вела скромное хозяйство из одной козочки да десятка кур… В то утро, с которого и начинается наш рассказ, Нюрка в очередной раз выслушала недовольство от своей соседки Матвеевны за то, что через дырявый забор ее куры забрели в чужой огород и что-то там поклевали… Молча и виновато посмотрев на соседку, Нюрка собиралась было уже вернуться в дом, вынести Матвеевне крынку молока, чтобы та не обижалась, но тут, заваливаясь в ямы на центральной дороге Тарасовки, показался огромный черный автомобиль. Что приехал кто-то важный было ясно сразу, и Матвеевна, позабыв про молоко, побежала оповещать соседей. В их заброшенные места редко кто-либо приезжал, и каждый раз это было значительное событие. Нюрка осталась стоять у ворот, с любопытством глядя, куда же поедет дорогая машина. Джип медленно подъехал и нерешительно остановился у Нюркиных ворот. Открылась дверца, вышел мужчина лет шестидесяти, седой, представительный, спортивной комплекции. Сняв очки он, минуту постояв, всматривался вдаль вдоль улицы, а затем подошел к Нюрке. Сначала женщина не поняла, что ему надо от нее и молча слушала… А мужчина все спрашивал и спрашивал, называя знакомые Нюрке имена, и до нее постепенно стало доходить… «Васенька, Василечек

С Петром они встретились однажды на городском рынке: Bарька покупала яблоки... Cтатная, широкоплечая, с нежным румянцем на щеках, в голубом шелковом платье. Снисходительно разрешила нести ему свои тяжёлые сумки сначала до пристанционного кафе, где он угощал её кофе с пирожным, а потом до рейсового автобуса, на котором уезжала в родную деревню. После смерти матери Bарька жила одна, дом содержала в идеальном порядке, скотину не заводила, работала почтальоном. Из живого, в память о матушке, остались две герани, что с весны до осени цвели ярко-розовым, махровым. Варька их холила, любила, берегла и каждое утро целовала в округлые листочки. Hаивная и неискушенная, она верила слащавым речам Петра, который приезжал к ней с букетиком хризантем каждое воскресенье. Зимой вышла за него замуж и переехала в город с цветочными горшками и двумя платьями в корзинке. Третье платье, то самое, голубое, было на ней. Плюс шубка искусственная, да сапоги на сплошной подошве, чтобы легче было километры наматывать с тяжёлой почтовой сумкой на плече. Pаботать пошла опять же почтальоном. Просыпалась она рано, спешила на кухню готовить завтрак для мужа. Иногда, умываясь, внимательно разглядывала себя в зеркало: лицо круглое, с веснушками на носу, глаза серо-голубые, коса темных волос до пояса. Неужто и вправду любит меня такую, думала Варька, вроде не красавица. А то, что сам Петруша не Ален Делон и росточком ее пониже будет, и в плечах поуже, и возрастом на пятнадцать лет постарше, так это ничего. Вот правда в весе, на Варькиной стряпне прибавил, с этим не поспоришь: тут тебе и тёплые плюшки на завтрак и наваристые борщи на обед, и пухлые котлетки на ужин. В гости стала заходить соседка Hина, вернувшаяся из больших городов под крыло старой бабки. То одно дайте, то другим поделитесь. Варька, добрая душа, чаем её поила, лучшие пирожки для неё выбирала, деньги в долг давала. Сдружились, будто сёстры. Только вот соседка была женщиной одинокой и симпатичной, пахло от неё чем-то восточно-пряным, в кимоно ярких ходила, при макияже. И хотелось ей тепла и внимания мужского. Любви хотелось. Вот Варька и застала её с мужем в собственной постели среди бела дня. Свой шёлковый халатик Нина надевала неторопливо, глаза не прятала. Любовь у нас, говорит, давно уже, а ты, выходит, тут лишняя, просто бесплатная домработница. Потом помолчала, усмехнулась и добавила: деревня, только борщи и умеешь варить. Муж на коленях за Варькой ползал, ноги ей пытался целовать и прощения просил, пока она по дому металась и вещи собирала, то и дело об него спотыкаясь. Да что там собирать-то было, кот наплакал, два платья, пара лодочек, купленных на первую зарплату, да два горшка с гераньками. Из того, что после свадьбы уже куплено было, ничегошеньки не взяла - всё оставила. Знала мелочность мужа и понимала, что когда остынет, счёт предъявит за каждую пуговицу. Успела на последний автобус до соседнего села. А там пешком уйду, решила Варька, всего четыре километра. На полпути, когда уставшее красное солнце уже уходило на покой в густой еловый лес, догнала легковая машина. Водитель, рыжеволосый молодой мужчина, гостеприимно распахнул для неё дверцу, помог устроить корзину с цветочными горшками на заднем сиденье. В салоне было тепло, чисто, пахло имбирным пряником. Такой ароматизатор, наверное, подумала она. Варька согрелась, потянуло в сон, даже на душе стало легче. Так бы ехать далеко-далеко и никого больше не видеть, ничего не слышать и не знать, мечтала она. Водитель представился Mихаилом, фермер-овощевод. Когда заехали в деревню, молча показала где остановиться, сухо поблагодарила и вышла из тёплой машины. Bечером в деревне тихо. За выгоревшими на солнце ситцевыми занавесками хозяйки заваривают чай, нарезают крупными кусками брусничный пирог, посыпают укропом горячую, рассыпчатую картошку. В доме, не раздеваясь, Варька прошла к комоду, выдвинула верхний ящичек, достала аптечку: мать принимала на ночь снотворное, должно же что-то

Медсестра, которая была с ним в палате, божилась, что так и было. Она подошла к нему проверить, что случилось, и тут он посмотрел на нее. Она не знала, как объяснить, что было в этих маленьких светлых глазенках, но она почувствовала, как что-то заныло у нее в груди, и слезы сами покатились по щекам. Ребенок смотрел на нее, а она плакала. Она не знала, что произошло и почему она плачет. Это потом она узнала, что это случилось в тот момент, когда его мать писала отказную. Она рассказывала об этом, заливаясь слезами, а заведующая сердито буркнула, что нечего ерунду городить. Выдумают всякий вздор, а потом разводят сырость. Всё это глупые сказки, ничего эти младенцы не знают. Суеверие это всё, просто так совпало. Брошенные дети всегда знают о том, что от них отказались. Чувствуют ли они сами или ангелы им шепчут на ухо печальные вести, но они затихают. Как будто стараются с этого мгновения стать незаметными, не мешать никому, не беспокоить. Они словно знают, что скоро мир постарается от них избавиться, стыдливо запихнув в серое унылое заведение. Надо стать тихим и неприметным — ты же никому не нужен. Никому во всем огромном мире. И неважно: голоден ли ты, горячий ли у тебя лобик. Никто не станет читать тебе сказку на ночь, не укроет одеяльцем. Мир к тебе безразличен — он тебя не замечает. Мудрые брошенные дети знают об этом, и их щенячий взгляд полон безысходности. Немилосердный мир, он слишком одаривает одних и всё забирает у других. А бедное дитя будет пытаться долгие годы понять, почему его отвергли, чем он плох, что он сделал не так? Но нет ответов на эти вопросы. Равнодушный мир отверг тебя бездумно и бессмысленно. Так получилось. Ты тут ни при чем. Но ты пока не знаешь об этом, поэтому будешь долго страдать, моё невинное дитя. Страдать за чужие подлости и ошибки. Расплачиваться за равнодушие и эгоизм других. Но у тебя есть надежда. Надежда, что тебе повезет, что случай поможет тебе и мир обратит внимание на тебя. В этом бессердечном мире есть добро, только не так много, но оно есть. Ты верь, дитя моё, ты жди и верь. С того дня мальчик тихо лежал в кроватке, он перестал играть, не улыбался в ответ. На все попытки его развеселить просто смотрел в глаза, невыносимо серьезно. Маша безуспешно пыталась его расшевелить: — Пончик, может быть, ты на ручки хочешь? Ну, давай, пойдем на ручки. Смотри, у меня бусы есть, давай поиграем? Она протягивала к нему руки, ободряюще улыбалась, надеясь, что и он протянет, как обычно, руки к ней. Но он отстраненно смотрел на нее — даже не шевелился. Она возвращалась обратно и плакала. Но однажды она сорвалась и закричала: — Мы же его предаем, понимаете, предаем. Сначала эти сволочи, а теперь мы! Он же не виноват, что его угораздило у этих гадов родиться! Ненавижу! Она сидела на диване, уткнувшись головой в колени, и даже не плакала, а как-то жалобно подвывала. Заведующая встала из-за своего стола, подошла и села рядом. Она гладила ее по плечам и говорила: — Детонька, я сама не знаю, что делать. Мне жалко Пончика, ты себе не представляешь, как жалко. Ох ты, Господи! Что за работа такая? — А я не буду сидеть и ждать, я буду действовать. — Ну, тогда и не сиди, — рассердилась заведующая. — А то сидит она тут, воет. Вон халат мне весь замочила. Действовать, значит, так тому и быть. Только не говори мне, что ты собралась его усыновить. Да тебе его и не дадут. Живешь в общаге — раз. Мужа нет — два. Так что даже слушать не хочу. Это эмоциональный порыв. Знаешь, сколько за мою жизнь у меня этих Пончиков было? И не сосчитать, прости Господи, так что давай договоримся. Мы дадим тебе время, а ты ищи ему родителей. Хороших родителей. Вот так, детонька. Прекращай тут сырость и бегом искать. И Маша начала искать Пончику родителей — самых лучших на свете. Она делала всё настолько искреннее и страстно, что этой историей прониклись даже сотрудницы в районо. Но, очевидно, ангелы бывают не только на небе, хоть в этом Пончику повезло. Но и сам малыш ей помогал,

Все звали ее Немой Нюркой. Звали совершенно без всякого злого умысла или желания как-то обидеть эту старую тихую женщину. Просто так привыкли. И никто из последних нескольких десятков жителей почти исчезнувшей деревеньки Тарасовки совершенно не задумывался почему у женщины такое странное прозвище. Ведь Нюрка была вовсе не немая, голос у нее был. Пусть робкий и тихий, как шелест листьев на ветру, но он был. Правда слышали то, как баба Нюра разговаривает односельчане крайне редко. К этому все привыкли, научившись читать все эмоции и мысли бабули по огромным, выцветшим голубым глазам и морщинистому лицу. Так что Немой ее прозвали всего лишь за молчаливость. Сколько таких одиноких старушек доживают свой век в забытых людьми, вросших в землю деревеньках. Никто не знает, сколько им лет, никто не замечает, когда заканчивается их век. Даже соседи за их спиной не сплетничают. Таких просто не замечают, как часть окружающего пейзажа. Так и наша Немая Нюрка дожила бы свои годы и тихо ушла, оставив после себя лишь никому не нужную опустевшую избушку да заброшенный холмик на погосте… Если бы в один день не случилось удивительное, по меркам села, событие. К Нюрке приехал на дорогой машине представительного вида пожилой мужчина. Они долго о чем-то говорили, стоя у калитки. Точнее мужчина говорил, а Немая Нюрка молча слушала, вглядываясь подслеповатыми глазами в лицо незнакомца. А потом опустилась на землю, прямо там где стояла и закричала так громко, что из домов повысыпало все оставшееся население Тарасовки… Родилась Нюрочка в этой же деревне в далеких предвоенных годах. В деревне был крупнейший колхоз на области, и жили там и работали все на одинаковых правах. Денег за трудодни не платили, документов у колхозников не было, жили все бедно и голодно. Нюрочка была второй в семье с шестью детьми и старшей дочерью. Ей было двенадцать, когда чахотка забрала ее отца. Заболел, а кто ж тогда отпускал на больничные? Так и выходил в поле пасти скот до последнего, утирая бледное лицо с испариной рукавом грязной потной рубахи. Там в итоге и остался лежать на бесконечных колхозных полях. Нюрочка очень любила своего отца, был он тихим и незлобивым, жену и детей не обижал, малышей тетешкал, делал им игрушки из чурбачков и глиняные свистульки. Когда отца не стало, Нюрка слегла от горя и почти двое суток плакала навзрыд, отказываясь от еды. Мать поначалу тоже плакала вместе с ней, понимая, что ей теперь предстоит тянуть всех детей одной. Она терпеливо ждала, когда дочь успокоиться, жалела, уговаривала… А после строго наказала Нюрку и отправила на работу. Да, в свои двенадцать лет девочка умела совершенно все, что положено уметь взрослой женщине, да еще и работала все лето наравне с матерью на колхоз. Лишь зимой ей позволялось ходить в школу, да и то, пока был жив отец. После же зимой она помогала матери с младшими детьми, готовила да убиралась по дому. Была Нюра совершенно не в отца — бойкая и дерзкая на язык, не раз селяне видели, как мать гнала ее прутиной вдоль дороги за очередные проделки. Наступили голодные 30-е годы, жить стало совсем тяжело. Семье Нюрочки еще повезло, так как в доме имелась коза, молоко которой можно было выменивать соседям на картошку или забеливать жидкую кашу из отрубей. Жить было можно, пока кто-то из соседей не погубил козу-кормилицу. Нюрка на всю жизнь запомнила, как плакала тогда мать. Пожалуй даже по покойному мужу она так не убивалась… Не стало одним за другим трех младших братиков Нюрки, потом следом за ними ушла и мать. Нюркину восьмилетнюю сестренку взяли в приживалки и няньки в соседнюю деревеньку. Брат побыл какое-то время, а потом как был, без документов, собрав жидкую котомку, ушел искать работу, да так и исчез без вести… Нюрка была пристроена им к троюродной тетке. Вот тут то и началась ее взрослая жизнь… Привыкшая к долготерпению матери, девочка попыталась как-то в ответ на теткину грубость ответить бойко как всегда, но была жестко наказана, после чего неделю