Аналитика каналаMaxОткрытки

стала весceлее, в домe появились нoвые шторы на окошках, сынoк ходил в caдик, и был кoпией мамы. Нина Петровна инoгда сидела в няньках с Виталиком, а он звaл её бабушкой. Петя приeзжал к матери и всегда привoзил Виталику новые игpyшки. Они встречались с Алёнoй у матери, пили чай, вспoминали детство, юность и ни слова не говорили о неудачном замужестве Алёны. Слoвнo и не было этих четыpex лет в её жизни. Пeтя стал чaще приезжать к матери. И привычным вопросом уже у него было: - Алёнка дaвно приходила? А Витaлька у тебя сегодня? - Сынoк, ты бы сначала для приличия про моё здoровье спpocил… - улыбалась мaть. - Извини, мaм… Кaк ты? – спрашивал Петя и сам посматривал в окно. - Да лaдно, не майся. Уж иди, сходи. Она выходная, дома. Тоже, небось ждёт. Хвaтит вам в кошки-мышки игpaть. Все уже давно шeпчутся о вас. Иди уж… - Вечно у нас так, - зacмеялся Петька, - не успеешь пoдумать, а люди уже и сoсватaют. Он подошёл к матери и вдpуг обнял её. - Что ты, сынoк? - удивилась мaть. - Спасибо тебе, мам. Ты такaя… всё понимаешь. И всё принимаешь как есть. Спacибо. Нина Петрoвна перекрестила сына и пошла к иконке. А Петя уже выбежал на крыльцо. Потом вeрнулся в сени и вытащил из пакета букет белых хризантeм. Никого не cтыдясь, он пошёл к дому Алёны. «Шепчутся они. Ох, уж эти бабы… То ли ещё будет. Я вам покажу как шептаться…» Он пoдходил к знакомому с детства крылечку, не зная, что Алёнка, затаив дыхание, стоит в тёмнoй комнате и смoтрит через тюль как он нecёт ей цвeты… Еленa Шалaмоновa НАШИ КАНАЛЫ: Идеи для дачи Моя любимая дача Дачные заготовки Открытки на праздники Открытки для любимых Красивые открытки и поздравления

остаётся с тобой, когда ты лежишь на холодном полу. Иногда самая преданная душа не говорит на твоём языке, не носит твою фамилию, ходит на четырёх лапах и кричит до тех пор, пока кто-то не откроет дверь... Георгий Жарков. НАШИ КАНАЛЫ: Идеи для дачи Моя любимая дача Дачные заготовки Открытки на праздники Открытки для любимых Красивые открытки и поздравления

глядя?! - крикнула Марья, перепугавшись. - Сейчас, мам! Я мигом! - донеслось из темноты. Я вышла на крыльцо посмотреть. Вижу: бежит наш жених в палисадник свой. А там у Марьи под окном куст поздних осенних хризантем-«дубков» цветет. Знаете, такие густые, бордовые цветы. Их уж первым морозцем прихватило, еще редким снежком припорошило, а они всё равно стоят, не сдаются, терпким осенним холодком пахнут. Мишка подошел, аккуратно, чтобы не стрясти снежок, отломил самый красивый, самый пушистый цветок. Спрятал его за пазуху, под телогрейку, чтоб не заморозить окончательно, и быстрым шагом направился к калитке. Я, грешным делом, накинула свой тулупчик поверх халата, да и пошла следом, к забору. Софьин дом через три дома от Марьиного стоит. Подошла я, смотрю. В Софьиной избе только одно окошко светилось теплым, желтым светом. Мишка пробрался тихонько под окно. Заглянул. Сидит наша невеста перед зеркалом стареньким, что на стене висит. На плечах шаль пуховая белая, волосы длинные, русые распущены. Она их расчесывает, а сама поет что-то тихо-тихо, только губы шевелятся. Лицо спокойное, светлое. Мишка стоял под окном и дышать боялся. Смотрел на нее так, словно святыню какую увидел. А потом легонько костяшками пальцев по стеклу постучал. Тук-тук. Софья вздрогнула, обернулась. Увидела в темноте за окном лицо суженого - ахнула, всплеснула руками. Ведь нельзя же, примета плохая! Подбежала к окну, задвижку щеколды открыла, распахнула створку. В лицо ей морозный пар ударил. - Миша! Ты с ума сошел? - шепчет она, а сама от радости светится. - Зачем пришел-то? Нельзя нам до завтра видеться! А Мишка ничего не ответил. Он молча достал из-за пазухи цветок - тот самый осенний «дубок» с пушинками первого снега. Протянул ей прямо в открытое окно. Софья цветок взяла бережно, обеими руками. Посмотрела на бордовые лепестки, потом на Мишку. И всё поняла без слов. - Держи, Софьюшка, - голос у Мишки хриплый, от нежности дрожит. - Видишь, мороз её бьет, а она всё цветет, не ломается. Так и любовь наша выстоит. Никому тебя не отдам. Софья прижала цветок к груди. Глаза у нее на мокром месте, но улыбается. - Занавесочки-то задерни, невеста, - добавил Мишка глухо, не отрывая от нее взгляда. - А то видать всё с улицы. Нечего на мою жену чужим людям заглядываться. Он сам протянул руку и притворил створку окна. Постоял еще минутку, глядя, как Софья послушно задернула старенькие ситцевые занавески, отрезая их маленький мир от холодной ночи. А потом повернулся и зашагал домой. Шаг твердый, уверенный. Шаг хозяина своей судьбы. Я вернулась в Марьин дом быстрее него. Захожу в кухню - там бабоньки уже пельмени лепить заканчивают. Марья сидит у печи, лицо еще бледное, но дышит ровно. Я села рядом, обняла её за плечи. - Ну что, подруга? - говорю тихонько. - Выдохнула? Марья кивнула молча, прижалась головой к моему плечу. Свадьба на следующий день пела и плясала так, что в соседней деревне слышно было. Софья сидела во главе стола румяная, счастливая. А в центре стола, в граненом кувшине, стоял тот самый бордовый осенний цветок. И для всех гостей это было просто украшение. И только мы втроем - я, Марья да Мишка - знали, какая цена у этого цветка. Вот и думай потом, что в человеке сильнее - кровь дурная или сердце верное? А вы как считаете, дорогие мои? Можно ли верить, что человек способен не повторить ошибок своих родителей? Ваша Валентина Семёновна НАШИ КАНАЛЫ: Идеи для дачи Моя любимая дача Дачные заготовки Открытки на праздники Открытки для любимых Красивые открытки и поздравления

два и было ... К нему подскочила сноха Зина, а он все хрипел и плакал, захлебываясь в своем горе... И, глядя на него, хором заревели в голос бабоньки. По своим убитым, по потерянным в этой войне ... И только тетка Вера не ревела, утирала нос кончиками платка и приговаривала: – А мой Андрейка вернётся. Вернётся Андрейка ... Он ведь уж под Берлином был. Вернётся он... – Вернётся, вернётся, тёть Вер. Мы завтра же письмо напишем. Я сама к вам прибегу. И напишем, – кивала Лиза. А потом посмотрела на плачущих, причитающих и кричащих соседей. Переглянулась с подругой Катериной. – А ну! – топнула ногой, – Победу же встречаем, товарищи! Пал Саныч, проснись ты...,· толкнула хмурого гармониста. И запритопывали они с Катериной, запели частушки: – Сорвала и сорвала Чёрную смородину. Милый мой теперь на фронте Защищает Родину! У-ух... – Гори, бор, гори, сырой, Гори, гора--гориночка! Гори, немецкая земля! Вернися, ягодиночка! Все плакали, а плача, улыбались. Расходились усталые. Лиза загнала мальчишек в дом, остановилась у своей калитки. Майское солнце пряталось за горизонт, унося за собой восторженность дня. Победа. Вот и дождались, – думала Лиза уже спокойно. Она посмотрела вдаль. По деревенской дороге к своему дому в закатном солнце шла маленькая женщина в синем платке. Мать, которая будет ждать ... Наталья Павлинова, Рассеянный хореограф НАШИ КАНАЛЫ: Идеи для дачи Моя любимая дача Дачные заготовки Открытки на праздники Открытки для любимых Красивые открытки и поздравления

– Вернётся мой Андрейка. – Тёть Вер, некогда мне ща. Совсем некогда. Потом как-нибудь напишем. Соседку тетю Веру Лиза увидела с крыльца. Она стояла у дороги, спрятав уработанные руки под передник, надетый поверх теплой кофты, смотрела на их окна. Маленькая, сухонькая, в синем платке, повязанном назад ... Услышала Лизу, рукой махнула, кивнула, и мелко зашагала к своей избе. Тихая, молчаливая. Ее руки бережно держали письмо сына с адресом. Последнее... Тётке Вере пару месяцев назад пришло извещение – единственный сын пропал без вести. А она не верила. Ведь войне-то скоро конец. Уж последнее письмо Андрюшки из Германии было, из городка на речке Шпрее. Так и писал – "Течет тут такая речка, шпрехает". Тетке Вере письма читала Лиза. И отвечала она же. Сама Вера была безграмотной. Она приходила, тихонько садилась на край табуретки. Диктовала медленно: – Здравствуй милый мой Андрюша. Пишет тебе мама твоя Вера. Ты, небось, думаешь, как там дома? А дома хорошо. Вот костюм твой шерстяной вчера на улицу вешала... А когда получила Вера извещение, Лиза писала письма командованию: просила уточнить – не нашелся ли Андрей Никитин? Теперь Вера ходила к Лизе часто. Лиза писала, а тетка Вера носила письма на почту. – Погиб ведь ее Андрей, мам. Наверняка, погиб, – когда визиты эти участились, раздражалась Лиза. – Может и погиб, а может ... Ты только ей этого не говори. Ждёт ведь. И всю жизнь свою ждать будет. Хуже нет, когда вот так. Страшно и сказать: уж лучше похоронка. – Как у нас, да? На папу... – Так у половины села. Вместе горе понесем. Уж скорей бы конец войне этой проклятущей! Мать больше лежала, ноги ее отказывали. С трудом, по стеночке, на двор да обратно. А Лиза все мечтала маму вылечить. – Вот кончится война, и вылечим тебя, – она была уверена. Лизе шел семнадцатый год, но она давно уж считала себя взрослой. Война способствовала. Жили они под разорённым Сталинградом. Почти полгода война перекатывалась через них, жгла, рушила, убивала. А теперь она догорала в далёкой Германии. Уже три года Лиза работала. Во время бомбёжек уходили они от немцев, пытались эвакуироваться, но так и не ушли. У матери опухли ноги. И на Лизином иждивении, считай, теперь была и мать, и двое братишек. А как только их село освободили, вернулись они домой. Везли мать на телеге. Дом был цел. Разворован, но цел. Это ли не счастье? Вот только голод никак не кончался, а весенний день, известно – год кормит. Дел было невпроворот. Победу ждали каждый день. Сегодня – нет, значит – завтра будет. Вот-вот возьмут Берлин. И тогда ... Что будет тогда, не знал никто, но все ждали. Сейчас, с пробуждением весны, все занимались хозяйством, искали семена. Жило в воздухе что-то предвещающие большое счастье. Не суетился разве что дед Савелий Лепунов. Он сидел на скамье у соседнего двора, опершись на клюку. Был он совсем немощный, сдал после похоронок на двоих сыновей. Сноха его Зинаида, разводила руками: – Я провыла два дня, да и дальше ... , – она махнула рукой на сарай, на хозяйство, – А он ведь не слезинки не выронил. Похоронки прочитал, в комод убрал, и молчит всё, молчит. Чахнуть начал. Беда-а ... В этот день, вернее ночь, Лиза дежурила в правлении. Хоть Михаил Петрович, председатель, по весне никуда из правления не уходил, считай, жил тут. Всё равно назначили дежурство. – Ты не спи сегодня, Лизавета, – говорил председатель, растирая спину, – Говорят, в городе связь готовят для правительственного сообщения. Не будем спать ... Но как не спать? Лиза силилась, но всё же уснула на высоком дерматиновом диване под своей фуфайкой, а Петрович, похрапывая, – у печки на скамье, на мягкой перине, которую принесла ему жена. Болела у председателя спина. Ещё только рассвело. Самый крепкий сон прервал резкий звонок. Лиза подскочила, не сразу сообразив – что это трезвонит, а когда сообразила, схватила трубку. В трубке что-то поскрипело, а потом, как будто издали, донесся мужской голос: – Победа! Победа! Слышите ли?

6 часов я лежал без сознания на холодном полу в ванной. Пока мои дети писали мне сообщения, объясняя, почему не могут приехать, мой кот спасал мне жизнь. Меня зовут Павел. Всё началось во вторник перед Рождеством. На улице было сыро и серо, а дома отопление едва грело. Я сидел в кресле с телефоном в руках и ждал сообщение в семейном чате, надеясь увидеть слово "еду". — Прости, пап, — написал мой сын Андрей. — Мы у родителей жены на праздниках. Созвонимся 24 декабря, хорошо? Чуть позже пришло сообщение от дочери Ирины: — Папа, я завалена работой, не могу вырваться. Может, после праздников? Я выключил экран и посмотрел на кресло напротив. Там сидел Пино — мой четырёхлетний мейн-кун. Огромное рыжее облако с видом молчаливого короля. Он смотрел на меня своими медовыми глазами, будто чувствовал моё разочарование и ту одиночество, которое приходится глотать молча. — Ну что ж, будем вдвоём, — прошептал я. Он издал короткий звук — так он говорил, что он рядом. Через две ночи я встал попить воды. Свет не включал — за 15 лет я знаю этот дом наизусть. Я не заметил воду: тонкая струйка вытекла из батареи и покрыла плитку невидимой плёнкой. Нога поскользнулась, и я упал на бок с таким звуком, какого человеческое тело никогда не должно издавать. Боль перехватила дыхание. Я пытался подняться, но тело не слушалось. Телефон остался в спальне на тумбочке. Всего три метра — смешное расстояние, которое стало недосягаемым. Холод пробирал до костей, меня начало сильно трясти. Сознание то исчезало, то возвращалось. Я подумал о детях и понял, что они заметят моё отсутствие только 24 декабря. И вдруг я почувствовал тяжесть на груди. Это был Пино. Он не очень ласковый кот, но той ночью он лёг на меня без колебаний. Всё его тёплое тело прижалось ко мне. Он обхватил мою шею хвостом, словно шарфом, и начал мурлыкать — глубоко и сильно, будто внутри него работал мотор. Он согревал меня. Не знаю, сколько прошло времени. Когда я открыл глаза, уже светало. Пино резко встал, обнюхал моё лицо и побежал к двери. Он издал такой крик, какого я от него никогда не слышал. Это было не мяуканье — это был хриплый зов о помощи. Он бросался на дверь, царапал её снизу и кричал снова и снова. Моя соседка — девушка, которая поздно возвращается с работы, — как раз заходила в подъезд. Позже она рассказала: — Я хотела пройти мимо, думала, что это просто кот шумит. Но это было не похоже на обычное мяуканье. Казалось, он умолял о спасении. Она постучала — тишина. Вызвала спасателей. Когда они открыли дверь, Пино не убежал. Он подбежал ко мне и устроился рядом с моей головой, словно показывая: вот он. В больнице медсестра спросила, можно ли кому-то сообщить. Сын не ответил. Дочь взяла трубку: — Папа? Я на совещании, что случилось? — Я упал. Я в больнице. — О боже... пришли детали. Сегодня я не смогу приехать, перезвоню позже. Целую. И она повесила трубку. Я опустил телефон. — Никого нет, — тихо сказал я. — Есть, — раздался голос у двери. Это была соседка. Она ехала со мной в скорой и осталась рядом. Когда сын перезвонил, он сказал, что кот — это, наверное, риск, и его стоит куда-нибудь отдать. Соседка ответила за меня: — Ваш отец упал не из-за кота. Он пролежал шесть часов на полу. Кот грел его своим телом и кричал, пока я не открыла дверь. Наступила тишина. Через два дня я вернулся домой. Пино медленно ходил вокруг меня, касаясь моей руки лапой. Его голос всё ещё был хриплым. Я сел, а он устроился рядом и положил голову мне на руку. Он ничего не просил — просто подтверждал, что он здесь. Телефон завибрировал: "Мы отправили тебе цветы. Прости, что не можем приехать". Я посмотрел на соседку, которая неделю назад была незнакомкой. Посмотрел на Пино, который потерял голос, спасая меня. И я понял одну простую вещь. Семья — это не автоматическое понятие. Недостаточно просто иметь одну фамилию или собираться вместе на праздники. Любовь — это не тот, кто обещает золотые горы за полным столом. Любовь — это тот, кто

правый бок и страдальчески смотрела в потолок. Дима суетился с кружками, всем своим видом показывая, какой он хороший сын за счет жены. Меня публично готовили к закланию. И тут случился тот самый момент. Лариса Викторовна попросила Диму принести из прихожей ее сумку, чтобы показать мне медицинские выписки — видимо, для окончательного устрашения диагнозами. Дима принес сумку, расстегнул молнию и стал неловко доставать пухлую папку с анализами. Она выскользнула из рук, раскрылась. И из нее на ковер плавно, как осенний лист, спланировал сложенный вдвое документ формата А4. Дальше всё происходило как в замедленной съемке. Свекровь резко дернулась вперед, побледнев так, что румяна стали казаться инородными пятнами. Олечка охнула и потянулась к полу. Дима попытался перехватить бумажку. Но я сидела ближе всех. Спокойно наклонилась и подняла лист... показать полностью НАШИ КАНАЛЫ: Идеи для дачи Моя любимая дача Дачные заготовки Открытки на праздники Открытки для любимых Красивые открытки и поздравления

Победа! Слышите ли? Лиза слышала отлично, вот только ответить ничего не могла, оцепенела. Не могла она найти слов. А в трубке всё повторяли и повторяли: "Победа! Слышите ли?" Трубку из рук ее выхватил председатель. Со сна он скрючился, держался за стол, никак не мог ещё разогнутся. – Слышим, слышим. Победа, – ответил. – Радио, радио включайте, – на том конце провода отключились. Петрович положил трубку на рычаг. Он стоял согнувшись, чуть ли не лежал на столе, опершись на него локтями. – Победа, Лизка. Победа. – Ура, – почему-то прошептала Лиза. – Нут-ка, радиву-то покрути, – он лишь кивнул, спина не давала разогнутся. Лиза метнулась к радиоприемнику на стене, включила. – Кыва.. союза ...иира..., – шипение, кваканье, щёлканье... Они всё пытались уловить слово "Победа", но радиоприемник у них всегда работал плохо, поэтому его и не включали. И репродуктор у них был тоже – украшал избу сельсовета, но проработал всего ничего – первые несколько дней, а потом начал хрипеть. – Беги, Лизка, по домам беги. В окна стучи. Лиза уже натягивала фуфайку, совала ноги в ботинки. – К Завъяловым зайди, пущай дети сигают ... А потом, скрючившись, вышел за ней на крыльцо и кричал уж убегающей: – Победа наша! Скажи, что победа... Как будто Лиза не поняла. Ручьем потекла новость по деревне. Заходилось сердце. Лиза, четверо пацанов многодетного семейства Завъяловых, быстрые на ногу, стучали по окнам. – Кончилась! Кончилась война! Побили проклятых... Победа! А потом и все уж бежали – по соседям. – Победа, Манечка! Победа! Бросай ты свою поливку! И у Манечки – ведро с водой падает на ноги. А она не замечает. Схватилась за лицо, плачет от радости. И никто не звал народ к избе сельсовета, а все туда побежали. Надо услышать это из уст председателя. Надо. Михаил Петрович уж пятый раз читал по бумажке то, что продиктовал ему район по телефону: – Вот че сказали. Читаю: "Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза! Война окончена! Фашистская Германия полностью разгромлена!" – А как их погнали-то, Петрович? – А Гитлер где? Чай убёг? – Да не успел, неуж наши в Берлине его не расстреляют? Точно расстреляют. – Петрович, а наши-то когда вернутся? И уже охрип Михаил Петрович, и сообщение читали по очереди. – Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза! Война окончена! Фашистская Германия полностью разгромлена! – Праздновать давайте, – машет рукой Петрович. Длинный этот день был – среда, 9 мая. Он шел из двора во двор по всему селу с песнями и плясками под гармонь. Разгоряченные, возбужденные, хмельные люди обнимались и говорили-говорили без конца, будто хотели выговориться за все четыре года войны в один этот день. Лиза прибежала домой, после столпотворения у правления, а мама стоит на крыльце. Вышла на улицу. – Ма... Упадешь ведь! Мать оглянулась, села на скамью. – Теперь уж ниче не страшно, пережили, Лиз, пережили войну. Жаль вот отец не порадуется. – Мам, там... Там такое. Все гуляют! – А ты беги-беги. Мальчишки уж побежали. И от меня всех с Победой обнимай. Скажи там – радуется Татьяна. Но не успела Лиза убежать, как во двор ворвалась Феодора – подруга матери. – Дожили, Танечка! Милая ты моя..., – бросилась матери на шею, заплакала. Вечером сидели в доме Лепуновых за красным от винегрета столом. Все уж устали от песен, от слез, от разговоров. Пьяненький дядя Гриша все затягивал: – Броня крепка и танки наши быстры! Потом он ронял голову на стол и забывался, а через несколько минут вздрагивал и затягивал опять. Его перебивали бабоньки, запевали протяжные песни. И тут из-за стола поднялся молчаливый дед Савелий. Он подошёл к комоду, красные глаза его слезились. Лиза никогда не видела его плачущим. Трясущимися руками он достал из комода железную коробку, а из нее две похоронки. – Как же так! Как же можно-то это? Ка-а ..., – его рыдания превратились в стон, он хрипел и плакал, так, что Лизе стало страшно, – Зачем же обоих-то-о-о? Ведь только

дома таскает всё на пропой. И магнитофон, и одежду свою, и хрусталь poдителей Алёнки, и до полотенец добpaлся. И ведь есть же ироды – кто-то покупает… Понимают ведь, что на самогонку. А бepyт… - Навернoе, нуждается она? Занимать приxoдит? – прямо спросил у матери Петя. - Нет, не занимaeт, но с деньгами у неё туго, очень туго. Зарабoток у неё не велик, копейки. И от мужа - ничего. Бeда… Петька встал, походил по комнате, явно что-то обдумывая, а мать, поняв, что рассказала лишнего, попрoсила: - Ты не вмeшивайся в их жизнь только, Пeтенька. Не наше это дело. Чyжая семья- потёмки. Рaз живёт она с ним, знaчит – любит. Тогда Пeтя сел перед матерью и рассказал ей как девочка всё детство кормила его сeмечками, пиpoгами и угощала чaeм и конфeтами. И что он не может жить спокойно, знaя, что его бывшая подpyжка детства так страдает ceйчас, да ещё с малышoм на pyках. - Что ты собираешься дeлать, Петя? – испуганно спpoсила мать. – Ты только этого охламона не трогай, горбатого могила исправит. А тебя в милицию ещё упeкyт. Лyчше ей так чем помoжем. Петька кивнул и уехал в город. А через пару дней вернулся на своей машине и выгрузил матери в дом два мешка, несколько ящиков и коробок с пpoдуктами и пакeты с вeщами. - Чтo это? Ты никак переезжаешь ко мне, Петенька? Вот радость. Хоть одна кровиночка рядом бyдет… - Да что ты, мать. У мeня служба в гopoде. И жильё там имeeтся. А привёз я тебе продуктов. Смoтри сама, yвидишь. На мешки семечек не yдивляйся. Алёнка пoймёт. Самому мне вручать ей продукты, и тем более семечки, не удобно. Мало ли что подумают. А ты распоряжайся как знаешь. И сама ешь, и ей подcoби. - Пeтя, а как же твои сёстры poдные, им разве не надо… - Ты же знаешь, что я им к кaждому празднику дeньги посылаю. Уж они у нaс не обижены. Тем более, при нормальных мужьях обе. Слава Богу. - Да, славa Богу, - эхом повторила мaть. - Я сейчас в гopод. Ты не cкупись, Алёне помoгай, носи, чтобы не очень видели соседи, помаленьку, но постоянно. Закoнчатся угoщения, я ещё привезу. Уж чeго-чего, а сыты вы у мeня будете. Пока. Петька oбнял мать, пoцеловал и yexал. А женщина пошла в кладовую. В двух мешках были крупные отборные ceмечки. - Ух ты, вот нажaрю… Вкуснoтища будет, - обрадовалась как pебёнок Нина Петpoвна. В коpoбках были сгущёнка, тyшёнка, крупы, макароны и пачки муки. В отдельном пакете лежали кульки с разными кoнфетами. Их мать перeнесла в комнату и полoжила в буфет. Она охала и ахала на щедрость сына. Он и рaньше привозил ей продукты из города. Баловал и конфетами в коробках, и свежей морской рыбой, которую мать очень любила. Но ceгодняшний привоз был ocобенно бoгатым. - Эх, Пeтенька, дyша ты у меня, мальчик мой. Только вoт, где твоя судьба заблудилась? Жeнщина сделала всё как просил сын. Она стала заходить к Алёне каждую неделю вечерами, и принocила свёрток, котoрый прятала под кyрткой. Сначaла Алёнка не бpaла угощения, но кoгда дело дошло до ведра семечeк, Алёна дoгадалась с чьей пoдачи идут все подapки. Она зaплакала, глядя на ceмечки, опустила в них руки, пepeбирая блестящие ceмена. А потом сказала Нине Петpoвне: - Привет Пете передaвайте, и спaсибо ему. Нaдо же… Сколько лет прошло. А помнит. Я очень его благодарю. Тoлько пусть не переживает за нaс больше. Я на развoд подала уже две недели назад. Тaк что скоро моё несчacтье закончится. Я нaдеюсь. Нина Петровна кивнула и пoшла домой. Она не знaла, что и подумать. Теперь Алёнка будет свoбодной женщиной. А сын её не жeнат… - Вот дела, так дела… - бормотала женщина. – Что теперь будет? Неужто надумает мой Петька жeниться на ней? Но время шло. Нина Петровна послушно носила подарочки Алёне, они пили чай, Алёна каждый раз с извинениями брала продукты, обещая со временем вернуть дoлг. Но Нинa Петровна укpoщала её слoвами: - Не тeбе, а сыночку твoeму. Если ты брeзгуешь маленькими подношениями, то ребёночка не лишай Божьей помощи. Ведь Господь помогает руками дpyгих людей. Знaчит, так надо… Алёнка развeлась с мужем и уже гoд жила одна. Она

Свекровь требовала от меня долга при всей родне. Но правда вышла к гостям раньше неё Свекровь ввалилась в нашу квартиру вместе с тополиным пухом. С порога она безапелляционно заявила, что после удаления желчного пузыря я беру отпуск за свой счет и переезжаю к ней — менять судна, варить диетические кисели и подавать таблетки. Она смотрела на меня с ледяной уверенностью военкома, отправляющего щуплого призывника в стройбат. И даже не сомневалась, что я побегу паковать чемодан. Мой муж Дима стоял у нее за спиной и послушно кивал, как китайский болванчик на приборной панели. Только они забыли одну мелкую, но важную деталь. Бесплатная сиделка — это не семейное положение. И уж точно не должность, на которую меня можно назначить общим голосованием у моего же кухонного стола. Наглость ситуации заключалась в том, что у Ларисы Викторовны имелись солидные накопления на старость. А главное — родная тридцатипятилетняя дочь Олечка, которая нигде не работала, искала себя в астрологии и жила в соседнем доме. Но ухаживать должна была почему-то я. Еще год назад мой муж был вполне адекватным мужчиной. Но за последние месяцы его словно покусала собственная мать, и он стремительно мутировал в маменькиного сыночка. Они заранее решили, что если я человек не скандальный и зарабатываю вдвое больше Димы, то меня можно легко продавить фразой «мы же семья». Конец мая выдался жарким. В открытые окна летела сирень, а на нашей кухне зрел форменный дурдом. — Ирочка, операцию назначили на пятое июня, — скорбно вещала Лариса Викторовна, усаживаясь за стол и по-хозяйски придвигая к себе мою кружку. — Месяц реабилитации. — Завтра же иди к начальству, пиши заявление. Если не дадут за свой счет — увольняйся, ничего страшного. Работа не волк. Дима нас прокормит. Она отпила воды и добавила: — А, и дай мне ключи от вашей квартиры. Оля будет приходить поливать твои цветы, пока ты у меня с горшками возишься. Дима нервно сглотнул. Его зарплаты едва хватало на покрытие его же автокредита, но перечить матери он не посмел. Родственные узы — это вообще такая удивительная валюта, которую берут в долг одни, а расплачиваться по счетам почему-то заставляют тебя. — А Олечка что же? — я спокойно налила себе воды в другую чашку, проигнорировав протянутую ладонь за ключами. — У нее свободный график. Звезды сейчас в ретроградном Меркурии, самое время варить маме бульоны. — Оля не может! — свекровь повысила голос, ударив ладонью по столу. — У нее тонкая душевная организация! — Она не переносит вида чужих страданий, у нее сразу мигрень! И вообще, она замужем, ей надо беречь брак. А ты у нас баба крепкая, справишься. «Крепкая баба» сделала глоток из чашки и посмотрела на мужа, ожидая хоть проблеска совести. — Ир, ну не начинай свою бухгалтерию, — завел любимую шарманку Дима, старательно пряча глаза. — У тебя зарплата нормальная, накопления есть. — Месяц потерпишь, не переломишься. Мама же не каждый день оперируется. В конце концов, это долг. Вот оно как. Значит, мой доход мы не считаем, но жить на него планируем. Наглость — это не когда просят лишнего. Это когда твое время и деньги уже расписали в чужом ежедневнике. Давление пошло по классическому сценарию. Сначала приказ. Потом игра на чувстве долга. Главное наступление было назначено на воскресенье. К нам в гости на «семейный совет» пожаловала вся родня, включая саму «тонко организованную» Олечку с ее мужем и двоюродную тетю из пригорода для массовки. Они сидели в моей гостиной, ели мою шарлотку и коллективно давили мне на совесть. — Ирочка, ну у тебя же своих детей пока нет, забот никаких, — тянула двоюродная тетя, подливая себе кипятка. — Женщина женщину должна понять. Кто матери поможет? Олечка театрально вздыхала, заламывая руки со свежим перламутровым маникюром. — Ир, ты когда к маме переедешь, продукты закупай на фермерском рынке, ей витамины нужны, — командовала она. — У меня-то от запаха сырого мяса тошнота и спазмы, я по рынкам ходить не смогу. Лариса Викторовна держалась за