Аналитика каналаMaxРоссия

С Днем Рождения нашего Верховного Главнокомандующего! Здоровья, сил и терпения! Благодаря ему Россия суверенная, и независимая страна, и мы обязательно победим💪🇷🇺

«1 триллион — и ни копейки на помощь фронту»: что сказал петербургский предприниматель на вручении премии и почему его больше не позовут 🤯 В Петербурге вручали награду «Бренд года». На сцену вышел предприниматель Денис Сорокин, основатель компании «Ленремонт». Его компанию признали одной из лучших в городе. Но вместо стандартной речи «спасибо всем, мы старались» он сказал другое. Он посмотрел в зал, где сидели миллионеры и топ-менеджеры, и заговорил о фронте. О тех, кто сейчас под обстрелами. О тех, кто не может приехать на фуршет с шампанским, потому что на передовой. Он сказал: «В стране есть огромные деньги. Триллионы. Даже у тех, кто в этом зале. Но на помощь фронту — ни копейки». И добавил: «Пока мы празднуем, там гибнут наши парни». После этой речи у богатой публики открылись рты. Организаторы вряд ли позовут его снова. Но он считает: если в рейтинге брендов нет компании, которая реально помогает фронту, — это не рейтинг, а фарс. Сам Сорокин с 2022 года отправляет на передовую машины, дроны, прицелы, генераторы и топливо. По нескольку раз в год сам ездит в Новороссию, гуманитарную помощь возит, проводит встречи с детьми, как детский писатель. На эту деятельность направил уже больше 30 млн рублей. Он заложил процент с каждого ремонта в своей компании — и эти также деньги идут на помощь бойцам. На фуршете он подходил к людям, говорил с ними. "Многие — хорошие, добрые. Просто их воспитали запрещённые в России телеканалы и интернет-ресурсы. И они не понимают или не хотят понять, что страна воюет",- разводит руками Сорокин. Он не ждёт, что его поймут. А просто делает. И говорит то, что думает. Даже если после этого его больше не позовут на вручение дипломов. А как Вы считаете: он прав или бизнес включился в помощь СВО максимально?

В 17 лет остался один. В 23 — потерял ноги на мине. Между этим — Херсон, Запорожье, орден Мужества и фраза, которую он повторяет до сих пор: «Ни о чём не жалею». Владиславу Келлеру 23 года. Он из Омска, остался без мамы в 17, сам пришёл в военкомат со словами «забирайте меня». Сотрудники посмеялись — он оказался первым добровольцем за последнее время. А через несколько месяцев уже был в Псковской дивизии ВДВ. Командир батареи дал ему позывной «Киндер» — за добрый нрав и крепкий стержень. Влад стал механиком-водителем «Ноны», самоходки, которая одновременно пушка, гаубица и миномёт. Скорострельность — до 10 выстрелов в минуту, снаряды бьют на 17 километров. Он воевал на Белгородском направлении, под Изюмом, на Херсонщине и Запорожье. За бои под Кременной получил медаль «За отвагу». Но 29 января 2025 года под Курском подорвался на мине. «Я упал и сразу понял, что ног нет, — вспоминает он. — Я не кричал, потому что понимал: подорвался — значит подорвался, паника только помешает». Сейчас у него протезы, он учится ходить заново. И до сих пор повторяет: ни о чём не жалеет. Дивизия сделала из него мужчину. А ещё — дала братьев, которых он терял и помнит. Особенно Романа «Маэстро», который играл на гитаре и погиб под Запорожьем у него на глазах. «Вот в такие минуты наступает пустота», — говорит Влад. И продолжает звонить его жене, чтобы поддержать. Рядом с ним Настя — та, кто ждала три года и не отступилась, когда стало страшно. Она сказала тогда: «Главное — что ты живой». Теперь они строят общие планы и верят, что всё будет. 🙏 пожелаем настоящего человеческого счастья бойцу, он это заслужил!

Боец из Бурятии показал себя настоящим Героем и получил Золотую звезду! Балдан Цыдыпов в течение многих часов вёл неравный бой с противником, получая ранения, но спасая товарищей и удерживая врагов на дистанции. Сейчас боец получил высокую государственную награду и оправляется от ранений. 🙏 - спасибо воину за смелость!

Россиянин опередил украинца в принципиальном противостоянии по прыжкам в воду. Наш юниор Кирилл Косимов одолел действующего призёра Европы среди взрослых Марка Гриценко. 👍 — гордимся!

ЗАПИСКИ БОЙЦА Привет, родные! Знаете, если бы на гражданке мне сказали, что я буду спать плечом к плечу с директором автосалона и потомственным пастухом, я бы спросил: «В каком это вытрезвителе нас так собрали?» А здесь — ничего, нормально. Оказывается, в окопе все становятся примерно одного цвета — цвета весенней грязи. Люди тут — полная колода, и все козырные, просто масти разные. Вот взять мобилизованных. Есть такие «дяди Васи» — спокойные, как танки. Сказали: «Надо», он вздохнул, выключил телевизор и пришел. Это наш хребет. А есть те, кто поначалу от каждого шороха пытался в землю по пояс ввинтиться без лопаты. И не надо их осуждать. Страх — это естественный предохранитель. Я сам в первый день так залёг при «выходе» нашего же танка, что чуть нефть не нашел. Страх — он как теща: надо просто научиться с ним жить и не давать ему командовать на твоей кухне. Контрактники — это вообще отдельный зоопарк. Есть «старые волки». У него столько командировок, что он на звук отличает, какой калибр летит и что у него было на завтрак — порох или макароны. Они такие спокойные, что рядом с ними даже трава перестает дрожать. А есть идейные — у них в глазах столько огня, что можно буржуйку не топить. Посмотришь на биографии — и голова кругом. Вон парень, сирота. Говорит: «У меня дома только кактус, и тот, поди, засох». Мы для него — вся родня. А рядом сидит многодетный папаша. У него дома семеро по лавкам, а он здесь. Спрашиваю: «Чего пришел? Тебя же не трогали». А он усмехается: «Я, — говорит, — тут отдыхаю. Здесь хотя бы понятно, откуда прилетит, а дома четыре дочки — вот там настоящая канонада». Есть и бизнесмены, оставили свои офисы и кожаные кресла. Один тут недавно на полном серьезе пытался оптимизировать процесс копания траншеи и жаловался на «плохой менеджмент» со стороны соседнего миномета. Ничего, сейчас копает быстрее всех — мотивация в виде осколков творит чудеса с любым маркетингом. А разговоры про «легкий рубль» — это моя любимая мозоль. Выплаты, говорите? Ну да, мы тут все — олигархи в сапогах. Только вот пуля, когда летит, она чеков не проверяет. Ей плевать, сколько у тебя на карте — ноль или миллион. На передовой все равны перед куском железа. И те, кто «в теме», знают, куда этот «рубль» уходит. Один прибор ночного видения — и половины зарплаты как не бывало. Хорошие ботинки, плитоноска, «птички», запчасти на наш несчастный УАЗик, который держится на синей изоленте и молитвах... Мы — самые странные инвесторы в мире: вкладываем деньги в то, чтобы завтра просто снова проснуться. Но знаешь, какая штука... При всех этих различиях, когда начинается «жара», никто не вспоминает, кто он был на гражданке. Там уже не важно — бизнесмен ты или тракторист, за деньгами ты пришел или за идеей. Там есть только тот, кто справа, и тот, кто слева. У всех у нас дома остались семьи, и все мы хотим одного — дожать эту гадину и вернуться домой живыми. Желательно — с Победой и на своих двоих. А пока... пока я ем тушенку, а этот «бизнесмен» расскажет еще раз, как он в Тайланде отдыхал. Хоть посмеемся перед сменой. Записки Бойца.....

ЗАПИСКИ БОЙЦА Закуриваю. Спичка чиркает о коробок, вспыхивает на мгновение, освещая мои ладони — загрубевшие, в мозолях и старых шрамах. Сейчас, в 2026-м, на мне «броник» по последнему слову, тепловизор, связь, за спиной годы боев. А я нет-нет, да и вспомню тот далекий пятнадцатый. Тогда всё было иначе. Мы назывались ополчением, хотя, если честно, это было одно название. В трусах и с каской, как говорится. Одна винтовка на троих, старые дедовские двухстволки, а из защиты — вера в правоту да ярость, которая кипела внутри. Киев объявил АТО, на нас пошли танки, а мы... мы просто защищали свои дома, толком не понимая, во что превращается мир. Я тогда и получил свой позывной — Крест. Не потому что набожный слишком, а потому что на себе этот крест тащил, видел то, что человеку видеть не положено. Один случай засел в голове намертво. Столько лет прошло, столько грязи и крови смыло дождями, а та картина до сих пор перед глазами стоит, стоит только веки прикрыть. Это было под Луганском. После очередного налета «этих» зашли мы в одно село. Тишина такая, плохая, липкая. Искали девушку. Местные плакали, говорили: «Увели её». Совсем молодая, из тех, кому бы еще на свидания бегать да в зеркало любоваться. Мы нашли её в подвале одного из крайних домов. Я первым зашел. Думал, может, живая, может, спряталась... Знаешь, я много чего видел за эти годы. Видел, как железо рвет плоть, как города складываются, словно карточные домики. Но тогда я впервые понял, что враг — это не просто человек с той стороны фронта. Это нечто другое. Она лежала на холодном бетонном полу. Волосы... их почти не осталось, выдраны были клочьями вместе с кожей. Лицо — просто месиво, синее, опухшее, живого места нет. Всё тело изрезано, мелко так, издевательски. Ожоги от сигарет, как созвездия боли. Но самое страшное... Я не сразу понял, почему у неё так неестественно вздут живот. Когда наш медик, совсем еще пацан, подошел и коснулся её, он отпрянул, и его вывернуло прямо там. Её забили изнутри монтажной пеной. Той самой, строительной. Она застыла там, расширяясь, разрывая её органы изнутри. Медленная, запредельная, нечеловеческая мука. Она умирала долго. В тишине этого подвала, пока те, кто это сделал, смеялись наверху или пили чай (мы обнаружили остатки чаепития). Я стоял тогда, смотрел на это и чувствовал, как у меня волосы на голове шевелятся. Не от страха. От осознания, что на землю пришло чистое, концентрированное зло. Что это не политика, не территории и не амбиции. Это война с нелюдями. Именно в тот день я перестал быть просто парнем из ополчения, который «в трусах и каске». Я стал бойцом. Я понял, зачем я здесь. Чтобы вот это — вот эта пена, эти сорванные ногти и выжженные глаза — не пошло дальше. Чтобы у этой нечисти не было шанса дышать с нами одним воздухом. Сейчас я смотрю на молодых ребят, которые приходят к нам. Они снаряжены, обучены, у них современные аптечки и дроны. Я делюсь с ними опытом, учу, как выжить под артой. Но иногда мне хочется просто взять их за плечи и сказать: «Помните, за что стоим». Десять лет прошло. А я всё так же вижу ту девушку под Луганском. И каждый раз, когда становится тяжело, когда кажется, что силы на исходе, я вспоминаю тот подвал. И рука сама крепче сжимает автомат. Мы дойдем. Ради неё. Ради всех тех, кто не докричался из своих подвалов в пятнадцатом. Мой крест тяжелый, но я его донесу. До самого конца. Записки Бойца.....

🇷🇺 Записки бойца... "Знаешь, какой здесь самый дефицитный запах? Не одеколона, не чистых волос и даже не мыла. Запах выпечки. Когда ты четыре месяца сидишь в сырой норе, где всё вокруг пропитано гарью, оружейной смазкой, сухой степной пылью и запахом разогретого паяльника, память играют с тобой в злые игры. Я закрываю глаза и четко, до мельчайших нюансов чувствую запах горячего, свежеиспеченного теста. Той самой пухлой, румяной булки с ванилью и корицей из маленькой пекарни на углу. Чтобы сдоба внутри была мягкой, как облако, а корочка хрустела под пальцами. Я бы сейчас за одну такую булку отдала, кажется, всё на свете. До слёз хочется укусить её и заесть этим простым мирным счастьем всю ту въевшуюся в кожу копоть. Но если бы меня спросили, вернулась бы я назад, чтобы всё открутить? Нет. Ни за что. Я приняла решение мгновенно. Не было долгих метаний, не было ночных слез перед зеркалом. На курсах операторов БПЛА я просто поняла: я могу, у меня получается, моторика пальцев идеальная, реакция бешеная. А значит, я должна быть там. Подпись под контрактом с Минобороны поставила быстро, даже ручка не дрогнула. А вот потом были два дня прощания с Петербургом. Самые длинные и самые больные сорок восемь часов в моей жизни. Я выключила телефон и просто шла. Километр за километром. Я прощалась с каждым уголком. Прижималась ладонями к холодному, благородному, вечному мрамору Исаакия и гранитным парапетам Невы, будто пыталась зарядиться их каменной стойкостью. Смотрела на эти сумасшедшие питерские закаты — перламутрово- розовые, разрезанные силуэтами мостов. Вода казалась тяжелой и темной, как расплавленный свинец. Я стояла на набережной, ветер трепал волосы, и я плакала навзрыд, вытирая слезы рукавом. Я знала, что забираю этот город с собой, под бронежилет, в самый глубокий карман разгрузки. А потом начались мои четыре месяца ада и рая одновременно. Здесь тяжело. Так тяжело, что иногда вечером пальцы не сгибаются от судорог, а глаза так режет от монитора и суточного напряжения, будто в них насыпали битого стекла. Страшно? Бывает так страшно, что дыхание перехватывает и сердце колотится где-то в горле. Больно? До немого крика больно, когда кто-то из «твоих» не возвращается с выхода. Но Боже мой, как же я люблю то, что я делаю. Мои «птицы»... Я знаю каждую из них по вибрации моторов, по шрамам на пластике корпуса. Перепаять плат, собрать сброс, настроить частоты, привязать «подарок» — мои пальцы, привыкшие к маникюру, теперь вечно в саже, ссадинах. Но когда твоя «птичка» уходит в серое небо, а ты в очках видишь землю её глазами — ты становишься всемогущей. Ты видишь всё. Ты предупреждаешь обстрел, ты засекаешь врага, ты выводишь группу. Ты даруешь жизнь. И мои парни. Мои дорогие, уставшие, суровые, со стреляными глазами мужики. Сначала они смотрели на меня с опаской — ну куда тебе, девочка из Питера, в эту грязь? А сейчас они смотрят на меня как на младшую сестру и как на ангела-хранителя одновременно. Они берегут меня сильнее, чем себя. Притащат откуда-то из гуманитарки помятую шоколадку, укроют спальником, когда я отключаюсь у пульта, заслонят спиной, если рядом начинает прилетать. Я люблю их каждого безумной, чистой любовью. За каждого из них я готова грызть эту землю зубами. Это моя исповедь. Мне неимоверно тяжело. Я скучаю по родному мрамору, по шуршанию Невы, по запаху свежего хлеба. Я выжата, как лимон, и взрослее на тысячу лет. Но я на своем месте. Я спасаю жизни. Я держу это небо своей тоненькой девичьей рукой на пульте управления. Я непременно вернусь в Санкт-Петербург. Куплю ту самую горячую булку, сяду на набережной и буду смотреть на закат. Но только после того, как все мои парни вернутся домой. А пока — на пульте горит зеленый светодиод. Моя «птица» готова к взлету".

ЗАПИСКИ БОЙЦА Февраль 2025-го выдался злым. Из тех месяцев, когда сырость пробирает до самых костей, а под ногами — то ли каша из чернозема, то ли замерзшие слезы самой земли. Мы тогда стояли под «нулевкой», вгрызшись в посадку так глубоко, что, казалось, еще метр — и достучимся до центра планеты. В блиндаже у нас было тесно, зато натоплено. Наша «хозяйка» — маленькая буржуйка, сваренная из газового баллона — гудела, как штурмовик на взлете. И вот сидим мы, смотрим на огонь, и тут Трофимыч, наш старший, мужик суровый, как челябинский чугун, вдруг выдает: — Пацаны, а ведь Масленица. Мы переглянулись. По стенам блиндажа тени пляшут, снаружи «выходы» бухают — привычный ритм, как сердцебиение. А тут — Масленица. — И че, Трофимыч? — спрашивает малец с позывным «Соник». — Блины из пороха печь будем? Или из тушенки лепить? — Не паясничай, — Трофимыч вытащил из-под наров заначку: пакет муки, чудом не промокший, и банку сгущенки. — Я у гуманитарщиков на прошлой неделе выменял. Думал, на праздник оставим. А праздник — он вот он, когда живы. Началось великое таинство. В качестве миски использовали чистый пластиковый котелок. Яйца? Ну, яиц не было, зато был яичный порошок из гумки. Молоко? Сухое, разведенное в кружке. Сахар — по сусекам наскребли. — Главное, мужики, — вещал Трофимыч, размешивая тесто штык-ножом, — это медитация. Блин — он как солнце. А нам солнца сейчас ой как не хватает. Жарить решили на крышке от котелка — она плоская, удобная. Маслом смазывали по-старинке: куском сала, насаженным на вилку. Первый блин, как водится, вышел комом. Точнее, он просто прилип к этой проклятой крышке и обуглился под аккомпанемент прилета где-то в паре сотен метров. — О, — заржал Соник, — это не блин, это маскировка «уголек». Для ночных операций. — Цыц, пехота, — огрызнулся Трофимыч. — Технологию отлаживаю. И ведь отладил. Через десять минут по блиндажу поплыл такой запах, что у нас, кажется, даже мыши в щелях по стойке «смирно» вытянулись. Запах дома. Запах маминой кухни в воскресенье утром, запах мирной жизни, где самое страшное — это если сметана закончилась. Мы пекли их по очереди. Каждый хотел прикоснуться к этому «солнцу». Переворачивали аккуратно, затаив дыхание. — Гляди, какой кружевной! — шептал Саня, прижимая автомат к колену. — Прямо как у моей Галки. Она еще туда дырочки специально делала... Снаружи бахнуло так, что с потолка посыпалась земля. Лампочка от аккумулятора моргнула и погасла. Мы замерли. В тишине было слышно только, как шкварчит масло на раскаленном железе. — Не дрейфь, — раздался голос Трофимыча в темноте. — Тесто не уроните. Это святое. Свет дали через минуту. Мы сидели, перемазанные сажей, в брониках, с оружием под рукой, и ели эти блины. Обжигались, макали их в сгущенку прямо пальцами. — Знаешь, Трофимыч, — сказал я, проглатывая кусок, который почему-то встал комом в горле (и не от муки, а от чего-то другого), — я в «Ресторане Пушкин» в Москве ел блины за бешеные бабки. Так вот — то была чепуха. Вот это — настоящая высокая кухня. — Высокая, — согласился Трофимыч. — Выше некуда. Почти у самого неба сидим. Мы оставили пару блинов «духам подземелья» — положили на выступ у входа. А потом сидели и молчали. В ту ночь даже обстрелы казались какими-то далекими. В животе было тепло, а в душе — странная уверенность: раз мы здесь, в этой сырой яме, смогли испечь солнце, значит, и до настоящей весны доживем. Помню, Соник тогда еще пошутил: — Слышь, пацаны, а если нас сейчас с той стороны в тепловизор палят? Наверное, думают: «Что эти русские там делают? С ума сошли, печку так раскочегарили?» — Пусть завидуют, — ответил Трофимыч, вытирая руки ветошью. — У них там гамбургеры из коробок, а у нас — Масленица. Русская душа — она, брат, на блинах держится. И я тогда подумал, что он чертовски прав. Мы можем быть в грязи, в копоти, в аду, но пока мы помним запах домашних блинов — мы непобедимы. Февраль 2025-го. Блиндаж. Пять мужиков и гора «солнц» на крышке котелка. Самый вкусный завтрак в моей жизни. Записки Бойца

Охранник выполнил свою работу и спас много жизней. Достоин посмертной награды + государственной поддержки для семьи.