Аналитика каналаMaxРоссия

В Киеве снова случилась плохая погода. Синоптики забыли предупредить о выпадении осадков.

🇷🇺💥🇺🇦 На Украине больше не осталось хабов "Эпицентра"! Армия России нанесла 10-й удар за день по последнему логистическому центру в Хмельницком Этот центр был фактически последним крупным логистическим комплексом "Эпицентра", откуда товары поставлялись в торговые центры, пишут украинские СМИ.

| ЗАПИСКИ БОЙЦА |: Время не лечит, оно просто усугубляет, накладывая слои холода и старых воспоминаний на все новые шрамы. Каждый новый январь здесь, в этой выжженной, израненной земле, приносит с собой не только лютый мороз, но и призраки прошлого. Мы, прошедшие сквозь годы этой войны, стали, как старые деревья, чьи корни глубоко вросли в скорбную почву, видевшие слишком много, чтобы верить в простую черно-белую картинку. Наш опыт и наша мудрость – это не дар, а тяжелый груз, дарующий лишь горькое понимание реальности. Один из таких январских выходов, полтора года назад, до сих пор стоит перед глазами, как будто запечатленный на сетчатке. "Бабкосело" – так мы прозвали тот небольшой населенный пункт N. Обычное маленькое село, несколько десятков домов, но превращенная противником в настоящий укрепрайон. Задача была обыденной: выбить их, зачистить, закрепиться. Ничего нового в формулировке, но каждая такая задача таит в себе свою собственную бездну. Подходили скрытно, в предрассветной синеве. Мороз пробирал до костей, заставляя мышцы деревенеть. Снег под ногами скрипел так, что казалось, этот звук разносится на километры, предупреждая о нашем приближении. Тишина была неестественной, звенящей, той самой, которая предвещает скорую бойню. Мы знали, чувствовали, что сейчас начнется ад. И он начался. С первыми лучами солнца, едва окрасившими горизонт в бледные тона, грянул бой. Из каждого дома, из каждого сарая, казалось, хлестнул огонь. Мы работали жестко, профессионально. Шаг за шагом, дом за домом. Грохот взрывов, треск автоматов, крики, ругань, команды – привычный хаос, в котором нужно действовать хладнокровно и безжалостно. Победа здесь измерялась не только отвоеванными метрами, но и жизнями – нашими и их. Наконец, все стихло. Оглушительная тишина, пропитанная запахом пороха и гари, окутала село. Мы прочесывали каждый закуток, проверяли подвалы, осматривали дома. В одном из них, небольшом, деревянном, с покосившимся крыльцом, нас ждало то, что навсегда врезалось в память. Дверь была выбита, но висела на одной петле, словно полуоткрытый рот, кричащий о чем-то ужасном. Внутри – полный разгром: мебель перевернута, вещи разбросаны, по стенам – следы пуль. И посреди всего этого хаоса, на куче старых тряпок, в углу комнаты, лежала она. Девушка. Совсем юная, лет семнадцати, не больше. Она была жива. Едва-едва. Глаза открыты, в них – дикий, застывший ужас, который не смог стереть даже наступающий мрак. Её тело было изувечено. Старые тряпки, которыми она была прикрыта, не могли скрыть многочисленные раны, порезы, синяки. Следы истязаний, унижений – все это было слишком очевидно, слишком чудовищно. Это не были боевые ранения. Это была целенаправленная, садистская пытка. "ВСУшники..." – прошептал кто-то из наших. Мы бросились к ней. Ваня, наш медик, сразу же стал пытаться что-то сделать. Но, взглянув на ее бледное, исковерканное лицо, на ее почти не дышащую грудь, я понял: поздно. Увы. Ничего уже нельзя было сделать. Она лежала, вцепившись пальцами в эти грязные тряпки, и каждый вздох давался ей с чудовищным усилием. В какой-то момент, когда Ваня осторожно пытался напоить ее водой из фляги, её глаза расширились, она издала тихий, едва слышный стон, и её взгляд угас. Прямо у нас на глазах. Практически на руках. Умерла. Умерла от того, что люди способны сделать с людьми. Никто не сказал ни слова. Ярость, ледяная, жгучая, смешалась с бессильной болью и отчаянием. Это не просто враг, с которым мы воюем за территорию. Это нечто другое. Это абсолютное зло, способное уничтожить все человеческое. Мы, кто видел много смертей, кто сам убивал в бою, стояли и молчали, потрясенные этим зрелищем. Мы не могли оставить её там. Не по-человечески. Нашли небольшую лопату. Выбрали место подальше от дома, под одинокой вишней. Копали молча, тяжело. Мороз сковывал землю, но мы работали, не останавливаясь, пока не вырыли достаточно глубокую могилу. Аккуратно, бережно подняли её. Завернули в чистый маскхалат – единственное, что было у нас в тот момент,

— Докладывает Муха! — закричал в рацию наш дронщик, прижавшись к стене окопа. — Вижу движение! Пехота противника, до десяти голов, под прикрытием «Брэдли»! Идут со стороны балки! «Брэдли» — штука неприятная. Её автоматическая пушка лупит как бешеная швейная машинка. Но у Дизеля на этот счёт всегда был свой взгляд. — Леший, Малыш! — зычно перекрывая грохот, рябкнул командир. — Берите «Мухи» и гранатомёт! Идите во флаг, к той воронке. Встретьте гостей с русским гостеприимством. Покажите им, где у нас тут лево, а где право! Мы с Лешим переглянулись, выскочили из окопа и, подпрыгивая, как два неграциозных тушканчика под огнём, рванули через открытое поле. Вокруг буквально закипела земля. Пули щелкали над головой — чпок-чпок-чпок! — словно кто-то рядом с бешеной скоростью рвал тугую бельевую резинку. Мы упали в ту самую воронку. И именно в этот момент над нами завис тот самый дрон. — Раз... два... ТРИ! — орал я. Я не стал прыгать. Прыгать под FPV-дроном — это верная смерть. Вектор его атаки рассчитан на панику. Вместо этого я упал на спину, выставил вверх сапёрную лопатку, как теннисную ракетку, а Леший... Леший сделал самое нелепое и гениальное, что мог придумать русский солдат. Он достал из разгрузки тот самый батончик с арахисом, развернул его и с воплем: «На, сука, закуси!» — метнул прямо в пропеллеры снижавшейся «птички». Промахнулся, конечно. Но, дрон словно потерял баланс, вильнул хвостом, как пьяная стрекоза, и со всего маху врезался в противоположный край воронки. Взрыв! Нас обдало волной горячего воздуха, землёй и мелкой галькой. Карась лежал на боку, зажмурившись, и оглушённо хлопал глазами. — Ты гений, Леший! — хохотал я, выплёвывая изо рта смесь суглинка и сгущенки. — Поэма! Гиперболоид инженера Гарина отдыхает! Но расслабляться было рано. Из задымлённой балки уже выходила пехота противника. Накат был в самом разгаре. Сквозь гарь прорисовывались силуэты в чужой экипировке. Они шли уверенно, думая, что артиллерия и птичка нас давным-давно переработали в щебень. — Леший, работаем! — зарычал я, вскидывая «Калаш». Мы открыли огонь. Быстро, коротко, с чувством. В этот момент ты не думаешь о глобальной политике, об истории или мировых проблемах. В этот момент перед тобой твоя земля, за тобой — твои пацаны, а перед тобою — те, кто пришёл с недобрым. Справа от нас ожил пулемёт Дизеля. ТА-ТА-ТА-ТА-ТА! — басил «Печенег», словно кузнечный молот. Дизель стрелял длинными, не давая противнику подняться, отсекая их от техники. А потом сработал Дед. Из своего «РПГ» он всадил кумулятивный точно под башню выкатившейся бронемашине. Раздался гулкий, сочный металлический «БАКС!», машинка задымила, закрутилась на одной гусенице и встала, как подбитый жук. — Получи, фашист, гранату! — заорал Дед из своего окопа так, что было слышно за километр. — Вот у нас в Иркутске в девяносто пятом так не баловали! Противник не ожидал такого плотного, злого и, главное, слаженного отпора. Накат захлебнулся за считанные минуты. Те, кто выжил, начали беспорядочно отходить назад в балку, оставляя подбитую бронемашину догорать синим пламенем. Стволы наших автоматов дымились. В воздухе стояла тишина — гулкая, оглушительная, какая бывает только после хорошей, победной драки. Через час туман окончательно рассеялся. Солнце поднялось над лесополосой, залив всё вокруг тёплым, янтарным светом. Мы сидели на краю окопа. Живые. Целые. Немного оглушённые, грязные, как черти, но бесконечно счастливые. Леший пытался вытереть влажной салфеткой сгущёнку с бронежилета, но делал только хуже, размазывая её по пиксельной ткани. — Эх, пропал продукт, — вздыхал он. — А я её три дня берёг. К чаю. — На, не ной, — Дизель протянул ему целую банконосную «заначку» и достал из рюкзака большой металлический термос. — Держи. Мы пили горячий, обжигающий чай. Он пах чабрецом, дымом и победой.

Друзья мои, наш сбор встал на месте, а время как всегда играет против нас... Каждый день промедления, это потеряный день, мы можем закрыть сбор за один раз, если все будут участвовать, но нам все время что-то мешает, неужели 200-500₽ это настолько непосильная сумма, которую вы не осилите? Вы даже не заметите, если перечислите, но это заметят ребята на фронте, они это почуствуют, когда мы им доставим то, что им действительно важно и нужно. Взываю ко всем и каждому, участвуйте, помогайте, мы обязательно победим! 🙏 Собираем на карту админа Ильи Васильевича П. 👉 2202 2062 9761 7891 👉 +79507351493 (для переводов через СБП на Сбер) С пометкой помощь СВО или благотворительность. В это непростое время только вместе победим! Ваш админ.

🇷🇺 Записки бойца... "Знаешь, какой здесь самый дефицитный запах? Не одеколона, не чистых волос и даже не мыла. Запах выпечки. Когда ты четыре месяца сидишь в сырой норе, где всё вокруг пропитано гарью, оружейной смазкой, сухой степной пылью и запахом разогретого паяльника, память играют с тобой в злые игры. Я закрываю глаза и четко, до мельчайших нюансов чувствую запах горячего, свежеиспеченного теста. Той самой пухлой, румяной булки с ванилью и корицей из маленькой пекарни на углу. Чтобы сдоба внутри была мягкой, как облако, а корочка хрустела под пальцами. Я бы сейчас за одну такую булку отдала, кажется, всё на свете. До слёз хочется укусить её и заесть этим простым мирным счастьем всю ту въевшуюся в кожу копоть. Но если бы меня спросили, вернулась бы я назад, чтобы всё открутить? Нет. Ни за что. Я приняла решение мгновенно. Не было долгих метаний, не было ночных слез перед зеркалом. На курсах операторов БПЛА я просто поняла: я могу, у меня получается, моторика пальцев идеальная, реакция бешеная. А значит, я должна быть там. Подпись под контрактом с Минобороны поставила быстро, даже ручка не дрогнула. А вот потом были два дня прощания с Петербургом. Самые длинные и самые больные сорок восемь часов в моей жизни. Я выключила телефон и просто шла. Километр за километром. Я прощалась с каждым уголком. Прижималась ладонями к холодному, благородному, вечному мрамору Исаакия и гранитным парапетам Невы, будто пыталась зарядиться их каменной стойкостью. Смотрела на эти сумасшедшие питерские закаты — перламутрово- розовые, разрезанные силуэтами мостов. Вода казалась тяжелой и темной, как расплавленный свинец. Я стояла на набережной, ветер трепал волосы, и я плакала навзрыд, вытирая слезы рукавом. Я знала, что забираю этот город с собой, под бронежилет, в самый глубокий карман разгрузки. А потом начались мои четыре месяца ада и рая одновременно. Здесь тяжело. Так тяжело, что иногда вечером пальцы не сгибаются от судорог, а глаза так режет от монитора и суточного напряжения, будто в них насыпали битого стекла. Страшно? Бывает так страшно, что дыхание перехватывает и сердце колотится где-то в горле. Больно? До немого крика больно, когда кто-то из «твоих» не возвращается с выхода. Но Боже мой, как же я люблю то, что я делаю. Мои «птицы»... Я знаю каждую из них по вибрации моторов, по шрамам на пластике корпуса. Перепаять плат, собрать сброс, настроить частоты, привязать «подарок» — мои пальцы, привыкшие к маникюру, теперь вечно в саже, ссадинах. Но когда твоя «птичка» уходит в серое небо, а ты в очках видишь землю её глазами — ты становишься всемогущей. Ты видишь всё. Ты предупреждаешь обстрел, ты засекаешь врага, ты выводишь группу. Ты даруешь жизнь. И мои парни. Мои дорогие, уставшие, суровые, со стреляными глазами мужики. Сначала они смотрели на меня с опаской — ну куда тебе, девочка из Питера, в эту грязь? А сейчас они смотрят на меня как на младшую сестру и как на ангела-хранителя одновременно. Они берегут меня сильнее, чем себя. Притащат откуда-то из гуманитарки помятую шоколадку, укроют спальником, когда я отключаюсь у пульта, заслонят спиной, если рядом начинает прилетать. Я люблю их каждого безумной, чистой любовью. За каждого из них я готова грызть эту землю зубами. Это моя исповедь. Мне неимоверно тяжело. Я скучаю по родному мрамору, по шуршанию Невы, по запаху свежего хлеба. Я выжата, как лимон, и взрослее на тысячу лет. Но я на своем месте. Я спасаю жизни. Я держу это небо своей тоненькой девичьей рукой на пульте управления. Я непременно вернусь в Санкт-Петербург. Куплю ту самую горячую булку, сяду на набережной и буду смотреть на закат. Но только после того, как все мои парни вернутся домой. А пока — на пульте горит зеленый светодиод. Моя «птица» готова к взлету".

Записки Бойца Тишина здесь никогда не бывает полной. Всегда что-то шуршит, ухает вдалеке, свистит или зудит над головой. Но самая страшная тишина — это когда ты смотришь в экран дешёвого смартфона, а там бесконечно крутится этот чёртов кругляшок. «Соединение...» Мы привыкли, что интернет у нас тут «на коленке». Вышка в десяти километрах, связь ловим на палку, привязанную к сосне, или через «тарелку», которую прячем под масксетью, как величайшее сокровище. Но в этот раз всё было иначе. Интернет вроде был, а «телега» — всё. Сдохла. Встала колом. А у нас на этой «телеге» — вся жизнь. И вся смерть тоже. Говорят, современная война — это технологии. А на деле это когда ты сидишь в грязи и пытаешься отправить три слова человеку, который находится в двух километрах от тебя, потому что радейки не добивают или их глушат так, что в ушах только белый шум. Весь наш быт, вся логистика, все подвозы, все «птички» — всё было завязано на одном приложении. Кто бы мог подумать, что судьба полка будет зависеть от серверов где-то там, в облаках. Миха и Птаха — должны были выйти на точку в четыре утра. Обычный проброс, подвезти БК и забрать «трёхсотого». Мы получили инфу от разведки, что хохлы выставили засаду на перекрёстке, по которому наши должны были идти. Сменили позицию, подтянули «минуса». Я бил по экрану пальцем, заскорузлым от пороха и мазута. «Миха, стоять! На "кресте" засада. Ждите!» Одна галочка. Всего одна, мать её, серая галочка. Я перезагружал телефон, подбрасывал его вверх, бегал к антенне, рискуя поймать осколок. Интернет шевелился, какие-то новости в браузере подгружались, а телега висела. Глухо. Как будто кто-то там, наверху, просто выдернул шнур из розетки, решив поиграть в бога. — Ну же, родная, пропихни... — шептал я, глядя, как медленно тают минуты до их выхода. Мы не могли до них докричаться. Рация молчала — там «рэбня» давила так, что пластик плавился. Телега была единственным каналом. Последней ниточкой. И эта ниточка лопнула именно тогда, когда на ней повисли две жизни. Они ушли вовремя. Сели в свою «буханку», старую, битую, но верную. Поехали по привычному маршруту, уверенные, что если что-то изменится — им маякнут. Мы же всегда так делали. Мы привыкли доверять этому синему значку на экране больше, чем самим себе. А через полчаса со стороны «креста» полыхнуло. Сначала заработали пулемёты — этот характерный сухой стук ни с чем не перепутаешь. Потом бахнуло что-то тяжёлое. Раз, второй. Я смотрел на телефон. В 04:42, когда их уже вовсю жгли в той низине, у меня выскочило уведомление: «Соединение установлено». И следом — вторая галочка. Прочитано. Только читать её было уже некому. Я до сих пор не понимаю. Как так вышло, что мы, огромная машина, армия, люди с оружием, стали заложниками одной программки? Почему наша логистика, наши жизни оказались в одном «месте», которое можно выключить щелчком тумблера где-то в офисе за тысячи километров отсюда? Миха не вернулся. У него дома дочка, в первый класс в этом году пошла. Птаха... Птахе вообще двадцать два было, он жизни не видел, только этот разбитый чернозём да экран телефона. Они погибли не от калибра, не от хитрости врага. Они погибли оттого, что у нас «связь легла». Оттого, что всё наше взаимодействие было построено на костылях, которые подломились в самый нужный момент. Сейчас сижу, смотрю на их аватарки. «Был в сети недавно». И тишина. Та самая, страшная. А интернет работает, новости грузятся, картинки какие-то... Только пацанов не вернуть. Просто потому что там где-то решили, что итак сойдет. Господи, как же это глупо. И как же больно.

Записки Бойца Э️тот текст, может, и не дойдет. Может, он тоже застрянет в этом проклятом, бесконечно крутящемся колесике загрузки. Вы называете это «замедлением». Красивое слово, техническое. А у нас это слово звучит по-другому: «смертный приговор». Телеграм не был для нас развлечением. Он был нашим зрением. Нашим слухом. Нашим оберегом. Один клик — и «птичка» видит врага. Еще один клик — и координаты уже у арты. Секунды! Мы жили секундами! А теперь эти секунды превратились в часы. В бесконечные, кровавые часы ожидания. Вы отняли у нас связь, и мы рухнули в сорок первый год. Смешно? В век спутников и нейросетей мы, русские солдаты, ползаем на карачках с обслюнявленным карандашом и тетрадным листком. Мы идем в разведку туда, куда раньше заглядывал дрон, просто потому, что дрон теперь не может передать картинку вовремя. Мы идем вплотную к их позициям, дышим врагу в затылок, рискуем всем… ради чего? Чтобы записать данные в блокнотик? Вчера… вчера это «замедление» обрело для меня человеческое лицо. Лицо Пашки. Связи не было. Совсем. А данные нужно было передать в соседнее подразделение «кровь из носу». Мы отправили курьеров. Живых людей вместо радиоволн. В двадцать первом веке мы стали почтовыми голубями в камуфляже. Пашка вернулся. Его притащили на куске брезента. Он не плакал, он просто смотрел в небо пустыми глазами, а вместо его правой ступни было кровавое месиво. «Лепесток». Маленькая, подлая мина, на которую он бы не наступил, если бы нам не пришлось идти тропой. Если бы информация ушла по сети, он бы сидел сейчас в блиндаже и пил чай. А Серега… Серега так и остался там, в «серой зоне». Мы даже забрать его не можем. Он лежит на этой проклятой земле, и я не знаю — дышит он еще или нет. Он погиб не в бою, понимаете? Он погиб из-за того, что сообщение «висит» в очереди на отправку. Он погиб из-за того, что кто-то в чистом кабинете решил, что нам «так будет безопаснее». Наша безопасность была в скорости! В возможности сказать: «Брат, уходи, по тебе целятся!». Теперь мы молчим. Это крик в пустоту. Я смотрю на экран телефона, на этот значок загрузки, и вижу в нем зрачок смерти. Каждый оборот этого колесика — это еще один шаг нашего курьера по минному полю. Еще одна секунда, когда артиллерия не знает, куда бить. Еще одна жизнь, брошенная в топку чьего-то административного восторга. Вы там, за экранами своих мониторов, считаете проценты замедления. А мы здесь считаем потери. Тех, кого можно было спасти одним нажатием кнопки «отправить». Неужели наши жизни стоят меньше, чем ваши цифровые игры? Зачем вы выкололи нам глаза? За что вы оставили нас в этой звенящей, смертельной тишине? Серега, прости… Мы не пришли. У нас просто «не прогрузилась» твоя жизнь. 11.02.2026 «Записки бойца»

Россиянки стали чемпионками Европы по спортивной гимнастике в командном многоборье. Анна Калмыкова, Ангелина Мельникова, Людмила Рощина, Елизавета Ус и Алёна Глотова взяли шестую медаль на турнире. Напомним, Хорватия сначала отказала в выдаче виз нашим спортсменам, но позже изменила решение

Записки Бойца Автоматный ремень до мяса натер шею, и эта тупая, привычная боль — единственное, что связывает меня с реальностью. Бронежилет весит тонну, он стал частью моего скелета, моими новыми ребрами, под которыми сердце бьется неровно, как пойманная птица. Здесь, в черноземе, всё ощущается через пальцы. Земля липкая, жирная, она забивается под ногти, в трещины на коже, в поры. Кажется, я уже наполовину состою из этой почвы. Это и есть наши «скрепы»? Буквально врасти в землю, за которую стоишь? В горле постоянно стоит вкус старой меди — это привкус адреналина и пыли от разбитого бетона. Когда прилетает «выход», ты не слышишь его ушами. Ты чувствуешь его животом. Земля под ногами вздрагивает, как живое существо, которому нанесли удар под дых. Воздух становится густым, колючим, он обжигает легкие, и в этом свисте осколков я вдруг вспоминаю слова из Псалма: «Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится». Но тени здесь только от сгоревших остовов танков, и они не дают покоя. Вчера мы вытаскивали Пашку. Его тело было тяжелым, обмякшим, как намокшая вата. Мои ладони были скользкими от его крови — теплой, почти горячей на ледяном ветру. И в тот момент я физически ощутил, как истончается нить. В Библии сказано: «Помни, что ты прах, и в прах возвратишься». Я чувствовал этот прах на губах, я хрустел им на зубах. Мы все здесь — глина в руках какого-то грозного гончара, который перемалывает нас, чтобы вылепить что-то новое, непонятное нам самим. Глаза жжет от бессонницы. Песок в веках, кажется, превратился в стекло. Каждый звук — щелчок ветки, шорох сухой травы — заставляет мышцы сводиться судорогой. Это не страх, нет. Это тело превратилось в один оголенный нерв. Скрепы… Они в том, как мы делим одну сигарету на троих, дрожащими пальцами передавая огонек, пряча его в ладонях. В этом маленьком тепле — вся наша вера. «Свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Но тьма здесь густая, маслянистая, она пахнет соляркой и гарью. Она пытается забраться в самую душу, выжечь там всё, оставить только пустоту и ярость. Я прижимаюсь лбом к холодному металлу ствола. Металл пахнет оружейным маслом — этот запах теперь мой единственный парфюм, запах моей жизни и, возможно, моей смерти. Говорят, страдания очищают. Но здесь они просто высушивают. Ты становишься прозрачным, как церковная свеча на сквозняке. Мы стоим здесь, между небом и преисподней, на этом узком гребне, и всё, что у нас осталось — это тяжесть крестика на груди и этот горький, просоленный потом воздух Родины, который мы вдыхаем вместе с дымом пожарищ. Очередной разрыв. Близко. Земля прыгает в лицо. Я закрываю глаза и сквозь звон в ушах шепчу, чувствуя, как пересохшие губы трескаются в кровь: — Ибо Твое есть Царство, и Сила, и Слава… А потом просто перезаряжаю автомат. Потому что руки помнят работу лучше, чем голова — молитвы. Физика войны сильнее метафизики духа, пока ты жив. Но дух — это то, что заставляет эти израненные руки снова и снова хвататься за край этой развороченной, святой и проклятой земли. *где-то в степях под Донецком Записки Бойца.....