Аналитика каналаMaxСплетни тут

Дочь вышла замуж за мусульманина и уехала в горный аул. Мать не видела её двенадцать лет. А потом внучка написала письмо… Когда Лиза сказала, что выходит замуж, Валентина Егоровна сперва не поняла. Вернее, поняла, но не приняла. Не захотела принять. Потому что принять — значило согласиться. А согласиться она не могла. — За кого? — переспросила она, хотя слышала с первого раза. — За Руслана, мам. Я же тебе говорила. Он из Дагестана. Он хороший. Он меня любит. Валентина Егоровна сидела за кухонным столом, подперев щёку ладонью, и смотрела на дочь. Лиза стояла у окна — высокая, тонкая, с упрямо поджатыми губами. Двадцать два года. Студентка. Приехала на лето в деревню и вот — привезла новость. — Он мусульманин? — спросила Валентина Егоровна тихо. — Да. Но это неважно, мам. Мы любим друг друга. Он не заставляет меня ничего менять. Мы просто будем жить. — Где жить? — У него. В ауле. Там семья большая, дом хороший. Отец у него — уважаемый человек. Мама добрая. Меня примут. Валентина Егоровна помолчала. Потом сказала — медленно, роняя каждое слово как камень: — Значит, так. Уедешь — дочерью мне больше не будешь. Поняла? Отрежу. Как отрезала твоя бабка свою сестру, когда та за цыгана ушла. И не поминала до самой смерти. Так и я. Выбирай. Лиза заплакала. Но не передумала. Через месяц она уехала. Без материнского благословения. Без приданого. Без провожающих на перроне. С одним чемоданом и Русланом, который молча стоял рядом и не знал, куда девать глаза. А Валентина Егоровна осталась в пустом доме. Одна. Первые годы были чёрными. Валентина Егоровна не позволяла себе плакать. Не позволяла себе вспоминать. Если кто-то из соседей спрашивал про Лизу, она отвечала коротко: «Нет у меня дочери». И поджимала губы так, что дальше спрашивать не решались. Но по ночам, когда деревня засыпала и только ветер гудел в печной трубе, она лежала без сна и смотрела в потолок. И мысли сами собой текли туда, куда она запрещала им течь: как там Лиза? Жива ли? Не обижают ли её? Не пожалела ли уже о своём решении? Она ничего не знала. Ни адреса, ни телефона. Лиза не писала — видимо, помнила материнские слова. А может, писала, но письма не доходили — деревня была глухая, почта работала через пень-колоду. Так прошло двенадцать лет. Двенадцать зим. Двенадцать вёсен. Двенадцать раз она сажала картошку, доила корову, топила печь, встречала и провожала поезда на станции — чужие поезда, с чужими людьми, у которых были дети и внуки. А у неё не было никого. Письмо пришло в начале мая. Валентина Егоровна как раз вернулась с огорода — руки в земле, спина ноет, на душе привычная пустота. На крыльце, придавленный кирпичом, белел конверт. Она подняла его, повертела в руках. Адрес был написан детским почерком. Она вошла в дом. Села за стол. Долго не решалась открыть. Потом всё-таки надорвала конверт. Достала листок, вырванный из тетради в клеточку. «Здравствуйте, бабушка Валя. Меня зовут Амина. Я ваша внучка. Мне одиннадцать лет. Моя мама

ЧУЖОЙ МУЖ - Мой к тебе, что ли, бегает? - спросила соседка - Открой, Верочка, - услышала она, как в темноте ночи опять скребётся в дверь хмельной Фёдор. - Ну, открой, прошу тебя! Говорил тихо, чтобы соседи не услышали. Но она слышала. Не спала, знала - сегодня пятое число, а значит, он опять придёт. И вновь будет стоять здесь в надежде, что Вера откроет ему. Был бы Фёдор трезвым, не пришёл бы. Но это день был особенным. Пятого числа каждого месяца он неизменно напивался в дым и в ночи, как вор, приходил к её дверям. И Вера каждую такую ночь ждала с ужасом и замиранием сердца. - Пусти, Верочка, пусти, родная. Никто мне больше не нужен, тебя одну люблю, - всё больше распаляясь, продолжал Фёдор. Вера понимала, что ещё несколько минут, и кто-нибудь из соседей обязательно обратит внимание на странный шум в ночной тишине. Летние ночи были душными, и во многих избах настежь открыты не только окна, но и двери. Сельские жители не запирались на ночь, никого не боялись. Да и кого бояться, когда все друг друга знают, и чужаков здесь нет. - Уходи, Фёдор. Иди домой, Христом Богом тебя прошу! Не позорь ты меня перед людьми и сам не позорься, - попыталась сквозь дверь урезонить его Вера. - Не уйду! Дай только в глаза твои взглянуть да дотронуться до тебя. Больше ничего мне не надо. Пять лет пытаюсь вспомнить твой запах. С ума схожу. Мне бы только разок вдохнуть его. Потом можно дальше жить. Не открыла Вера и на этот раз, хотя рука сама тянулась к щеколде. Всё было просто - открой, и вот он, тот, без которого душа умирала когда-то в долгих страданиях. Да и сейчас Фёдор был ей так же дорог, как и пять лет назад. Только боль ушла, отболела душа, оставив лишь усталость и безразличие. Вера прекрасно понимала - прояви она слабость, и тогда хоть сквозь землю проваливайся от стыда и людского осуждения. Нельзя открывать дверь Фёдору, потому что не сдержится она. А это неправильно - привечать у себя женатого мужика. Грех великий. И никакой любовью его не оправдать. Поэтому и закрывалась Вера на глухой засов в то время, когда во всех домах окна и двери были распахнуты настежь. И в любой месяц пятого числа держала свою дверь закрытой. - Мам, скажи, идёт мне свадебное платье? - кружилась по избе счастливая Верочка, не сдержавшись и в десятый раз уже примерив свадебный наряд. - Да платье-то скромное, дочка. Разве сравнится оно с твоей красотой и нежностью? Всё, что сумела раздобыть. Но тебе и вправду очень идёт. Как тростиночка ты у меня. Я в твоём возрасте покрупнее была и повыше. Не в мою родню ты, донюшка, пошла. Вылитая свекровь, царствия ей небесного. - Мам, а тебе мой Федя нравится? - в который раз спросила она у матери. - Главное, чтобы он тебе нравился, Верочка. А мне-то что. Семья у него вроде неплохая. Все спокойные, работящие, хулиганов в роду не было. Одно плохо, что он в городе работает, да редко к тебе ездит. Да и тебя ведь постепенно увезёт от нас, останемся мы с отцом вдвоём на старости лет, - сокрушалась мать. - Не останетесь. Не поеду я в город. Федю сюда перетяну, назад, в колхоз. Нечего там деревенским делать, в этих городах, - уверенно отвечала ей Вера. С Фёдором дружили они ещё со школьной скамьи. Девушка сначала не воспринимала всерьёз соседского веснушчатого и вихрастого паренька, который неизменно шёл из школы рядом с ней, неся портфель Веры. А потом, постепенно, между ними стало рождаться чувство. Сначала робкое и неумелое, постепенно оно переросло в настоящую любовь. Вера проводила любимого в армию и стала ждать. Нежные и тёплые письма от Фёдора согревали её одиночество. Она знала - вернётся суженый, и сыграют они свадьбу. Но после армии Фёдор вдруг засобирался к своему армейскому дружку, жившему в областном центре. Тот его позвал работать на завод. Мол, заработки хорошие, не то, что в деревне. Съездил Федя туда и остался. - Денег заработаю и вернусь. На свадьбу и на дом, - успокаивал он Веру. - Я же всё равно каждый выходной здесь, рядом с тобой. Не понравилась эта идея Вере, ох, как не понравилась. Знала она - город полон соб

Прекрасная Ирина Пегова уже с утра крутит педальки. Умничка!

Светлана Немоляева и Ольга Остроумова на красной дорожке кинофестиваля. Легендарный кадр заслуживает ваших лайков!

Свёкр забрал меня из женской консультации, наклонился ко мне и тихо сказал: беги... И тут я всё поняла, но я не знала, что через час моему еще нерожденному малышу будет угрожать гибель... Раньше я была свято уверена: женщины, которые терпят мужей-алкоголиков, просто не любят себя. Мне казалось, что это либо «мученицы по призванию», тихо спивающиеся вместе с мужем, либо забитые, уставшие от жизни простушки, у которых нет ни сил, ни воли. Я даже представить не могла, что за бытовым кошмаром может стоять настоящая привязанность, а человек — быть сложнее, чем его диагноз. Мой Дмитрий — из очень приличной семьи. Его мама, старшая медсестра в престижной клинике, всегда безупречна. Отец, Иван Сергеевич — важная шишка на заводе, всегда в строгом костюме и при галстуке. Он казался мне настолько недосягаемым, что я боялась лишний раз слово вставить. Контраст с моим папой, Виктором Петровичем, был колоссальным. Отец за всю жизнь ни разу галстук не надел. Даже на юбилей начальника он максимум сменил джинсы на брюки, а свитер — на рубашку. И если мой папа по праздникам мог пропустить пару рюмок, то Иван Сергеевич при мне не выпил ни капли — даже на нашей свадьбе. Я, простая девчонка из народа, чувствовала, что мне невероятно повезло породниться с такой семьей. Тем более что именно свекор со свекровью обустроили наше «семейное гнездо» — двухкомнатную квартиру, доставшуюся Диме от бабушки. Ремонт, мебель, техника, посудомойка… Моя мама о таком даже не мечтала. Я купалась в роскоши, приглашала подруг и ловила их восхищенные взгляды: «Аня, ты королева!» Но я не замечала, что в моем «дворце» слишком часто гремят бокалы. Димины друзья — от модного блогера до вечно пьяного музыканта — были для него «интересными людьми». Я угождала мужу: подавала напитки, убирала за кем-нибудь последствия перебора. Меня коробило, что Дима напивался больше всех, но я находила оправдания: молодой, не умеет пить, переберет — и скоро успокоится. «Вот родится ребенок — нагуляется и возьмется за ум», — утешала я себя. О беременности я узнала после очередного застолья. Утром от мужа так разило перегаром, что меня вывернуло в ванной. «Ты чего, Анюта? Вчера тоже перебрала с шампанским?» — ухмыльнулся он. «Я вообще не пила», — ответила я, чувствуя подступающую тошноту. Врач подтвердил: да, малыш. Я попросила мужа больше не звать гостей. Он пообещал. Но через неделю — снова сборище. «Саша прилетел из Питера, мы сто лет не виделись!» — умолял Дима. Я сдалась, поверив, что это в последний раз. Вечеринка длилась до утра. Я не сомкнула глаз под звуки гитары и пьяные крики. Под утро Дима рухнул на пол в одежде и прямо на ковер… оставил мокрое пятно. В тот момент я впервые почувствовала отвращение. Не захотела ни убирать, ни говорить с ним. «Анечка, прости! Саша сегодня улетает — всё, начинаем трезвый образ жизни!» — клялся он. Вечеринки действительно прекратились. Кроме двух дат: Дня энергетика (профессиональный праздник Димы) и его дня рождения. На 25-летие муж решил отметить с размахом. Торжество прошло в кафе, а после закрытия толпа перекочевала к нам. Я была на шестом месяце и спала как убитая. Родители Димы не пришли — Иван Сергеевич заболел. То утро я запомню навсегда. Проснувшись в девять, я пошла на кухню за водой и застала мужа, сидящего среди гор бутылок. Он пил коньяк — полную рюмку, залпом. «Голова трещит, таблетки не помогают. Сейчас посплю, и поедем коляску смотреть», — мямлил он мутными глазами. Я увернулась от его поцелуя. Он проспал два часа, а я за это время убрала «поле битвы» и приготовила обед. Меня раздирали противоречия. С одной стороны — «он же праздновал важную дату». С другой — внутренний голос кричал: «Очнись! Мой папа и на пятидесятилетие столько не пил! Ни разу не валялся в луже мочи!» Когда Дима проснулся и сказал, что никуда не поедет, я молча кивнула, сдерживая слезы. Квартира, когда-то казавшаяся раем, теперь напоминала тюрьму, пропитанную алкоголем. Я долго бродила по магазинам, зашла в кафе, съела пирожное. Домой не хотелось. Думала пер

Пассажир ходит по вагону каждый час и что-то высматривает. Я решила, что он вор Наталья Сергеевна работала проводницей двадцать три года. За это время она научилась читать пассажиров с первого взгляда: кто будет шуметь, кто попросит лишнее одеяло, кто станет жаловаться на соседа. Инстинкт редко её подводил. Поезд Москва — Иркутск тронулся ровно по расписанию. Наталья обошла свой вагон, проверила билеты, раздала постельное бельё. Всё шло как обычно. Но где-то после полуночи она заметила странное. Мужчина из пятого купе — лет сорока, в тёмной куртке, с небольшим рюкзаком — вышел в коридор и медленно прошёл до конца вагона. Остановился у окна, постоял, вернулся. Наталья подумала, что он просто не может уснуть. Бывает. Но через час он снова вышел. И снова прошёл весь вагон, заглядывая в приоткрытые двери купе. Наталья насторожилась. Третий раз — ближе к трём утра — окончательно её насторожил. Мужчина шёл медленно, вглядывался в лица спящих, проверял номера мест на табличках над дверями. «Вор», — подумала Наталья. Она видела таких. Высматривают, у кого телефон на столике лежит, у кого сумка не заперта. Ждут, пока все уснут. Она подошла к нему у служебного купе. — Вам что-то нужно? Мужчина вздрогнул. — Нет, просто... прогуляться. — Три раза за ночь? Он замялся, отвёл взгляд. — Не спится. Наталья смотрела на него внимательно. Он был спокоен, но взгляд бегал. Не пьян, не агрессивен, но что-то скрывает. — Возвращайтесь в купе. И больше не ходите по вагону. Если что-то нужно — обращайтесь ко мне. Он кивнул и ушёл. Наталья вернулась в своё купе, но спать не стала. Она позвонила Ирине, проводнице соседнего вагона. — Ира, у тебя всё спокойно? — Да, чего? — У меня тут один странный. Ходит по вагону, высматривает. Будь начеку. Если пойдёт к тебе — сразу звони. — Понятно. Буду смотреть. Наталья легла, но сон не шёл. Она прокручивала в голове лица пассажиров: пожилая пара из второго купе, молодая мама с ребёнком из седьмого, студенты из десятого. Кто может стать жертвой? Утром она снова заметила его. Он стоял в тамбуре между вагонами, курил. Наталья подошла. — Слушайте, вы или скажете, что вам нужно, или я вызову начальника поезда. Он затушил сигарету, повернулся к ней. — Я никого не обкрадываю. — Тогда что? Он помолчал, потом тихо сказал:

ЧУЖАЧКА 1945 год - Мама, мама, папка пришел! - вбегая в дом, тринадцатилетний Егорка задыхался от радости, он глубоко вдыхал в себя воздух, от чего его ноздри смешно раздувались. Лена бросила нож, которым чистила свеклу, и выбежала во двор. Ее муж Михаил как раз подходил к крыльцу и она буквально упала в его объятия. -Родной мой, слава богу, ты пришел, ты живой! -Все позади, моя родная, все позади! - он обнимал ее и прижимал к себе. Егорка топтался рядом и Михаил, отстранившись от жены, похлопал сына по плечу. -Мужик! Вон как вымахал, еще чуть-чуть и меня догонишь. И тут только Лена увидела девочку, которая стояла возле калитки. Она подняла глаза на мужа в немом вопросе. Он вздохнул и поманил девчушку к себе. -Знакомьтесь, это Варя. Ей шесть лет. -Но кто эта девочка? - Лена с интересом на нее смотрела. - С фронта привез. Документов у нее нет, но думаю, что дядя выправит. Родителей у нее нет, я нашел ребенка на одной из станций по дороге домой. Местный люд говорит, что родителей нет и девочка бродяжничает. -Но.. Почему не в детский дом? - спросила Лена. -Я подумал.. Вдруг ты не будешь против...Мне так жалко ее стало, что я посадил ее в поезд и привез сюда. Но если ты против, то отвезем ее в город через пару дней. -Странно все это. А ты уверен, что ее искать не будут? -Не будут. У местных поспрашивал - отца не было вовсе, а мать померла. Ну посмотри на нее - она же сущий ангел. Лена не могла с ним не согласиться - девочка была прелестной: светлые волосы, огромные голубые глаза, с интересом смотрящие на нее. Худенькое тельце было одето в грязное поношенное платье, которое, по всей видимости, было ей мало. Лена испытала чувство жалости к ребенку. Она подошла к девочке и протянула свою руку: -Давай знакомиться. Меня Лена зовут, можешь звать тетей Леной. - Я - Варя. А можно я буду звать тебя мамой? Папа Миша мне сказал, что ты будешь не против. - А где твоя мама? - Я не знаю, - девочка пожала плечами. - Я ее не помню. Я жила с тетей Оксаной, но она била меня и ругала. У нее еще есть дети и она всегда говорила, что я лишняя. Вот я от нее и ушла. Мы с Савкой жили в подвале, а потом Савка пропал. -А кто такой Савка? - Лена пришла в ужас от рассказа ребенка. -Мой друг. Я его искала везде, но не нашла, Даже на станцию ходила... -Бедный ребенок. - Лена даже представить себе не могла, что маленькая девочка скиталась по подвалам и ходила одна по городу. Ей же всего шесть лет, так Миша сказал. Да она и выглядит на этот возраст. - Господи, ну что же вы стоите, проходите, вы же ведь голодные! Взяв ребенка за руку, она повела ее в дом и первым делом велела Егорке натаскать воды и нагреть, девочку следовало искупать. Осмотрев ее голову, она с облегчением вздохнула - хотя бы вшей нет, и то хорошо. Хотя удивительно... Ладно, что она во всем ищет подвох? Если Миша привез ребенка сюда, значит и правда ей нужна помощь. Спустя пару часов Миша пошел к своему дяде - единственному близкому родственнику. Дядя был председателем. Следовало соблюсти все формальности, заодно он поговорит с ним по поводу Вари. Едва муж ушел, как Лена достала из сундука ткань и стала снимать мерки с девочки. -Что ты делаешь, мама? - спросил Егор. -Платье ей хочу сшить, не видишь? -Эта же ткань для моей рубахи! -Не ной как маленький. Ты же видишь, что у нее из вещей ничего нет. Это платье следует вообще в печи сжечь, смотри какое грязное. - Я против, чтобы ты ткань для моей рубахи использовала на платье этой чужачке. Лена взяла полотенце со спинки стула и что есть мочи хлопнула им по пятой точке своего сына: -Это что за разговоры такие? Ты почему себя ведешь таким образом? Разве я не учила тебя , что девочкам стоит уступать и помогать им? Сын пробурчал: -Зачем он вообще ее сюда привел? Теперь будете вокруг этой чужачки бегать. И, чтобы не попало второй раз от матери, он быстро выскользнул за дверь. Лена только головой покачала. Избалованный. Единственный сын растет эгоистом. Муж пришел когда уже стало темнеть. Егор все бегал по улице, Варя сиде

Сижу я дома. Звонок в дверь. Открываю – стоит тётка. Баба как баба, ничем не лучше меня и почти того же возраста. Говорит мне: - Здравствуйте, можно нам с вами поговорить о Вове? Так получилось, что я любовница вашего мужа. Нормально вечерок начался. Но знаете, если человек со мной вежливо, то и я буду вежлива до последнего патрона, пока кого-нибудь из нас инфаркт не накроет. - Заходите, раз так, - говорю. – Обсудим нашего Вову. - Очень приятно, что с черпаком на меня не бросаетесь, - говорит гостья. – Я плохо переношу удары черпаком. Правильно мне сказали, что вы культурная и обходительная дама! - Я тоже про вас наслышана, - говорю. – Погодите, дайте вспомнить… Вам тридцать семь лет, мать-одиночка, образование средне-специальное... - Уже высшее! – скромно говорит гостья. – Заочку окончила. - Если не ошибаюсь… вы Александра Викторовна? – говорю я и чайник ставлю. - Да, - говорит любовница мужа. – А вы – Александра Юрьевна? Мы с вами тёзки. - Вот и я думаю, - говорю я. – Зачем Вовке и жена и любовница с одним именем? Это узость мужского мышления или верность традиции? - Думаю, всё гораздо проще, - говорит Александра-2. – Чтоб никого из нас в койке чужим именем случайно не назвать. Вова же умный. - Ужасно умный! – говорю я. – И фантазия у него – дай Бог каждому, особенно если учесть, что нашу дочь тоже Сашкой зовут. - Моего сына тоже Сашей звать, - говорит любовница. – Кстати, от вашего Вовы. - Я в курсе, - говорю я. – Слухами земля полнится. Молодец Вовка, вообще на именах не заморачивается. Ладно, садитесь чай пить. Вижу, вы тортик принесли? - Да, - говорит любовница. – Не бойтесь, не отравленный. Мы же не соперницы, а сёстры по несчастью. Я интеллигентная женщина, зачем мне вас травить? - В «Пятёрочке» тортик брали? – спрашиваю я. - Да, в ней, на углу. - Торты из «Пятёрочки» и травить не надо. Они уже... Сахару вам сколько? Сели, пьём чай с Вовкиной любовницей. Я говорю: - Ну, рассказывайте, тёзка, что вас ко мне привело? - Так что? – говорит любовница Александра-2. – Я человек практичный, но не скандальный. Надо с Вовой что-то делать. Чем вы его вчера наджабили? - Вчера мы с ним мебель в детской двигали, - говорю. – Разве нельзя? - Не бережёте вы мужика! – укоряет Александра-2. – Он мне сегодня после работы обещал заскочить и гарнитур кухонный повесить. И что? Заскочил, сдулся и лежит пластом - ни украсть, ни покараулить. Феналгоном ему поясницу натёрла, а работник из него ни в Парагвай, ни в Красную Армию. - Сочувствую, - говорю я. – Почём гарнитур-то брали? - Восемнадцать, - говорит Александра-2. – И цвет хороший, под кафель как раз. Так что с Вовкой-то решим? - Ну, пусть ночует у вас, - говорю. – На фиг он мне сегодня без спины нужен? - Я не про сегодня, - говорит Александра. – Дальше надо смотреть. У меня ребёнок папу почти не видит. К тому же огороды скоро, да ещё кухню ремонтировать наметила… - Заканчивайте мысль, - говорю. – Раз начали. - В общем, у меня деловое предложение, - говорит Александра-2. - Давайте уже Вовку как-то распределять между собой?

Я, когда вырасту, хочу стать любовницей Таня первой заметила, что с папой творится что-то необычное. В последнее время он стал веселым, и часто пел песни под гитару в комнате старшего брата Димы. Непривычным для Тани было и то, что папа стал хорошо одеваться, а недавно он купил себе модную рубашку в яркую клетку и туфли. Когда Димка увидел обновки, он с восхищением сказал: - Ну, батя, ты даешь! Я в полном ауте! Но мама не разделяла восторга старшего сына. Она посмотрела на папу так, словно хотела его убить своим взглядом. - Мишка, у тебя что, денег не меряно? Эта рубашка и башмаки, наверное, на ползарплаты потянут! Папа всегда сносил молча мамины упреки, но на этот раз не выдержал: - Валя, мне надоело одеваться в старческие рубашки из фланели, которые ты мне покупаешь! В конце концов, я еще молодой мужчина! Ведь мне всего сорок два! Мама рассмеялась так, что задребезжала посуда в шкафчике. У нее вообще был особенный смех, и когда Таня была совсем маленькой, она пугалась и пряталась. Но потом она привыкла, и почти не обращала внимания. Сейчас мама тоже хохотала раскатами грома, а когда успокоилась, с презрением сказала: - Миша, какой ты молодой? Посмотри на себя в зеркало! Ты же в этой новой рубашке будешь точно похож на коня Лохоньского! Тане не знала, кто такой конь Лохоньский, и где он живет. Но расспрашивать маму она боялась. Зато папу она всегда старалась защитить. Она критически осмотрела новые вещи, и уверенно сказала: - Мама, ты ничего не понимаешь в моде! Такие рубашки сегодня все носят, и папе тоже пойдет обновка....И он у нас совсем не старый, как ты говоришь! Это замечание дочери вызвало у Валентины Сидоровны новый приступ смеха. Мама хохотала так, что у нее потекли слезы по щекам, и она стала под конец задыхаться. Папа подал ей стакан воды: - Валя, успокойся! Лично я ничего смешного не вижу в том, что я позволил себе без согласования с тобой купить новые вещи! Имею полное право! На маму папины слова о правах действовали, как красная тряпка на быка. Она уперла свои руки в бока, и выдавила: - Миша, у тебя только одно право - заботиться о своей семье! После этих слов мама повернулась к Тане: - А ты, защитница, поубавь свой пыл! Ты за своего папочку готова всех порвать, даже мать родную, а он может быть, любовницу себе завел! Иначе, зачем ему новая рубашка и ботинки? Подобные обвинения и раньше звучали не раз. Ведь папа с мамой ругались регулярно. В основном, это были ссоры по мелочам: то папа оставит чашку на холодильнике, то газету бросит на тумбочке в прихожей, а кот Васька, пользуясь моментом, превратит печатное издание в мелкие клочки. Тогда мама ругала не только папу, но и пушистого питомца: - Мишка, даже наш кот перенимает у тебя все самое плохое! Я вас обоих запру на два дня в кладовку, и на голодный паек посажу! Обычно папа старался не отвечать на мамины упреки. Но в последнее время ссоры между родителями участились, и чаще всего поводом для них были тапочки. Это были не обычные домашние тапочки, которые можно купить в любом магазине. Летом мама ездила в гости к своей родственнице, которая жила в деревне. Таня ни разу не видела ее, но знала, что тетя Рая увлекается рукоделием. В порыве самых добрых чувств она навязала тапочек на всю их семью. С виду эти изделия выглядели симпатично, но носить их было неудобно. Сначала папа обрадовался подарку. - Теплые, зимой будет в них уютно! Спасибо Раисе за подарок! Но самодельные тапки скользили по полу, и сваливались с ноги. Димка сразу заявил маме: - Тебе нравится, сама носи! А я эти лапти больше не надену! Так что можешь и мою пару использовать, теплее будет! Кончилось тем, что папа и брат стали ходить по квартире в одних носках, а мама их ругала: - Я же не накуплюсь для вас носков! Чего вы нос воротите от тапочек? Я ношу, и ничего! Папа долго терпел, но не сдавался. Только однажды, когда мама стала ему совать прямо в лицо тети Раин подарок, он выхватил у нее лапти, и выбросил их с балкона. - Валя, я тебе русским языком сказал, что не буду эт

Учительница обвинила ученика в краже при всём классе и потребовала у его отца деньги за «тихое решение вопроса» — он оказался полковником Звонок раздался, когда я пытался прикрутить отвалившуюся дверцу кухонного шкафа. Шуруп не шел, отвертка соскальзывала, и настроение было паршивым. Номер на экране высветился городской, школьный. Я нажал «ответить», зажимая телефон плечом. — Вы отец Егора Смирнова? — женский голос на том конце прозвучал не как вопрос, а как удар хлыстом. Резкий, визгливый, привыкший, что его боятся. — Я. Что случилось? — Ваш сын — вор. Явитесь в школу немедленно. Кабинет 205. И, Михаил Андреевич, советую прихватить с собой деньги. Сумма крупная. Если не хотите, чтобы мы подключили органы опеки и испортили мальчику биографию, будем решать вопрос на месте. Она бросила трубку. В тишине кухни громко звякнула отвертка, упавшая на пол. Я стоял и смотрел на погасший экран. Внутри разливался липкий, холодный холод. Не страх — другое. Егору двенадцать. Он три года, с тех пор как мамы не стало, сам гладит себе рубашки, потому что «папа устает на заводе». Он найденный на улице телефон вернул владельцу, хотя мечтал о новом. Он не мог взять. Я накинул рабочую куртку — ту, в которой хожу в цех. Не стал переодеваться. Глянул в зеркало: щетина трехдневная, под глазами круги, на рукаве мазутное пятно. Пусть видят, кто пришел. Простой работяга. Таких обычно легче всего запугать. В школе пахло переваренной капустой и пыльными шторами. Охранник на входе даже не поднял головы от кроссворда. Я взлетел на второй этаж, перепрыгивая через ступеньку. Дверь 205-го кабинета была приоткрыта. Я толкнул её и замер. Егор стоял у доски. Голова опущена так низко, что подбородок касался груди. Рядом, прямо на грязном линолеуме, валялись его вещи. Рюкзак вывернут наизнанку, тетради раскрыты веером, пенал, сменка. Яблоко, которое я сунул ему утром, лежало у ножки учительского стола, помятое, с трещиной на боку. Весь класс — двадцать пять человек — сидел тихо, как мыши. Они смотрели на Егора. Кто-то с испугом, кто-то с жадным любопытством, предвкушая расправу. Галина Петровна сидела за столом, возвышаясь над классом, как монумент. Грузная, с высокой, залаченной прической-башней и массивными золотыми кольцами на пальцах. — Явились, — она даже не встала. — Полюбуйтесь. Вот он, герой дня. Я прошел через класс, чувствуя спиной взгляды детей. Подошел к сыну, положил руку ему на плечо. Егор вздрогнул всем телом, но головы не поднял. — Пап, я не брал, — шепнул он. Голос был сухим, ломким. — Честно. — Я знаю, — ответил я громко, чтобы слышали все. — Собери вещи, сын. Галина Петровна ударила ладонью по столу. Звук вышел плотным, тяжелым. — Оставьте вещи! Это вещественные доказательства! У меня из сумки пропали деньги. Пять купюр. Крупных. Я вышла к завучу, журнал оставила на столе, моя сумка на стуле. Вернулась — сумки нет на месте, она переставлена. Кошелька нет. В классе был только ваш сын. Дежурный. Она встала и подошла к нам вплотную. От неё пахло тяжелыми, сладкими духами, от которых першило в горле. — Я проверила его рюкзак, — она небрежно кивнула на пол. — Пусто. Значит, успел спрятать или передал дружкам в коридоре. Но это неважно. Я знаю, что это он. У него на лице написано. Без матери что очевидно, вечно в одной рубашке ходит… Я почувствовал, как у меня сжимаются кулаки. Не от оскорбления, нет. От того, как она это сказала. Спокойно, уверенно. Она знала, что права, просто потому что она — учитель, а мы — никто. — Вы обыскали ребенка при всем классе? — спросил я тихо. — Без понятых? Без полиции? Вы унизили его, вывернули портфель… — Я педагог высшей категории! — перебила она, повысив голос. — Я имею право поддерживать дисциплину! Либо вы сейчас возвращаете мне ущерб — стоимость хорошего отпуска, между прочим, — либо я даю делу ход. Полиция, учет, комиссия по делам несовершеннолетних. А там и опека заинтересуется, в каких условиях живет мальчик с отцом-одиночкой. Заберут в приют, пока разбираться будут. Вам это надо? Это б