Аналитика каналаMaxЖизнь в дневниках | Литература

История случилась в советское время. Обычный санаторий Академии наук, заполненный сотрудниками средней руки — процедуры, прогулки, сплетни, в общем, скука смертная. И тут прошёл слух — должен приехать академик! Событие. В означенный день любопытные действительно увидели, как подъехала машина, из которой вышел солидный седовласый мужчина. Симпатичный. За ним семенила невзрачная пожилая женщина — жена. Стали они в санатории отдыхать и лечиться. Супруга знаменитости постоянно суетилась вокруг мужа, заботилась. Тот принимал все заботы с усталой благосклонностью. А в столовой посадили их рядом с молодой симпатичной дамой. Дама несколько дней оценивала обстановку. Оценила — и пошла в атаку. Ведь академик — это же такой шанс, да и зачем ему рядом такая серенькая старушка? И постепенно (барышня была грамотна и коварна) начал завязываться роман. Уже и гуляют вместе, и на лавочках сидят, и... в общем, любовь не на шутку. И когда уже стало всё ясно, жена не выдержала и пошла выяснять отношения с захватчицей. Просто подошла к ней и спросила, очень вежливо: «Скажите, пожалуйста, зачем вам мой муж?» В ответ — куча трескучих фраз о любви, свободе, судьбе и пр. Пожилая женщина не унималась: «Но ведь знаете, он очень больной человек. За ним нужен постоянный уход, к тому же он должен соблюдать строгую диету, это всё не каждая женщина выдержит». Молодая развеселилась — неужели непонятно, что на зарплату академика можно организовать великолепный платный уход, вовсе не обязательно при этом превращаться в такое умученное заботами существо, как её собеседница. Пожилая дама несколько секунд непонимающе смотрела на нахальную молодку, а потом спокойно сообщила: «Понимаю. Но дело в том, что академик — это я». Жизнь в дневниках

Юрий Никулин Из письма Маме 20 мая, 1970 г. 23-го исполнится 20 лет, как мы живем вместе с Танькой. Дата довольно внушительная. Эти двадцать лет мы прожили с ней хорошо, дружно. Я очень доволен нашей жизнью. Не знаю, как будем жить следующие 20 лет, но думаю, что так же. Наверно, так дружно жить меня научила ты. Передо мной всегда пример, как ты жила с папой. Жизнь в дневниках

После убийства Александра II 1 марта 1881 г. императором Российской Империи становится Александр III. Он никогда не будет праздновать день вступления на престол. «Для меня этот день и это событие — никакой не праздник, а — тяжкий крест, который я вынужден нести…» Подводя итоги 1881 г., Александр III напишет К. П. Победоносцеву: «Ужасный, страшный год приходит к концу, начинается новый, а что ожидает нас впереди? Так отчаянно тяжело бывает по временам, что, если бы я не верил в Бога и в его неограниченную милость, конечно, не оставалось бы ничего другого, как пустить себе пулю в лоб. Но я не малодушен, а главное, верю в Бога и верю, что настанут наконец счастливые дни и для нашей дорогой России…» Жизнь в дневниках

Из воспоминаний Леонида Каневского Как-то мы с Лёшкой, юнцы-второкурсники, оказались на вечеринке у нашего преподавателя Смоленского. Там же были и другие педагоги — и Этуш, и Шлезингер. Гулянка шла с размахом: выпивали, закусывали, спорили… Нам с Лёшкой было, конечно, почётно и радостно оказаться в такой обстановке. Разошлись не то в три, не то в четыре часа утра, а в девять — урок актёрского мастерства у Шлезингера. Прихожу в училище, мягко говоря, несвежий. Входит в аудиторию Шлез — так студенты называли его между собой. Я говорю: «Владимир Георгиевич, можно, я просто посижу сегодня, не буду работать — вчера мы поздно закончили… ну, вы знаете». Он внимательно посмотрел на меня и сказал: «Ребята, подождите минуточку, мы с Лёней выйдем ненадолго». Повёл меня по коридору: «Загляните, Лёня, в девятнадцатую аудиторию». Открываю дверь, заглядываю. Сидит Смоленский, что-то активно рассказывает: свежайший, просто огурец — крахмальный воротник, галстук, парфюм благоухает — в общем, полный вахтанговский шик. Шлезингер говорит: «Пойдёмте дальше. Загляните в двадцать первую аудиторию». Заглядываю, там сидит Этуш. Тоже потрясающе выглядит: крахмал, парфюм, свежесть и полная активность. Владимир Георгиевич говорит: «Вам всё понятно? Никого не касается, что вы делали ночью, но если у вас в девять репетиция, то извольте быть в полной форме». Так Шлезингер заложил в меня программу: за всю свою шестидесятилетнюю карьеру я никогда себе ничего не позволял ни в день спектакля или репетиции, ни перед, ни во время, ни в кадре, ни на сцене. За тот урок я навсегда благодарен своему учителю. Жизнь в дневниках

Из воспоминаний Льва Дурова Однажды, когда в школе шли уроки, я скрылся в туалете и с папироской в зубах стал комментировать из окна футбольную игру в школьном дворе: — Рыжий, так тебя и эдак! Кому ты подаешь, эдак тебя и так! А ты, Длинный, трах-тарарах, совсем мышей не ловишь! Слышу — кто-то вошел. Ну, думаю, еще один такой же прогульщик, как и я. А оглянуться мне некогда — очень уж увлекся игрой. И тут мне хлопают по плечу и просят: — Оставь. Я, опять же не оборачиваясь, откусываю слюнявку и передаю через плечо с обязательной в таких случаях репликой: — Свои надо иметь. Тот не отвечает и продолжает за моей спиной докуривать мой чинарик. А я уж совсем в раж вошел. — Славка, так тебя и эдак! Не видишь, куда бьешь, эдак тебя и так?! — Ну, Дуров, пойдем — хватит. Оборачиваюсь — директор школы! Спускаемся в кабинет. — Мерзавец, — говорит он мне, — ты что куришь? — «Беломор», — отвечаю. — Дай сюда! Я вынимаю из кармана пачку, кладу ему на стол. — Сколько тебе денег дает мать на день? Не помню уж сейчас всех этих денежных реформ, сколько мне давала мать на обед. Мы жили бедно и всего было в обрез. Называю сумму. — А сколько стоит «Беломор»? — спрашивает. Опять называю сумму, которая сжирает весь мой дневной бюджет. — Негодяй! — говорит он, кладет мой «Беломор» в стол и вытаскивает оттуда пачку «Прибоя». — Вот что тебе, стервецу, надо курить! И тогда тебе останется хоть на булочку! Вон отсюда, чтобы я тебя больше не видел! Когда я вышел из кабинета, почувствовал, что лицо мое горит. Ведь он не ругал меня за прогул, не говорил о том, что «курить вредно». Ведь ни один дурак не станет утверждать, что «курить полезно». Он всего-навсего хотел, чтобы я имел возможность покупать себе каждый день булочку! Директор школы курит «Прибой», а его сопливый ученик позволяет себе «Беломор», который в три раза дороже! Эта беседа в одни ворота произвела на меня такое впечатление, что через несколько дней я бросил курить. И понял, какой это был грандиозный педагог. Жизнь в дневниках

Мы с моим 14-летним сыном вели разговор о возрасте. Я спросил его: “А в каком, по-твоему, становятся стариками?” Он: “Лет в сорок”. Я тоже когда-то думал так. Если почитать мои первые романы, там можно найти немощных стариков лет пятидесяти. Это, между прочим, способ определить возраст автора. Сперва он называет стариками всех пятидесятилетних. Достигнув тридцати, считает стариками тех, кому пятьдесят пять. В сорок лет стариком становится шестидесятилетний. А в пятьдесят — граница смещается до семидесяти. Сегодня, в семьдесят два с половиной года, готов сказать, что старость начинается в восемьдесят лет. Но держу пари, что, перевалив и этот рубеж, я решу: «Старость приходит после восьмидесяти двух». Жорж Сименон Жизнь в дневниках

Говорить несчастливому о своем счастье нельзя. Рассказывать о своей любви людям, лишенным ее – не надо. И дело не в зависти или сглазе. Конечно, когда чувство переполняет, хочется довериться кому-то и поделиться. А теперь вслушайтесь в это слово: «поделиться»… Понимаете, о чем я? У вас заберут то, чем вы дорожите. Здесь никакой мистики, только физика. Людям несчастливым, нелюбимым, или еще хуже, равнодушным, нужна подпитка. Они будут питаться от вас. Они сделают из вас кормушку и будут есть из нее, пока не опустошат. «Любовь надо прятать, как краденого коня» – сказал Шота Руставели. Заметьте, - все, кто кричали о своей любви и счастье на страницах глянцевых журналов, уже развелись. Но это их ничему не учит, они опять и опять кричат о своих новых «любовях» в глянце. Станислав Садальский 20 марта, 2025 г. Жизнь в дневниках

Из воспоминаний Евгения Евтушенко Когда мне было двадцать пять, я расстался с женщиной, которую любил больше всего на свете. Я написал стихотворение "Со мною вот что происходит". Я написал его только для неё и для меня в надежде, что оно нам поможет. Стихотворение не помогло — было уже поздно. Но едва оно было напечатано, множество молодых людей стали переписывать его от руки, как будто я написал это о них, за них и для них. "Со мною вот что происходит" продолжало жить. Ибо то, о чём оно было написано, происходило опять и опять, только не со мною. ___ Со мною вот что происходит: ко мне мой старый друг не ходит, а ходят в мелкой суете разнообразные не те. И он не с теми ходит где-то и тоже понимает это, и наш раздор необъясним, и оба мучимся мы с ним. Со мною вот что происходит: совсем не та ко мне приходит, мне руки на плечи кладёт и у другой меня крадёт. А той - скажите, бога ради, кому на плечи руки класть? Та, у которой я украден, в отместку тоже станет красть. Не сразу этим же ответит, а будет жить с собой в борьбе и неосознанно наметит кого-то дальнего себе. О, сколько нервных и недужных, ненужных связей, дружб ненужных! Куда от этого я денусь?! О, кто-нибудь, приди, нарушь чужих людей соединённость и разобщённость близких душ! Жизнь в дневниках

Когда человеку лежать на одном боку неудобно — он перевертывается на другой, а когда ему жить неудобно — он только жалуется. А ты сделай усилие: перевернись! Максим Горький Жизнь в дневниках

Актриса Ирина Муравьёва вспоминает про «Оскар» за фильм «Москва слезам не верит» Все меня спрашивают, как мы «Оскар» получали, какие впечатления. И я недавно вспомнила. Во-первых, какой там «Оскар», никто не знал, что это такое. Это как где-то на Луне. И когда, я узнала о награде, ощущение было, как будто ко мне он отношения не имеет. И вот я иду из рыбного магазина. А в магазине треску выбросили. И я иду с сумкой, из нее торчат хвосты тресковые. Перешла по подземному переходу. А мне навстречу соседка Роза: «Ирка! Вам же дали «Оскара», ты представляешь?!» А я отвечаю: «Да, я слышала». А потом и говорю: «Слушай, Роза, в рыбном потрясающую треску дают, и никого народу!» И показываю ей эту сумку с тремя хвостами. Она потом мне всю жизнь вспоминала: «Я ей про «Оскара», а она - про треску». Вот вам и «Оскар» весь. Жизнь в дневниках