Аналитика каналаMaxЖизнь в дневниках | Литература

Кютинен Даниил Иванович, 1883 года рождения, этнический финн, житель Ленинграда. По профессии пекарь. В годы блокады он выпекал хлеб из той самой муки, которую поставляла городская мельница. В цеху пекарни было морозно. Чтобы тесто поднялось, нужно тепло. Носили ветошь, доски, ветки и жгли костры прямо в цеху. Следы от них сохранились надолго. Снимали с себя ватники и укутывали тесто. Печи должны были работать беспрерывно. Блокада Ленинграда длилась с 8 сентября 1941 года по 27 января 1944 года. За это время от голода и холода, по разным данным, погибли от 600 тысяч до миллиона ленинградцев. Один из них Даниил Иванович Кютинен умер 3 февраля 1942 года в возрасте 59 лет от голода на своём рабочем месте в пекарне, у горячей печи. В свидетельстве о смерти, выданном 4 февраля 1942 года, причиной гибели указана дистрофия. Совесть не позволила этому человеку в осаждённом городе съесть хотя бы грамм выпекаемого хлеба, чтобы сохранить собственную жизнь. Работник хлебопекарни Кютинен Даниил Иванович похоронен на Шуваловском кладбище. Внесён в книгу памяти блокады Ленинграда. Жизнь в дневниках

Часто мужчины возмущаются, увидев, что из тонкой и звонкой девочки, которой когда-то была их возлюбленная, вдруг вылупилась тетка. Они считают, что их обманули. Была студентка в белой шапочке, танцевала, читала Мураками, мечтала поехать в Париж, и вдруг – она. Классическая тетка с лишним весом, сниженным кругозором, ограниченным покупкой тушенки "по акции" и наймом репетиторов. С короткой стрижкой, в трусах в горошек, с пирожным в перерыве на работе, в странной одежде. Откуда они берутся – эти тетки? Я вам скажу. Тетками становятся женщины, которые живут не для себя. Которые вынуждены ежедневно и ежечасно поступать вопреки своим желаниям. Что заставляет их делать это? Вероятно, долг. Разве акциями в "Пятерочке" интересуются от хорошей жизни? Нет. Ими интересуются женщины, которые пытаются на месяц растянуть получку мужа, по недоразумению именуемую зарплатой. Чтобы хватило и на еду, и мужу на штаны, и ребенку на репетиторов. Опять же, разве репетиторов придумала женщина? Она лишь взвалила на себя ответственность и старается соответствовать высоким современным стандартам содержания детей. О которых муж часто имеет лишь умозрительное представление. Почему тетка ест пирожное? Вероятно, восполняет потери энергии, которые нельзя восполнить прогулками, сном. Потому что спать ей некогда, у ребенка резались зубы/болел живот/поднялась температура. Заметила, что свободные и необремененные родственниками женщины, которые делают, что хотят, тетками не бывают. Они бывают маргиналками, содержанками, но не тетками. Тетка – это всегда ужатие себя ради других. Победи в себе тетку – кричат журналы. Наладь сон, питайся мраморной говядиной, ходи три раза в неделю в бассейн. Сходи в парикмахерскую, купи одежду. Но у нее на шее – двое детей, парализованная свекровь, требующие помощи родители. Теток принято шугать, позорить нелепым внешним видом, обвинять в лености. Хотя некоторым теткам мужья, дети и общество должны были бы поклониться за их подвиг. На них, отчасти, и держится мир. Морена Морана Жизнь в дневниках

Я и ты, нас только двое? О, какой самообман. С нами стены, бра, обои, Ночь, шампанское, диван. С нами тишина в квартире И за окнами капель, С нами всё, что в этом мире Опустилось на постель. Мы – лишь точки мирозданья, Чья-то тонкая резьба, Наш расцвет и угасанье Называется – судьба. Мы в лицо друг другу дышим, Бьют часы в полночный час, А над нами кто-то свыше Всё давно решил за нас. Валентин Гафт Жизнь в дневниках

Нельзя прощать тем, которые в ответ на русскую ласку способны клеветать на русский характер, мазать грязью священные страницы наших летописей, поносить лучших сограждан и, не довольствуясь современниками, издеваться над гробами отцов. Александр Пушкин Жизнь в дневниках

Америка – чудесная страна и я крайне рад, что её открыли. Но было бы лучше, если бы её не заметили и проплыли мимо. Марк Твен Жизнь в дневниках

Мама моего друга всю свою жизнь придерживалась здорового питания. Никогда не употребляла алкоголь или какую-то «плохую» пищу, каждый день занималась физическими упражнениями, всегда была подвижной и активной, принимала все добавки, которые прописывал её врач, никогда не выходила на солнце без солнцезащитного средства, а когда выходила, то так ненадолго, как только было возможно, в общем, она оберегала своё здоровье, делая все, что было можно. Сейчас ей 76 лет, и у нее рак кожи, рак костного мозга и остеопороз в тяжелой стадии. Отец моего друга ест бекон поверх бекона, масло поверх масла, жир поверх жира, никогда, буквально никогда не занимался спортом, каждое лето сгорал на солнце до хрустящей корочки, фактически он жил на полную катушку и не так, как советовали окружающие. Ему 81, и доктора говорят, что у него здоровье молодого человека. Люди, вы не можете спрятаться от своего яда. Он есть, и он найдет вас, так что, как сказала мать моего друга: «Если бы я знала, что моя жизнь так закончится, я бы прожила ее по полной, наслаждаясь всем, что мне говорили не делать!». Никто из нас не выберется отсюда живым, так что, пожалуйста, перестаньте относиться к себе как к чему-то второстепенному. Ешьте вкусную еду. Гуляйте на солнце. Прыгайте в океан. Делитесь драгоценной правдой, которая у вас на сердце. Будьте глупыми. Будьте добрыми. Будьте странными. На остальное просто нет времени. Ричард Гир ⠀ Жизнь в дневниках

Однажды, будучи уже взрослым, семейным человеком, я неожиданно заболел корью. Опасаясь кого-либо заразить, попросил отца пустить меня к себе домой «на карантин». Пробыл у него в гостях больше месяца, и мы как-то удивительно прочно, по сути заново, с ним срослись, сроднились. Когда выздоровел и пришло время покидать его квартиру, я несколько дней откладывал уход. Всякий раз подыскивал причину для задержки и при этом чувствовал, что отец очень рад нашему затянувшемуся соседству. Момент для расставания все же настал. Я собрался, оделся, зашел в его рабочий кабинет, где он, сразу же понявший причину моего визита, сидел с телефонной трубкой и с кем-то монотонно, бесстрастно беседовал. Сделав пару шагов навстречу, слегка взволнованно говорю: «Пап, я ухожу». Он в ответ молча машет рукой: мол, давай, до свидания, счастливого пути. Такая реакция мне кажется странной, неуместной, и я, уже в некоторой растерянности, обращаюсь повторно: «Пап, я пошел». Отец снова отвечает размашистым жестом и продолжает невозмутимо разговаривать по телефону. Испытывая шок, обиду, недоумение, иду прочь, а за спиной слышится все то же спокойное бормотание. В прихожей из любопытства снимаю параллельную трубку, подношу ее к уху, а оттуда доносятся размеренные гудки, перемежаемые односложными репликами отца. Этот, плохо передаваемый словами, эпизод рассказал мне об отце больше, чем все, что я знал о нем прежде. А еще этот случай остался в памяти как одно из самых теплых, самых волнующих воспоминаний. Никита Михалков Жизнь в дневниках

Из беседы с Маршалом Советского Союза Г. К. Жуковым, 1970 г. – Георгий Константинович, прошло двадцать пять лет со дня окончания войны с фашизмом. Что бы Вы сказали о значении нашей Победы молодым людям сегодня? Жуков: Чтобы понять значение нашей Победы, надо хорошо представлять, что нам угрожало. А под угрозу было поставлено всё: земля, на которой мы живем, — фашисты ее хотели отнять: наш общественный строй — для фашистов он был главным препятствием к достижению мирового господства; поставлено под угрозу было существование народов нашей страны. По плану фашистов население занятых территорий подлежало уничтожению или превращению в рабочую силу нацистской империи. Мы схватились с фашизмом, когда почти вся Европа была им повержена. Мы оставались для многих людей и наций последней надеждой. Мир затаил дыхание в 1941 году: выстоим или фашисты и тут возьмут верх? Для нас самих эта схватка была величайшим испытанием. Проверялись жизнеспособность нашей социальной системы, нашей коммунистической морали, сила нашей экономики, единство наций, словом, всё, что построено было после 1917 года. Мы победили. Армия наша не только смела захватчиков со своей земли, но и освободила от фашизма Европу. Колоссально вырос в мире авторитет нашего государства. У миллионов людей на земле укрепилась вера в социалистический строй. Вот что значила наша Победа. – Какое из этих сражений Вам больше всего запомнилось? Жуков: Этот вопрос задают мне часто, и я всегда одинаково отвечаю: битва за Москву. Это был ответственнейший момент войны. Я принял командование фронтом в дни, когда фронт находился, по существу, в пригородах Москвы. Из Кремля до штаба фронта в Перхушково мы доезжали на машине за час. Теперь даже трудно представить, как это близко. Бои шли в местах, куда теперь молодые москвичи ездят зимой на лыжах, а осенью за грибами… Это были дни величайшего испытания. Опасность, нависшая над столицей, была велика. Пришлось эвакуировать за Волгу важнейшие заводы, некоторые государственные учреждения, дипломатический корпус. Но в городе осталось руководство партии, остался Государственный Комитет Обороны, Ставка Верховного Главнокомандующего. На защиту Москвы встали все, кто мог держать винтовку, лопату, кто мог стоять у станков, производивших боеприпасы. Не помню, какого точно числа, в штаб фронта позвонил Сталин: — Вы уверены, что мы удержим Москву? Я спрашиваю это с болью в душе. Говорите честно, как коммунист. Я ответил: Москву удержим… На каждом из защитников Москвы лежала в те дни историческая ответственность. – Георгий Константинович, важно услышать от Вас отцовское слово, обращенное к молодежи… Жуков: Я считаю, что молодежь принесла главную жертву в войне. Сколько прекрасных молодых людей мы потеряли! Сколько матерей не дождались с войны детей! С командного пункта я много раз видел, как молодые солдаты поднимались в атаку. Это страшная минута: подняться в рост, когда смертоносным металлом пронизан воздух. И они поднимались. Многие из них только-только узнали вкус жизни. Девятнадцать-двадцать лет — лучший возраст в обычной человеческой жизни. Всё впереди… А для них очень часто впереди был только немецкий блиндаж, извергавший пулеметный огонь. На Висле, я помню, увидел плачущего солдата. Оказалось, солдат рассказывал о своем друге, только что погибшем молодом лейтенанте… Дорогой ценой досталась нам мирная тишина, возможность учиться, работать, ездить куда захочется. Мы, люди старшего поколения, этого не забудем. Важно, чтобы и молодые не забывали. Жизнь в дневниках

Пётр Чайковский Из письма, 1878 г. Сегодня мы приехали во Флоренцию. Милый и симпатичный город! После обеда я ходил по городу. Как хорошо! Вечер тёплый, на улицах движение и жизнь, магазины великолепно освещены. Как весело быть среди толпы, в которой никто тебя не знает и никому до тебя дела нет! Италия начинает брать своё, и её чарующее влияние мало-помалу охватывает мою душу. Здесь так привольно, так много бьющей ключом жизни! Но как бы я ни наслаждался Италией, какое бы благотворное влияние ни оказывала она на меня теперь, а всё-таки я остаюсь и навеки останусь верен России. Знаете, дорогой мой друг, что я ещё не встречал человека, более меня влюбленного в матушку Русь вообще и в её великорусские части в особенности. Стихотворение Лермонтова, которое Вы мне присылаете, превосходно рисует только одну сторону нашей родины, т. е. неизъяснимую прелесть, заключающуюся в её скромной, убогой, бедной, но привольной и широкой природе. Я иду ещё дальше. Я страстно люблю русского человека, русскую речь, русский склад ума, русскую красоту лиц, русские обычаи. Лермонтов прямо говорит, что “тёмной старины заветные преданья” не шевелят души его. А я даже и это люблю. Я думаю, что мои симпатии к православию, теоретическая сторона которого давно во мне подвергнута критике, находятся в прямой зависимости от врожденной в меня влюбленности в русский элемент вообще. Напрасно я пытался бы объяснить эту влюбленность теми или другими качествами русского народа или русской природы. Качества эти, конечно, есть, но влюбленный человек любит не потому, что предмет его любви прельстил его своими добродетелями, - он любит потому, что такова его натура, потому что он не может не любить. Вот почему меня глубоко возмущают те господа, которые готовы умирать с голоду в каком-нибудь уголку Парижа, которые с каким-то сладострастием ругают всё русское и могут, не испытывая ни малейшего сожаления, прожить всю жизнь за границей на том основании, что в России удобств и комфорта меньше. Люди эти ненавистны мне; они топчут в грязи то, что для меня несказанно дорого и свято. Но возратимся к Италии. Я бы пришёл в ужас, если б меня приговорили вечно жить даже в такой чудной стране, как Италия. Но другое дело временно пребывать в ней. Итальянская природа, итальянский климат, её художественные богатства, исторические воспоминания, связанные с каждым шагом, который Вы здесь делаете, всё это имеет много неотразимой прелести для человека, ищущего в путешествии отдохновения и забвения горестей. Если горести отдалились настолько, что рана перестала быть жгучей, то лучшего места для окончательного излечения раны не может быть, как Италия. ... Жить можно только в России, и только живя вне её, постигаешь всю силу своей любви к нашей милой, несмотря на все её недостатки, родине. Отчего простой русский пейзаж, отчего прогулка летом в России, в деревне по полям, по лесу, вечером в степи, бывало, приводила меня в такое состояние, что я ложился на землю в каком-то изнеможении от наплыва любви к природе, от тех неизъяснимо сладких и опьяняющих ощущений, которые навевали на меня лес, степь, речка, деревня вдали, скромная церквушка, словом, все, что составляет русский родимый пейзаж. Жизнь в дневниках

Рассказ А. П. Чехова «С женой поссорился» — Чёрт вас возьми! Придешь со службы домой голодный, как собака, а они чёрт знает чем кормят! Да и заметить еще нельзя! Заметишь, так сейчас рев, слезы! Будь я трижды анафема за то, что женился! Сказавши это, муж звякнул по тарелке ложкой, вскочил и с остервенением хлопнул дверью. Жена зарыдала, прижала к лицу салфетку и тоже вышла. Обед кончился. Муж пришел к себе в кабинет, повалился на диван и уткнул свое лицо в подушку. «Чёрт тебя дернул жениться! — подумал он. — Хороша „семейная“ жизнь, нечего сказать! Не успел жениться, как уж стреляться хочется!» Через четверть часа за дверью послышались легкие шаги... «Да, это в порядке вещей... Оскорбила, надругалась, а теперь около двери ходит, мириться хочет... Ну, чёрта с два! Скорей повешусь, чем помирюсь!» Дверь отворилась с тихим скрипом и не затворилась. Кто-то вошел и тихими, робкими шагами направился к дивану. «Ладно! Проси прощения, умоляй, рыдай... Кукиш с маслом получишь! чёрта пухлого! Ни одного слова не добьешься, хоть умри... Сплю вот и говорить не желаю!» Муж глубже зарыл свою голову в подушку и тихо захрапел. Но мужчины слабы так же, как и женщины. Их легко раскислить и растеплить. Почувствовав за своей спиной теплое тело, муж упрямо придвинулся к спинке дивана и дернул ногой. «Да... Теперь вот мы лезем, прижимаемся, подлизываемся... Скоро начнем в плечико целовать, на колени становиться. Не выношу этих нежностей!.. Все-таки... нужно будет ее извинить. Ей в ее положении вредно тревожиться. Помучу часик, накажу и прощу...» Над самым ухом его тихо пролетел глубокий вздох. За ним другой, третий... Муж почувствовал на плече прикосновение маленькой ручки. «Ну, бог с ней! Прощу в последний раз. Будет ее мучить, бедняжку! Тем более, что я сам виноват! Из-за ерунды бунт поднял...» — Ну, будет, моя крошка! Муж протянул назад руку и обнял теплое тело. — Тьфу!!. Около него лежала его большая собака Дианка. Жизнь в дневниках