Аналитика каналаMaxИИ | Живые открытки

Если бы они оба спаслись...

Вере позвонили из дома престарелых: — Ваша мать Валентина Егоровна умерла, похороны завтра в двенадцать часов... Бросив телефон на стол, Вера уселась на диван, слез не было, она равнодушно приняла это известие. Умерла ее мать, но она никогда ее не называла мамой, мало того, она и видела ее всего два раза в своей жизни. Первый раз, когда умерла бабушка, а второй, когда соседи из деревни сообщили ей, что мать забрали в дом престарелых и сообщили адрес. Вера все-таки приехала в интернат, увидела мать, почти и не общались, посмотрели друг на друга и все. Она оставила свой номер телефона в администрации этого заведения. — Если что-то случится с вашей матерью, — сказала ей замдиректора интерната, — ну прямо скажу, если умрет, то сообщим вам. Вот и сообщили. Вера, конечно, поедет на похороны, хоть и не общались они, но проводить в последний путь надо. Никто прямо в лицо Вере не говорил, что она не общается с матерью. Может и осуждали ее за то, что позволила жить матери в доме престарелых. — С одной стороны они и правы, если осуждают, ведь мать есть мать, хоть какой она не была, — думала Вера, — и родителей не выбирают. Наверное, я должна была за ней ухаживать, хоть она меня и не растила. Но все же никому не закроешь рот, и не надо бы делать поспешных выводов, не зная, почему я так поступила. Вера знала одно, мать ее никогда не любила. И возможно раны, которые Вере нанесли в детстве, были так глубоки, что она не смогла простить и принять свою мать. В молодости Валя была легкомысленной девушкой и доступной. Она не особо копалась в парнях, не отказывалась прогуляться с ними, куда они приглашали. С Витькой, который приехал к ним в деревню в командировку она встречалась две недели, и потом он уехал, даже не сообщив свой адрес. Через некоторое время Валя поняла, что беременна, матери боялась говорить, а когда срок был большим и мать увидела ее живот, который она тщательно прятала, пришлось рожать. — Кто хоть отец твоего ребенка, — допытывалась мать, но та молчала, а мать сделала вывод, что непутевая дочь и сама не знает. Когда Валя родила дочку Веру, через три дня оставила ребенка бабушке с дедом и уехала в город. — Не нужна она мне, — сообщила матери Валя, — хотите сами воспитывайте, а не хотите, сдайте в детдом, – с этими словами и уехала. С тех пор в деревне не появлялась. Бабушка с дедом внучку решили сами воспитывать. Причем настоял дед Егор. — Вырастим, надеюсь не помрем, пока вырастет Верка, — резко сказал дед жене, знал, что та зловредная и с тяжелым характером. Бабка Анна одарила его таким взглядом, но дед Егор привык за столько лет жизни, и не обращал внимания не жену, думал: — Пусть бесится, перебесится, и все встанет на свои места уж я-то ее знаю. Вере жилось не сладко, бабушка постоянно ворчала, со злости могла такого наговорить. Когда Вере было тринадцать лет, бабка опять за что-то ее ругала и выдала: — Надо было тебя лишить жизни сразу же, как только ты родилась. Ты, наверное, будешь такая же, как и твоя беспутная мать. Зачем только я согласилась тебя воспитывать, — Вере стало обидно, она много неприятного слышала от бабушки, но такое впервые, поэтому и расплакалась.... читать полностью

Сыну стало стыдно за мой двор и запах еды — он не знал, кто сядет за стол среди восьмидесяти пустых стульев Сын отменил праздник моей внучки за сорок минут до начала. Сказал, что ему стыдно приглашать людей в мой двор, где пахнет едой, а не деньгами. А потом уехал, оставив меня среди восьмидесяти пустых стульев, горячих кастрюль и белых скатертей, которые я гладила с рассвета. Он даже не знал, кого я позвала к столу вместо его «нужных людей». Наверное, у каждого есть такой страх, о котором не говорят вслух: однажды человек, ради которого ты тянул все на себе, посмотрит на твою жизнь и скажет, что она недостаточно хороша. Не бедная. Не тяжелая. Не честная. А именно — недостаточно красивая для его нового мира. Меня зовут Анна Сергеевна Власова. Мне шестьдесят восемь. Почти всю жизнь я кормила людей. Не в дорогих ресторанах, не на банкетах с зеркальными люстрами и живой музыкой, а по-настоящему. На свадьбах во дворах, на поминках, на школьных выпускных, на юбилеях в доме культуры, где скатерти всегда были разными, а благодарность — одинаково тихой и настоящей. Я умела не только готовить. Я умела угадывать, кому положить кусок побольше, кто поссорился, кто устал, кто пришел голодным не только телом. Когда моя внучка Лиза закончила архитектурный институт с отличием, я решила: этот день она запомнит. Не потому, что будет модно. А потому, что будет по-настоящему. Я встала затемно, поставила на плиту большой казан, замесила тесто, нарезала зелень, сварила картошку, закрутила голубцы, запекла утку с яблоками, сделала два противня пирогов и тот самый медовик, который Лиза просила у меня с детства. Во дворе старого дома я расставила столы полукругом, повесила простые гирлянды между яблоней и сараем, вынесла складные белые стулья. Восемьдесят штук. Каждый стул был для кого-то. Для ее однокурсников. Для соседей, которые видели, как она росла. Для учительницы рисования. Для двоюродных братьев. Для тех, кто когда-то приносил ей старые журналы по дизайну. Для подруг, которые ночевали у нас перед экзаменами. Я не делала праздник «для статуса». Я собирала жизнь. Без десяти шесть к воротам подъехала черная машина. Даже по звуку было понятно: не наш двор, не наша улица, не наш воздух. Я вытерла руки о фартук и пошла открывать, думая, что приехали сын с невесткой помочь с последним. Но из машины вышел только мой сын Игорь. Дорогой пиджак. Блестящие туфли. Телефон в руке. Лицо такое, будто он уже опаздывал на что-то более важное, чем родная мать. — Мам, давай быстро. Все переносится. Я не сразу поняла, что он сказал. — Как переносится? Он посмотрел на столы, на кастрюли, на наш старый двор, где плитка местами треснула, где у калитки стоит лавка, которую еще мой покойный муж красил каждую весну. И вздохнул так, словно его поставили в неловкое положение. — Оксана уже договорилась. Будет в новом лофте в центре. Панорамные окна, кондиционер, кейтеринг, фотограф, нормальная публика. Лизе надо заводить правильные знакомства. Ты же понимаешь. Я молчала. Он, наверное, принял это за согласие, потому что добавил уже тише, но больнее: — Здесь... ну, мам. Это двор. Здесь все выглядит слишком просто. Иногда человека ранит не крик. А слово, сказанное с брезгливой осторожностью. Как будто он стыдится даже своей правды. Я спросила только одно: — А еда? Он пожал плечами. — Раздай кому-нибудь. Заморозь. Выброси, не знаю. Сейчас важно другое. И, мам... если приедешь туда, переоденься. И лучше не в фартуке. От тебя пахнет кухней. Не супом. Не пирогами. Не домом. Кухней. Машина уехала быстро, подняв пыль с нашей узкой улицы. А я осталась одна. В тишине, которая бывает после унижения. Она всегда тяжелее крика. Передо мной стояли восемьдесят пустых стульев — как свидетели того, что я не просила, но получила. Я села на край лавки, провела рукой по белой скатерти и почему-то первым делом поправила вилки. Наверное, когда тебя ломают, руки все равно ищут, что можно спасти. Я не заплакала. Я взяла и...