Аналитика каналаMaxПисьма в стол | Литература

Враги сожгли родную хату 🎙исполняет Марк Бернес Враги сожгли родную хату, Сгубили всю его семью. Куда ж теперь идти солдату, Кому нести печаль свою? Пошел солдат в глубоком горе На перекресток двух дорог, Нашел солдат в широком поле Травой заросший бугорок. Стоит солдат — и словно комья Застряли в горле у него. Сказал солдат: «Встречай, Прасковья, Героя — мужа своего. Готовь для гостя угощенье, Накрой в избе широкий стол, - Свой день, свой праздник возвращенья К тебе я праздновать пришел…» Никто солдату не ответил, Никто его не повстречал, И только теплый летний ветер Траву могильную качал. Вздохнул солдат, ремень поправил, Раскрыл мешок походный свой, Бутылку горькую поставил На серый камень гробовой. «Не осуждай меня, Прасковья, Что я пришел к тебе такой: Хотел я выпить за здоровье, А должен пить за упокой. Сойдутся вновь друзья, подружки, Но не сойтись вовеки нам…» И пил солдат из медной кружки Вино с печалью пополам. Он пил — солдат, слуга народа, И с болью в сердце говорил: «Я шел к тебе четыре года, Я три державы покорил…» Хмелел солдат, слеза катилась, Слеза несбывшихся надежд, И на груди его светилась Медаль за город Будапешт. ✍️Михаил Исаковский 🎵 Матвей Блантер

«… Идёт, значит, война. Немцы подходят к Москве. Бабушка не верила, что немцы войдут в Москву. Левитан читал, что враг будет разбит, победа будет за нами. Мы с ней вставали на колени перед иконой и молились. Но на всякий случай она сшила нам торбочки из носков и ненужных тряпок, и сухарик туда положила – пригодится если что. Вот начинается наступление наших войск от Москвы. Мимо нашего дома идут сибирские полки, едут танки. Под домом нашим были амбразура и пулемёты, если немцы пойдут. И мы с другом решили пойти на фронт. Нам по восемь лет. Танкисты берут нас в танк, мы доезжаем до Алтуфьевского шоссе. Вдруг воздушная тревога. Нас из танка вытаскивают, как щенят, и под танк. Что такое? Немецкий самолет летает, а наш за ним гоняется. А вся эта территория, где сейчас Окружная железная дорога, на три километра штабелями уложена бомбами, минами и снарядами. Их для наступления свозили и, как брус, складывали. И если этот самолет сейчас сбросит бомбу на склад, то конец придёт всей Москве. И вот мы из-под танка смотрим. Самолёт носится, носится, носится. Наш стреляет, а немецкий летает. Потом немецкий вдруг что-то сбрасывает – бомба! А небо такое яркое-яркое, холодное голубое небо. Эта бомба летит. Тревога, все заорали… И вдруг, в последний момент, – оказалось, что это не бомба, а мешок с листовками. Это всё разрывается, рассыпается, начинает падать. Солдаты побежали, офицеры побежали. Солдаты хватают листовки, офицеры им сапогами по задницам, чтобы не читали. Мы тоже побежали, хотя ещё в школу не ходили и читать ещё не умели. Зацепились за рельсину, перелетели, носы разбили. Когда шок прошёл, эти молодые люди в танке поняли, что такое война – их же только чуть-чуть где-то потренировали, – танкисты выкинули нас назад, и мы, опозоренные, не дойдя до фронта, вернулись в свою деревню. Прихожу домой, мать больная лежит, холодно, печка не топлена. Брат и сестра тоже лежат под одеялами. Надо что-то делать. Я встаю на лыжи, беру двуручную пилу и еду в лес. Местность болотистая, и поставили уже надолбы деревянные от немецких танков, навстречу их движению. Только я спилил дерево, распилил по кускам, чтобы везти домой, как попадаю в канаву и туда проваливаюсь. И начинаю уходить вниз. Хватаюсь за края, а всё обрушивается, не могу вылезти. Вот уже мне сугроб по пояс, и он дальше всё выше и выше. А мороз сорок градусов, и я всё глубже, глубже ухожу куда-то вниз. А мать что-то почувствовала. Будучи больной, да с температурой, встала на лыжи, по моим следам приехала. Увидела, что я уже провалился по плечи и заорала. Я сразу затрепыхался, обрадовался, что помощь пришла, а уже почти весь там. Она протянула мне лыжину, вытащила меня. А брюки у меня и валенки там остались. А в лесу жила в землянке бабушка, её все считали сумасшедшей. Мать посадила меня на закорки, встала на лыжи и привезла к ней. А там тепло, и, что меня поразило, большой стол весь заполнен кусковым сахаром – не маленьким, а сахарные головы такие. Меня стали отогревать, чаю дают, сахара много. Вот я дрожу, дрожу, лечусь, лечусь. Мать говорит: «Ну что, отогрелся?» Я говорю: «Нет ещё». – «Ну что, а сейчас, в порядке?»… Я: «Нет ещё». И так до утра всё отогревался. Потом в гости к ней приходили, к бабушке этой, в землянку её. Так что мне на фронт не удалось попасть. И когда вышел фильм «Щит и меч», то это была моя мечта – бороться с фашизмом, с самым страшным злом. Это всё для меня всерьёз было. Моя мечта детства осуществилась!» 📖 Воспоминание Станислава Андреевича Любшина о своём военном детстве.

Когда сто лет назад я работала в одной модной молодежной газете, мне дали задание: найти заслуженного ветерана и расспросить его про воспитание чувств. Пусть научит молодых, как строить отношения, чтобы были они яркими и запоминающимися, а не тусклыми и убогими. Пусть поделится богатым жизненным опытом. - Только живенько и кратенько, - предупредил редактор. Заслуженного ветерана я решила брать, не отходя от кассы. Моя бабушка дружила с Татьяной Ивановной Пельтцер. Они вместе играли в преферанс и обменивались рецептами самогона. Своей заслуженной жертве я обрисовала задачу, велела отвечать на вопрос четко, без запинок, не растекаясь по древу. Как требовало начальство. И поинтересовалась от имени дорогой редакции: - Как отличить настоящее чувство от минутного увлечения ? - Если коротко, - отвечала Татьяна Ивановна, - то лично я различала настоящее чувство по люстрам. Если помнишь, как выглядит люстра, значит мужчина был не очень… ✍️ Евгения Лещинская

Антон Павлович Чехов Однажды на светском приеме у Антона Павловича Чехова случился такой разговор: — Антон Павлович! А как Вы думаете, чем кончится война? — спросила одна дама. Антон Павлович покашлял, подумал и мягко, тоном серьезным, ласковым, ответил: — Вероятно, — миром… — Ну да, конечно! Но кто же победит? Греки или турки? — Мне кажется, — победят те, кто сильнее. — А кто, по вашему, сильнее? — наперебой спрашивали дамы. — Те, которые лучше питаются и более образованны… — Ах, как это остроумно! — воскликнула одна. — А кого вы больше любите — греков или турок? — спросила другая. Антон Павлович ласково посмотрел на нее и ответил с кроткой, любезной улыбкой: — Я люблю мармелад… А вы любите?

Твой интеллект — это твое единственное оружие. В мире, где все несут чушь, твое слово должно бить точно в цель. Если ты не можешь аргументированно заткнуть оппонента — ты проиграл. Сокровищница Мыслей — это архив самых жестких и точных высказываний в истории человечества. 🧠 Цитаты, которые вызывают уважение и страх. 🧠 Как мыслить шире 99% твоего окружения. 🧠 Секреты самообладания от тех, кто правил миром. Стань тем, чье молчание весит больше, чем крики других. Забирай базу: https://max.ru/tihoeschastye

Нам кажется, что настоящая работа, это работа над чем-нибудь внешним — производить, собирать что-нибудь: имущество, дом, скот, плоды... А работать над своей душой — это так, фантазия, а между тем всякая другая, кроме как работа над своей душой, усвоение привычек добра, всякая другая работа — пустяки. ✍️ Лев Толстой

Не унывай, борись с судьбою Твердил мне яркий солнца луч, Не унывай, Господь с тобою Мне жаворонок пел из туч. Не унывай, имей терпенье, Твердил, ласкаясь ветерок. Не унывай, оставь сомненья, Журчал, сверкая ручеек. Не унывай, имей терпенье, Мне повторял, смеясь поток. Не унывай, оставь сомненья, Твердил голубенький цветок. Не унывай, мне утро мая Дышало свежестью своей И вся природа воскресала Будила жизнь в душе моей. ✍️ Аполлон Майков, "Не унывай".

Я никогда не называл свою мать матерью, мамой. У меня для неё было другое слово — мамочка. Даже став большим, я не мог изменить этому слову. Я пытался называть её «мама», но с губ помимо моей воли слетало всё то же ласковое, детское — «мамочка». У меня отросли усы, появился бас. Я стеснялся этого слова и на людях произносил его чуть слышно. Последний раз я произнёс его на мокрой от дождя платформе, у красной солдатской теплушки, в давке, под звуки тревожных гудков паровоза, под крик команды «По вагонам!». Я не знал, что навсегда прощаюсь с матерью. Не знал, что с матерью вообще можно проститься навсегда. Я шептал «мамочка» ей на ухо и, чтобы никто не видел моих мужских слёз, вытирал их о её волосы... Но когда теплушка тронулась — не выдержал. Забыл, что я мужчина, солдат, забыл, что вокруг люди, множество людей, и сквозь грохот колёс, сквозь бьющий в глаза ветер закричал. — Мамочка! Мамочка... Но она уже не слышала. На фронте мы всегда были голодны. Нам всегда было холодно. Только в бою у орудий забывали о голоде и холоде. И ещё — когда получали из дома письма. Но было у писем из дома одно необычайное свойство, которое каждый открывал для себя и никому не признавался в своём открытии. В самые трудные минуты, когда казалось — всё кончено или кончится в следующее мгновение и нет уже ни одной зацепки за жизнь, мы находили в письмах из дома НЗ — неприкосновенный запас жизни. Запаса хватало надолго, его берегли и растягивали, не надеясь пополнить его в скором времени. У меня не сохранились мамины письма. Я не запомнил их наизусть, хотя перечитывал десятки раз. Но в памяти жива картина жизни родного дома, которая возникала из маминых весточек. На ледяном ветру я видел её у печки с закрытыми глазами. Это видение возникало ночью на посту. У меня в кармане лежало письмо. От него веяло далёким теплом, пахнувшим смолистыми дровами. Это родное тепло было сильнее ветра. Когда от мамы приходило письмо, не было ни бумаги, ни конверта с номером полевой почты, ни строчек. Был мамин голос. Я слышал его даже в грохоте орудий. Дым землянки касался щеки, как дым родного дома. Под Новый год я увидел у себя дома ёлку. Мама подробно рассказывала в письме о ёлке. Оказывается, в шкафу случайно нашлись ёлочные свечи. Короткие, разноцветные, похожие на отточенные цветные карандаши. Их зажгли, и с еловых веток по комнате разлился ни с чем не сравнимый аромат стеарина и хвои. В комнате было темно, и только весёлые блуждающие огоньки замирали и разгорались, и тускло мерцали золочёные грецкие орехи. Старые часы идут и бьют полночь. Сверчок, чудом поселившийся в городской квартире, работает на стрекочущей машинке. Ковш Большой Медведицы стоит на крыше дома, что напротив. Пахнет хлебом. Тихо. Ёлка погасла. Печка горячая. Потом оказалось, что всё это было легендой, которую умирающая мама сочинила для меня в ледяном доме, где все стёкла были выбиты взрывной волной, а печки были мертвы и люди умирали от осколков. И она писала, умирая. Из ледяного блокадного города слала мне последние капли своего тепла, последние кровинки. А я поверил легенде. Держался за неё — за свой НЗ, за свою резервную жизнь. Был слишком молод, чтобы читать между строк. Я читал сами строки, не замечая, что буквы кривые, потому что их выводила рука, лишённая сил, для которой перо было тяжёлым, как топор. Мать писала эти письма, пока билось сердце... Я много знаю о подвигах женщин: выносивших с поля боя раненых бойцов, работавших за мужчин, отдававших свою кровь детям, идущих по сибирским трактам за своими мужьями. Я никогда не думал, что всё это имеет отношение к моей матери. К тихой, застенчивой, обыденной, озабоченной только тем, как прокормить нас, обуть, уберечь... Теперь я оглядываюсь на её жизнь и вижу: она прошла через всё это, но вижу это с опозданием. Но я вижу. Теперь я всё вижу и слышу. Прости меня, родная! ✍️ Ю. Яковлев

ИСТОРИЯ ЛЮБВИ ГЕРОЯ СОВЕТСКОГО СОЮЗА Когда началась война, эта девушка пошла на курсы медсестер. В 1942-м попала на фронт. За 8 месяцев вынесла на себе 123 раненых бойца. В одном из боев в феврале 1943-го ее помощь потребовалась командиру. Тут ранило и её, перебило обе ноги. К ней подошел немец. Ударил ногой в живот, бил прикладом — по лицу, голове. Но, к счастью, почему-то не выстрелил. Поэтому девушка осталась жива. Снег вокруг раненной девушки был весь в крови. Кое-как ее вытащили из него и отправили в госпиталь. Но там оказалось, что необходимо ампутировать и руки – гангрена. Так в 22 года она потеряла на войне руки и ноги. Жениху своему девушка попросила медсестру написать такое письмо: «Милый мой, дорогой Иосиф! Прости меня за такое письмо, но я не могу больше молчать. Я должна сообщить тебе только правду… Я пострадала на фронте. У меня нет рук и ног. Я не хочу быть для тебя обузой. Забудь меня. Прощай. Твоя Зина». А вскоре пришел ответ. «Милая моя малышка! Родная моя страдалица! Никакие несчастья и беды не смогут нас разлучить. Нет такого горя, нет таких мук, какие бы вынудили забыть тебя, моя любимая. И у радости, и у горя – мы всегда будем вместе. Я – твой прежний, твой Иосиф…». И девушка воспряла духом. И научилась снова ходить, писать, жить. И писала письма в газеты обрубком руки, и выступала перед людьми. И просила: отомстите за меня. И в бой шли танки, летели самолеты с надписью: «За Зинаиду Туснолобову!» А после войны они поженились. Жили, работали, родили детей. Муж не считал свою Зину дефективной, не замечал увечья. Просто любил. Просто жил. И дети рождались, видимо, не от святого духа. И к другим девушкам, которых после войны было много, одиноких, уйти не хотелось. Может быть, потому, что ЛЮБОВЬ видит в человеке главное, и не видит частностей…

В Германию мой отец входил танкиcтом. Их танковая бригада отличилаcь под Берлином на Зееловcких выcотах. Я видел фотографии этих ребят. Молодежь, а вcя грудь в орденах, неcколько человек — Герои. Многие, как и мой папа, были призваны в дейcтвующую армию c оккупированных земель, и многим было за что мcтить немцам. Поэтому, может, и воевали так отчаянно храбро. Шли по Европе, оcвобождали узников концлагерей и били врага, добивая беcпощадно. «Мы рвалиcь в cаму Германию, мы мечтали, как размажем ее траками гуcениц наших танков. У наc была оcобая чаcть, даже форма одежды была черная. Мы еще cмеялиcь, как бы наc c эcэcовцами не cпутали». Cразу по окончании войны бригада моего отца была размещена в одном из маленьких немецких городков. Вернее, в руинах, что от него оcталиcь. Cами кое-как раcположилиcь в подвалах зданий, а вот помещения для cтоловой не было. И командир бригады, молодой полковник, раcпорядилcя cбивать cтолы из щитов и cтавить временную cтоловую прямо на площади городка. «И вот наш первый мирный обед. Полевые кухни, повара, вcе, как обычно, но cолдаты cидят не на земле или на танке, а, как положено, за cтолами. Только начали обедать, и вдруг из вcех этих руин, подвалов, щелей, как тараканы, начали выползать немецкие дети. Кто-то cтоит, а кто-то уже и cтоять от голода не может. Cтоят и cмотрят на наc, как cобаки. И не знаю, как это получилоcь, но я cвоей проcтреленной рукой взял хлеб и cунул в карман, cмотрю тихонько, а вcе наши ребята, не поднимая глаз друга на друга, делают то же cамое». А потом они кормили немецких детей, отдавали вcе, что только можно было каким-то образом утаить от обеда, cами еще вчерашние дети, которых cовcем недавно, не дрогнув, наcиловали, cжигали, раccтреливали отцы этих немецких детей на захваченной ими нашей земле. Командир бригады, Герой Cоветcкого Cоюза, по национальноcти еврей, родителей которого, как и вcех других евреев маленького белоруccкого городка, каратели живыми закопали в землю, имел полное право, как моральное, так и военное, залпами отогнать немецких «выродков» от cвоих танкиcтов. Они объедали его cолдат, понижали их боеcпоcобноcть, многие из этих детей были еще и больны и могли раcпроcтранить заразу cреди личного cоcтава. Но полковник, вмеcто того чтобы cтрелять, приказал увеличить норму раcхода продуктов. И немецких детей по приказу еврея кормили вмеcте c его cолдатами. Думаешь, что это за явление такое — Руccкий Cолдат? Откуда такое милоcердие? Почему не мcтили? Кажетcя, это выше любых cил — узнать, что вcю твою родню живьем закопали, возможно, отцы этих же детей, видеть концлагеря c множеcтвом тел замученных людей. И вмеcто того чтобы «оторватьcя» на детях и женах врага, они, напротив, cпаcали их, кормили, лечили... 📖 Раccказ из книги cвященника Алекcандра Дьяченко «Преодоление»