Аналитика каналаMaxПисьма в стол | Литература

Мнe не жалко погибших немeцких солдат, Что хотели с землёю сравнять Сталинград, Этих Гансов и Фрицев, лежащих в мoгиле, Потому что они мoю землю бомбили. Мне не жалко лоснящихся, наглых и потных, Опьянeвших от крови безмозглых животных. И за хворост, что брoшен был в пламя пожара, Их настигла вполне справедливая кара. Предо мной на столе - желтизна фотографий, Где смеются довольные асы Люфтваффе. Это те, кто, нарушив святые законы, Санитарные подло бомбил эшелоны. Наши школы, больницы, дома, магазины С их нелёгкой руки превратились в руины, А на то, что дышало, любило, мечтало, Были сброшены адские тонны металла. Мне румын, итальянцев и венгров не жалко! И плевать – было холодно им или жарко! Все они в мою горькую землю зарыты, Потому что убийцы должны быть убиты. Я нарочно взвалил эту память на плечи, Чтоб вовек не дымили в Освенциме печи. Чтоб никто не познал, что такое – блокада, Голод, холод и лютая ночь Ленинграда. Кто-то будет доказывать мне со слезами: - Мы – солдаты Германии! Нам приказали! Вот и фото детишек, и крестик на теле. Мы в России нечаянно! Мы не хотели! Пусть они будут клясться, больны и плешивы. Только я им не верю! Их слёзы фальшивы! Их потомки забудут войны «ароматы» И с готовностью в руки возьмут автоматы. Нам, увы, не вернуть наших жертв миллионы. Перед нами незримо проходят колонны. От начала войны до Девятого Мая В наши души стучит эта бездна немая. Не осталось живого, поистине, места От Мурманска до Крыма, от Волги до Бреста. На полях, где гуляли незваные гости, До сих пор мы находим солдатские кости. Между нами и Западом пропасть бездонна. Но Россия не мстит никогда побеждённым. Не тревожьте вы Имя Господнее всуе! С мертвецами наш гордый народ не воюет. Мне не жалко погибших немецких солдат. Их порочные души отправились в ад. Не зовите меня в Бундестаг! Не поеду! И не буду прощенья просить за Победу! Константин Фролов-Крымский

Её отца сожгли в плену, мать умерла от горя. 12-летняя девочка сама поднимала младших братьев. Эта история – одна из миллионов на войне, когда дети теряли родителей, а жизнь была трудна. В семье Анны Моисеевны Корякиной героиней стала она. Анна родилась в 1930 году в деревне Потопaхино Курской области. Когда началась война, отец оказался на фронте и попал в плен – немцы его сожгли. Мать, узнав об этом, умерла. Получили похоронку и на старшего брата, тоже погибшего на войне. 12-летней Ане пришлось взять всё на себя. Аня вела хозяйство, работала в колхозе – там платили деньгами или продуктами. Летом она трудилась в поле: сеяла зерно, жала пшеницу, косила сено. Зимой помогала на скотном дворе. Немцы добрались и до их деревни, отбирая животных. Однажды офицер спросил, у кого что взяли. Аня сказала, что у них забрали двух курочек и петушка. Офицер велел ей выйти из толпы, и Аня рассказала о своей судьбе. Переводчик перевёл её слова, и люди замерли. Вдруг переводчик сказал: «Всё вернут». На следующий день немцы отдали Ане двух живых курочек и зарубленного петуха. Дети пережили войну и дождались Победы, но понимали, что родители и брат не вернутся. Они обустраивали свою судьбу. Осенью в деревню приехали люди и собирали сирот в детские дома. Аня хотела получить образование, но братья не хотели расставаться с сестрой. Аня не смогла их оставить и решила жить вместе. Мальчики пошли в школу, а Аня – на работу в колхоз. Она осталась с 3 классами, которые успела проучиться до войны. Односельчане помогали детям. От председателя колхоза они получили корову, но сами трудились: таскали воду, готовили сено. Втроём они выходили в поле, рвали траву и сушили её. Первые пару лет после войны жизнь наладилась, но потом начался голод. Корову продали, вырученных денег хватило ненадолго. Аня продала всё добро, нажитое родителями, и пошла в город за 17 километров. Она продала всё, чтобы выжить. Еды было мало, но они не голодали. Аню большую часть еды отдавала мальчикам. Мальчики выросли, закончили школу, пошли служить в армию. Владимир служил в Краматорске, женился и остался там. Егор служил в Волчанске близ Белгорода, вернулся в деревню и тоже женился. Аня ждала, пока устроят жизнь братьев, и лишь потом задумалась о своей. Она вышла замуж, стала жить у мужа, а дом родителей оставила брату. У неё родились две дочери. Анна работала на свиноферме больше 30 лет, была передовиком труда и получила много наград. Про неё писали в газете, и её портрет висел в Галерее трудовой славы города. Анна Моисеевна Корякина (в замужестве Рудьева) умерла в 2004 году. Эти воспоминания составлены её дочерью Любовью Владимировной Пахомовой. Я надеюсь, что рассказы о таких людях будут распространяться, подавая пример молодому поколению и напоминая о прошлом.

Панкратов-Чёрный сказал о Меньшове: «Он так любил народ! И страдал за него! Страдал!» И могло показаться – дежурная фраза, пафос по случаю. Но… Панкратов-Чёрный вспомнил, как однажды Меньшов целый день таскал его по Астрахани, городу своего детства, с гордостью и страстью показывал родные места, рассказывал о кремле, старинных закоулках, в бар зашли, где к пиву особенную рыбку подают. А спустя пару лет (дело было на шукшинском фестивале в Сростках) уже Панкратов-Чёрный предложил показать Меньшову свою малую родину. «Далеко?» «Да нет, не очень, километров 500» «А что, поехали!». Сели они в машину и рванули в деревню Конёво Алтайского края. Дальше – прямая речь: "И вот пока мой сводный брат Коля и его супруга Зоя накрывали на стол, я повёл Володю показать родную деревню, а это одна, собственно, улочка домов тридцать-сорок. Крыши, крытые дёрном, земляными пластами, трава на крышах растёт... Идём, значит, я веду экскурсию: – Вот видишь развалившийся сруб? Это клуб, в нём даже маленькая библиотечка была. – А чего ж не восстановят? – Так ведь кино не показывают, да и ходить уже некому, остались одни старики, молодёжь разбежалась, работы нет, жить здесь не на что... А вот видишь яма и несколько брёвен от фундамента? Это моя школа, я тут до пятого класса учился. – Что-то больно маленькая какая-то… – Ну, а что, в избе – комната для двух учительниц, комната для первого и второго класса, комната для третьего и четвертого… А здесь был магазин, из райцентра раз в месяц сахар и конфетки привозили… Ну, вот больше показывать нечего, вся моя деревня… Вернулись к брату в его пятистеночек, стол накрыт – грузди наши алтайские, огурчики, помидорчики, самогонка, хлебный квас – всё домашнее. Брат весёлый, радуется, что меня увидел, да ещё и познакомился с таким великим артистом и режиссёром, Владимиром Меньшовым. Выпиваем, закусываем, хозяева улыбаются… А Володя такой серьёзный-серьёзный сидит, мрачный, смотрит Коле за спину, а там на стене коврик – олень воду пьёт и лебеди плавают – а к коврику приколоты ордена и медали. Володя спрашивает: – Отцовские медали, Коля? – Да нет, почему… Мои. Вот орден за посевную в таком-то году, а это медаль за уборочную в таком-то… Ценили нас, ценили – работали-то мы с утра до ночи… И вдруг Володя заплакал. Мы опешили – что такое? А он плачет и говорит, всхлипывая: «Ордена, медали… и ты так живёшь?..» – А что, – Коля засуетился, – Хорошо живу, огород, всё своё, видишь, какой стол… Ну, а денег не платят, так их и тратить не на что…Перебьёмся! А Володя плакал и плакал, вы не представляете… Как Шукшин в «Калине красной» на холмике – «да ведь это же мать моя»… Вот так и Володя рыдал, рыдал, обнял Кольку по-братски, говорит: «Да как же так! Сволочи! На мерседесах ездят, а всё равно Россией недовольны!..» Это было так пронзительно… Мы его еле его успокоили … А потом, когда ехали обратно, он вдруг говорит – строго так, горько: «Сашка! Снимать кино надо – о любви! Потому что русскому народу любовь не-об-хо-ди-ма! Иначе озлобится!" Не идёт у меня из головы эта история о плачущем Меньшове. Плачущем, как Шукшин. Правда, Шукшин плакал в кино, а это в жизни. ✍️ Олег Пухнавцев

Собака состарилась у одного писателя. Он и сам состарился. И получал крошечную пенсию – у писателей пенсия так себе, если они ничего оригинального не пишут нецензурной лексикой. И собака большая была, вроде борзой. Худая, высокая, страшная стала такая – шерсть свалялась, глаза слезятся... Ее трудно было водить гулять – писатель жил на пятом этаже. И у него тоже болели ноги и спина. И видел он плохо. Собака делала лужи в квартире – это бывает от старости. И тащить ее на улицу было трудно, приходилось помогать и поддерживать. И писателю советовали все усыпить собаку, чтобы не мучиться. Так легче. И собаке будет легче. У мертвых ничего не болит. Писатель стал думать об этом. Тем более, на лекарства и на еду для собаки уходило много денег – для него много. И пол постоянно подтирать приходилось... Однажды утром писатель вытащил кое-как своего дряхлого пса на улицу. Лето было. Солнце сияло. Зелень и яблони цветут... И писатель думал вот эту мысль – про усыпление. Он устал. И вдруг он заметил, что его собака, шатаясь, куда-то тянет его; поводок тянет. Еле идет, но идет куда-то целенаправленно. Писатель вздохнул и пошел, куда собака его вела. А пес оборачивался и смотрел подслеповатыми глазами на хозяина: звал. И они шли, шли... И пришли на такую лужайку между домами, далеко – там уже новые дома построили, все изменилось. Но лужайка осталась. Там давным-давно писатель гулял со своим молодым и веселым псом. Тот еще был щенком, нелепым и длинноногим. И прыгал, бегал, приносил палочку, радостно лаял и припадал на передние лапы в восторге от жизни и солнца. От палочки. От своей молодости. И писатель был тогда еще молодой. Он тоже смеялся и бросал палочку своей собаке. И дома его ждала жена, она тогда еще была жива. И сам он был энергичный, бодрый, полный планов пятнадцать лет назад... Писатель стоял на лужайке под солнцем и слезы у него катились. И гладил свою старую-старую собаку по слежавшейся шерсти. И у пса тоже катились слезы... Так они стояли, два старичка. Их было два. Двое. Два старичка под солнцем. А где-то кричали и смеялись дети и звонко лаяли другие молодые собаки, бегали за палочкой... Писателю стало невыносимо стыдно за свои мысли. И они потом побрели домой потихоньку. И потихоньку поднялись на пятый этаж. И ели суп вместе: писатель за столом из тарелки с цветочками. А собака – на полу из своей старой мисочки. И им было уютно и хорошо вместе встречать старость. Это ведь тоже часть жизни. Ее надо прожить и помочь прожить тем, кто состарился. И эту историю писатель сам рассказал мне – и я это отлично понимаю, ведь моей собачке уже восемнадцать лет. А мне – давно не восемнадцать. Но солнце по-прежнему светит, яблони цветут и дети кричат и смеются. И надо еще пожить, пока можем... Анна Валентиновна Кирьянова

Спустя четверть века после войны в глухом лесу был найден вросший в землю танк с хорошо заметным тактическим номером 12. Люки были задраены, в борту зияла пробоина. Когда машину вскрыли, на месте механика-водителя обнаружили останки младшего лейтенанта-танкиста. У него был наган с одним патроном и планшет, а в планшете — карта, фотография любимой девушки и неотправленные письма. Одно из них трогает до глубины души. «25 октября 1941 г. Здравствуй, моя Варя! Нет, не встретимся мы с тобой. Вчера мы в полдень громили еще одну гитлеровскую колонну. Фашистский снаряд пробил боковую броню и разорвался внутри. Пока уводил я машину в лес, Василий умер. Рана моя жестока. Похоронил я Василия Орлова в березовой роще. В ней было светло. Василий умер, не успев сказать мне ни единого слова, ничего не передал своей красивой Зое и беловолосой Машеньке, похожей на одуванчик в пуху. Вот так из трёх танкистов остался один. В сутемени въехал я в лес. Ночь прошла в муках, потеряно много крови. Сейчас почему-то боль, прожигающая всю грудь, улеглась, и на душе тихо. Очень обидно, что мы не всё сделали. Но мы сделали всё, что смогли. Наши товарищи погонят врага, который не должен ходить по нашим полям и лесам. Никогда я не прожил бы жизнь так, если бы не ты, Варя. Ты помогала мне всегда: на Халхин-Голе и здесь. Наверное, всё-таки кто любит, тот добрее к людям. Спасибо тебе, родная! Человек стареет, а небо вечно молодое, как твои глаза, в которые только смотреть да любоваться. Они никогда не постареют, не поблекнут. Пройдет время, люди залечат раны, люди построят новые города, вырастят новые сады. Наступит другая жизнь, другие песни будут петь. Но никогда не забывайте песню про нас, про трёх танкистов. У тебя будут расти красивые дети, ты ещё будешь любить. А я счастлив, что ухожу от вас с великой любовью к тебе». Варвара Петровна Журавлёва получила адресованные ей письма спустя без малого 30 лет...

Я всегда маму помню только в трудах, только в работе. Она кроткая у меня была. Осталась вдовой в сорок лет, папка умер в сорок восемь. Фронтовик был, у него внутри "гулял" крошечный осколок. Который и спровоцировал кровоизлияние в мозг. Война его добила через двадцать лет после победы. После его смерти мама сразу поседела. Ушла вся в работу и в нас, в детей. А работа была тяжелая - в лесу живицу из сосны добывали. Я часто летние каникулы с мамой в лесу проводила, помогала ей. Помню, старшеклассницей была, как-то уморились мы с ней, сидим, отдыхаем, я ей говорю: "Мама, я хочу тебе монологи почитать..." Читала ей что-то из ролей Нонны Мордюковой и монолог Людмилы Чурсиной из фильма "Виринея". Спрашиваю ее: "Мам, а из меня получилась бы артистка?" - "Конечно, доча, обязательно!" - в лесу говорила мне моя мамочка. Она мне такую уверенность, такие крылья дала. Словами не передать! Мама застала меня артисткой. Она перекидывала моих героинь на меня, могла спросить: "Доча, что же он тебя на сцене так стукнул-то?!" "Мам, это все специально так сделано", - отвечала я ей. А по глазам видела, что она все равно за меня переживет. Я для нее была доча, а не артистка. И в кино она за меня переживала страшно, картину "Холодное лето пятьдесят третьего..." смотрела и рыдала. С мамой ушло очень многое! Жаловаться, плакаться некому. И посоветоваться не с кем. Никто тебя так не пожалеет и не поймет, как мама. Никто и никогда! ✍️ Нина Усатова

Нас победить нельзя. Потому что у нас есть разница между родиной и государством, которую на Западе не поймут. Родина связана со словами «род», «родня», «народ». Родина - то, что мы любим. А, государство… У нас с ним все время проблемы. Государство издевается над Родиной много лет. Но когда беда приходит, Родина прощает Государство и становится на его защиту. Враг поэтому не может нас победить, он нападает на Государство, а получает от Родины. Он не знает, что у нас Родина за углом дежурит. Гитлер выучил по картам все дороги нашей страны. Пришел – а у Родины дорог не было. Наполеон решил освободить русское государство от крепостного права. А ты у Родины спросил? Его крестьяне гнали обратно до Парижа. Мы с Западом никогда друг друга не поймем, потому что по-разному чувствуем мир. ✍️ Михаил Задорнов

Однажды у меня на руках умирал от рака священник – человек, который сам утешал других всю свою жизнь. Я спросила его: какой грех самый большой? А он ответил: – Самый большой грех – обидеть слабого. – Почему? – Потому что это легче всего сделать… Эта мысль меня поразила – самый тяжкий грех сделать легче всего… Передайте эти слова детям… ✍️Елизавета Глинка «Доктор Лиза»

Этот маленький человек весом 49 кг., похожий на постаревшего Йоду, - выдающийся ученый, инфекционист с мировым именем, академик РАН Виктор Васильевич Малеев. Одно из моих главных потрясений в профессии. Невероятная судьба. Родился в 1940-м. Отец ушел на фронт и погиб. Неграмотная мама не могла прокормить сына и отдала в детских дом. Жили в Средней Азии, в Андижане. Практически все инфекционные болезни, свирепствовавшие в то время, обрушились на Витю, - корь, холера, менингит, малярия... К тому же он был дистрофиком: в 8 лет весил 20 кг. Слабый физически, этот человек продемонстрировал невероятную силу духа, хотя сам об этом не говорит и, похоже, даже не думает. Закончил андижанский мединститут (в Ташкент ехать было не на что), стал инфекционистом, потому что это было актуально, работал обычным врачом, даже несложные операции делал и роды принимал. Потом - Калужская область и, наконец, ЦНИИ эпидемиологии в Москве, с которым связано более полувека. Участвовал в ликвидации огромного количества эпидемий по всему миру, знает, помимо английского и немецкого, несколько восточных языков. По сей день свободно владеет узбекским, переводит, когда в инфекционную больницу попадают гастарбайтеры, и даже составил для врачей словарик из ста слов на узбекском. Автор ряда важнейших разработок, в том числе, растворов для предотвращения обезвоживания организма. Знаменитый регидрон, которым мы и сегодня отпаиваем своих детей, - его заслуга. Академиком, говорит, заставила стать жена, педиатр Вера Ивановна Малеева, с которой прожил 54 года. Говорила: зачем нам два врача в семье? Иди в академики. Пришлось идти. Хотя теперь сама этому не рада: дома денно и нощно звонит телефон, люди ждут советов, что делать в той или иной ситуации. ✍️ Лескова Наталия

«Жизнь дается человеку на такой короткий срок, что сама по себе она уже большое счастье. Так зачем же портить это скверным характером, плохими отношениями, сведением счетов, завистью? Давайте жить по-человечески, это самое главное, что есть в нашей жизни». ✍️Надежда Румянцева