«Однажды в нашей квартире появилась удивительная гостья, и по тому, как с ней разговаривали, как о ней заботились, я понял, что это совершенно особенная тетя.
Она была из другого города и осталась у нас на ночь, ей предоставили диван в большой комнате, что полностью убедило меня в ее исключительности.
В то время я болел и не выходил из дома.
А когда мама и Витя уходили на работу, мы оставались в квартире втроем: я, моя няня Настя и необыкновенная гостья из Ленинграда.
Как-то раз за завтраком, когда она сидела напротив меня, а я, раскапризничавшись, выбросил из тарелки котлету, любимая няня Настя принялась меня бранить, а Анна Андреевна совершенно спокойным голосом спросила: «Алеша, а вы что – не любите котлеты?» – чем совершенно меня обескуражила.
Вот так началось мое знакомство с Анной Андреевной Ахматовой...
Из воспоминаний
Алексея Баталова
В переписке подруга опечаталась и написала, что сможет все сделать в ненедельник.
Какой хороший день, подумала я.
За окном дождь, по мне ходит кот туда-сюда, у меня куча дел, а я лежу и практически не шевелюсь, у меня сегодня ненедельник. И ещё, пожалуй, завтра.
А там посмотрим.
Юлия Монахова
#цитатаДня
«Если в родзал приходит рожать женщина одна, без партнёра, то я всегда её спрашиваю: кому мы будем первому звонить, когда родится ребёнок?
В начале родов женщина отвечает: «Конечно же мужу, кому ещё?›
А вот после родов…
Почти все молодые мамы набирали номер телефона… своих мам!
Вот такая удивительная трансформация важности, благодарности и осознания материнского труда после рождения ребёнка.
Где-то стоит и смотрит на предрассветный город чья-то мама. Она ещё не похожа на бабушку. Молодая, подтянутая, с модной стрижкой и с множеством идей и планов по их реализации. Может, и немолодая, с серебристыми волосами, крупными натруженными руками и бугорками синих венозных узлов на отёчных ногах.
Но они одинаково щурят слезящиеся глаза со словами молитвы и с телефонной трубкой в руке.
И тут раздаётся долгожданный звонок.
И проваливается сердце куда-то вниз. И они ещё не успевают поднести телефон к уху, но уже слышат неожиданный и такой долгожданный громкий крик новорождённого в телефонной трубке.
Вот люблю я именно такое!
Не стандартные слова о том, что роды уже произошли. А именно так — первое «здравствуй» от новорождённого родной бабушке. А я держу телефон на громкой связи, когда малыш кричит, и чувствую себя сопричастной к этой вселенской радости».
Наталья Яремчук
В середине 1960-х годов в Ленинграде в районе Парголово сносили деревянные дома, освобождали место для нового жилого строительства.
Во дворе расселённого дома рабочие обнаружили удивительный объект — могилку, над которой возвышался обелиск с прикреплённой фотографией. С фотографии смотрел пёс с большими умными глазами — помесь «двортерьера» с гончей. Подпись гласила: «Дорогому другу Трезору (1939 - 1945 гг.) от спасённых им хозяев».
Было понятно, что памятник как-то связан с событиями блокады, и сносить его не стали, а через паспортный стол начали искать бывших жильцов дома.
Через неделю в тот двор пришёл седой мужчина и бережно снял фотографию собаки с обелиска. Сказал обступившим его строителям:
— Это наш Трезорка! Он спас нас и наших детей от голода. Я его фотографию повешу в новой квартире.
Осенью 1941 года окраины северных районов города сравнительно мало страдали от обстрелов и бомбёжек, основные удары немцев приходились на центральную часть Ленинграда. Но голод пришёл и сюда, в том числе и в деревянный дом на четыре семьи, в каждой из которых были дети.
Общим любимцем двора был Трезорка - игривый и смышлёный пёс. Но в одно октябрьское утро в собачью миску, кроме воды, налить было нечего. Пёс постоял, видно, подумал. И исчез. Жители вздохнули с облегчением — не нужно смотреть в голодные собачьи глаза. Но Трезорка не пропал без вести. К обеду он вернулся домой, неся в зубах пойманного зайца. Его хватило на обед для всех четырёх семей. Требуху, лапы и голову отдали главному добытчику...
С тех пор Трезорка начал приносить зайцев почти ежедневно. Пригородные поля опустевших совхозов были заполнены неубранным урожаем - в сентябре к городу подступил фронт. Капуста, морковка, картофель, свёкла остались в грядах. Зайцам раздолье. Их расплодилось очень много.
В семьях двора регулярно варили бульоны из зайчатины. Женщины научились шить из шкурок тёплые зимние варежки, обменивали на еду.
Охотничьи походы Трезора подсказали ещё один спасительный маршрут: дети с саночками ходили на засыпанные снегом поля и выкапывали картофель, капусту, свёклу. Пусть подмороженные, но продукты.
Во время блокады в этом доме никто не умер. В новогодний вечер 31 декабря детям даже установили ёлку, и на ветках вместе с игрушками висели настоящие шоколадные конфеты, которые выменяли у армейских тыловиков на пойманного Трезором зайца.
Так и пережили блокаду. Уже после Победы, в июне 1945 года Трезор, как обычно, с утра отправился на охоту. А через час пришёл во двор раненый. Он подорвался на мине. Умный пёс, видимо, что-то почуял, успел отскочить, поэтому не погиб сразу. Умер уже в родном дворе.
Похоронили его во дворе, поставили памятник. А когда переезжали в новое жильё - в суматохе забыли о нём.
Теперь на месте могилы Трезора растёт ель. Но не многие знают, что она посажена в память о блокадной собаке. Спасшей от голода шестнадцать ленинградцев.
Александр Смирнов
Было это в день рождения Твардовского — 21 июня 1970 года.
Ему тогда исполнилось 60 лет. Праздновали на его даче. С утра начали съезжаться гости.
Я привëз в подарок скамейку, которую сам срубил, — очень хорошую садовую скамейку.
Приехал весь цвет русской прозы того времени.
Все расположились на воздухе, в саду. Уже середина дня.
Я разговариваю с кем-то и вдруг вижу — Рина Зелёная.
Я знал, что она не знакома с Твардовским, поэтому подбежал и спрашиваю: «Рина, что происходит?»
А она говорит: «Я приехала к тебе явочным порядком. Мне Шуня (мама моей жены) сказала, что вы у Твардовских, вот я и припëрлась».
Конечно, её тут же узнали, посадили за стол. Она выпила водки. Всё вроде обошлось, и тут она подкрадывается ко мне, дёргает меня за рукав и говорит:
«Гердт, я хочу выступить перед Александром Трифоновичем».
«Рина, — отвечаю я, — это невозможно! Вы что, с ума сошли? Перед кем вы собираетесь выступать — здесь цвет русской литературы, а вы с вашими эстрадными штучками».
«Нет, — твердит она, — я всё-таки хочу. Объяви меня».
Я убегаю от неё, перехожу к другой компании, но она меня всюду преследует, продолжает дергать, щипать и всё повторяет: «Ну я хочу выступить, ну объявите меня».
Наконец, устав от этих упрашиваний, я сказал: «Александр Трифонович, перед вами хочет выступить Рина Зеленая».
Сразу стало тихо, и вдруг она как на меня накинется: «Вы что, идиот? Вы с ума сошли — как это возможно, здесь? В какое положение вы меня ставите, тут такие писатели, и вы хотите, чтобы я выступала со своими эстрадными штучками. Да как вы вообще пускаете его в дом, этого придурка, он же вам дачу спалит! Боже мой, ну как вы могли меня объявить! Ну да ладно, раз уж объявили, придётся выступать».
Я совершенно обалдел от такого нахальства.
А она преспокойно стала выступать.
И знаете, я такого счастливого Твардовского в жизни не видел.
Он заливался слезами, катался по дивану.
А наутро пришел к нам и говорит: «Ну, Зиновий Ефимович, то, что вы мне скамейку подарили, — это, конечно, здорово, хорошая скамейка, но то, что вы специально для меня привезли из Москвы такую артистку, —вот это незабываемый подарок!».
Зиновий Гердт
«Однажды в нашей квартире появилась удивительная гостья, и по тому, как с ней разговаривали, как о ней заботились, я понял, что это совершенно особенная тетя.
Она была из другого города и осталась у нас на ночь, ей предоставили диван в большой комнате, что полностью убедило меня в ее исключительности.
В то время я болел и не выходил из дома.
А когда мама и Витя уходили на работу, мы оставались в квартире втроем: я, моя няня Настя и необыкновенная гостья из Ленинграда.
Как-то раз за завтраком, когда она сидела напротив меня, а я, раскапризничавшись, выбросил из тарелки котлету, любимая няня Настя принялась меня бранить, а Анна Андреевна совершенно спокойным голосом спросила: «Алеша, а вы что – не любите котлеты?» – чем совершенно меня обескуражила.
Вот так началось мое знакомство с Анной Андреевной Ахматовой...
Из воспоминаний
Алексея Баталова
В переписке подруга опечаталась и написала, что сможет все сделать в ненедельник.
Какой хороший день, подумала я.
За окном дождь, по мне ходит кот туда-сюда, у меня куча дел, а я лежу и практически не шевелюсь, у меня сегодня ненедельник. И ещё, пожалуй, завтра.
А там посмотрим.
Юлия Монахова
#цитатаДня
«Если в родзал приходит рожать женщина одна, без партнёра, то я всегда её спрашиваю: кому мы будем первому звонить, когда родится ребёнок?
В начале родов женщина отвечает: «Конечно же мужу, кому ещё?›
А вот после родов…
Почти все молодые мамы набирали номер телефона… своих мам!
Вот такая удивительная трансформация важности, благодарности и осознания материнского труда после рождения ребёнка.
Где-то стоит и смотрит на предрассветный город чья-то мама. Она ещё не похожа на бабушку. Молодая, подтянутая, с модной стрижкой и с множеством идей и планов по их реализации. Может, и немолодая, с серебристыми волосами, крупными натруженными руками и бугорками синих венозных узлов на отёчных ногах.
Но они одинаково щурят слезящиеся глаза со словами молитвы и с телефонной трубкой в руке.
И тут раздаётся долгожданный звонок.
И проваливается сердце куда-то вниз. И они ещё не успевают поднести телефон к уху, но уже слышат неожиданный и такой долгожданный громкий крик новорождённого в телефонной трубке.
Вот люблю я именно такое!
Не стандартные слова о том, что роды уже произошли. А именно так — первое «здравствуй» от новорождённого родной бабушке. А я держу телефон на громкой связи, когда малыш кричит, и чувствую себя сопричастной к этой вселенской радости».
Наталья Яремчук
В середине 1960-х годов в Ленинграде в районе Парголово сносили деревянные дома, освобождали место для нового жилого строительства.
Во дворе расселённого дома рабочие обнаружили удивительный объект — могилку, над которой возвышался обелиск с прикреплённой фотографией. С фотографии смотрел пёс с большими умными глазами — помесь «двортерьера» с гончей. Подпись гласила: «Дорогому другу Трезору (1939 - 1945 гг.) от спасённых им хозяев».
Было понятно, что памятник как-то связан с событиями блокады, и сносить его не стали, а через паспортный стол начали искать бывших жильцов дома.
Через неделю в тот двор пришёл седой мужчина и бережно снял фотографию собаки с обелиска. Сказал обступившим его строителям:
— Это наш Трезорка! Он спас нас и наших детей от голода. Я его фотографию повешу в новой квартире.
Осенью 1941 года окраины северных районов города сравнительно мало страдали от обстрелов и бомбёжек, основные удары немцев приходились на центральную часть Ленинграда. Но голод пришёл и сюда, в том числе и в деревянный дом на четыре семьи, в каждой из которых были дети.
Общим любимцем двора был Трезорка - игривый и смышлёный пёс. Но в одно октябрьское утро в собачью миску, кроме воды, налить было нечего. Пёс постоял, видно, подумал. И исчез. Жители вздохнули с облегчением — не нужно смотреть в голодные собачьи глаза. Но Трезорка не пропал без вести. К обеду он вернулся домой, неся в зубах пойманного зайца. Его хватило на обед для всех четырёх семей. Требуху, лапы и голову отдали главному добытчику...
С тех пор Трезорка начал приносить зайцев почти ежедневно. Пригородные поля опустевших совхозов были заполнены неубранным урожаем - в сентябре к городу подступил фронт. Капуста, морковка, картофель, свёкла остались в грядах. Зайцам раздолье. Их расплодилось очень много.
В семьях двора регулярно варили бульоны из зайчатины. Женщины научились шить из шкурок тёплые зимние варежки, обменивали на еду.
Охотничьи походы Трезора подсказали ещё один спасительный маршрут: дети с саночками ходили на засыпанные снегом поля и выкапывали картофель, капусту, свёклу. Пусть подмороженные, но продукты.
Во время блокады в этом доме никто не умер. В новогодний вечер 31 декабря детям даже установили ёлку, и на ветках вместе с игрушками висели настоящие шоколадные конфеты, которые выменяли у армейских тыловиков на пойманного Трезором зайца.
Так и пережили блокаду. Уже после Победы, в июне 1945 года Трезор, как обычно, с утра отправился на охоту. А через час пришёл во двор раненый. Он подорвался на мине. Умный пёс, видимо, что-то почуял, успел отскочить, поэтому не погиб сразу. Умер уже в родном дворе.
Похоронили его во дворе, поставили памятник. А когда переезжали в новое жильё - в суматохе забыли о нём.
Теперь на месте могилы Трезора растёт ель. Но не многие знают, что она посажена в память о блокадной собаке. Спасшей от голода шестнадцать ленинградцев.
Александр Смирнов
Было это в день рождения Твардовского — 21 июня 1970 года.
Ему тогда исполнилось 60 лет. Праздновали на его даче. С утра начали съезжаться гости.
Я привëз в подарок скамейку, которую сам срубил, — очень хорошую садовую скамейку.
Приехал весь цвет русской прозы того времени.
Все расположились на воздухе, в саду. Уже середина дня.
Я разговариваю с кем-то и вдруг вижу — Рина Зелёная.
Я знал, что она не знакома с Твардовским, поэтому подбежал и спрашиваю: «Рина, что происходит?»
А она говорит: «Я приехала к тебе явочным порядком. Мне Шуня (мама моей жены) сказала, что вы у Твардовских, вот я и припëрлась».
Конечно, её тут же узнали, посадили за стол. Она выпила водки. Всё вроде обошлось, и тут она подкрадывается ко мне, дёргает меня за рукав и говорит:
«Гердт, я хочу выступить перед Александром Трифоновичем».
«Рина, — отвечаю я, — это невозможно! Вы что, с ума сошли? Перед кем вы собираетесь выступать — здесь цвет русской литературы, а вы с вашими эстрадными штучками».
«Нет, — твердит она, — я всё-таки хочу. Объяви меня».
Я убегаю от неё, перехожу к другой компании, но она меня всюду преследует, продолжает дергать, щипать и всё повторяет: «Ну я хочу выступить, ну объявите меня».
Наконец, устав от этих упрашиваний, я сказал: «Александр Трифонович, перед вами хочет выступить Рина Зеленая».
Сразу стало тихо, и вдруг она как на меня накинется: «Вы что, идиот? Вы с ума сошли — как это возможно, здесь? В какое положение вы меня ставите, тут такие писатели, и вы хотите, чтобы я выступала со своими эстрадными штучками. Да как вы вообще пускаете его в дом, этого придурка, он же вам дачу спалит! Боже мой, ну как вы могли меня объявить! Ну да ладно, раз уж объявили, придётся выступать».
Я совершенно обалдел от такого нахальства.
А она преспокойно стала выступать.
И знаете, я такого счастливого Твардовского в жизни не видел.
Он заливался слезами, катался по дивану.
А наутро пришел к нам и говорит: «Ну, Зиновий Ефимович, то, что вы мне скамейку подарили, — это, конечно, здорово, хорошая скамейка, но то, что вы специально для меня привезли из Москвы такую артистку, —вот это незабываемый подарок!».
Зиновий Гердт