Аналитика каналаMaxЗАУГЛОМ

Это не Бузова. Не жена Джигарханяна. Не Шурыгина. Это — Юля Король. И о ней почти никто не вспоминает. Хотя именно о таких, как она, писали русские писатели. Именно о таких слагали легенды. 18 июня 2016 года в Карелии произошла трагедия, которая потрясла всю страну. 47 детей из летнего лагеря отправились на сплав по Сямозеру. Лодки и каноэ. Лето. Безопасность — на бумаге. Шторм накрыл озеро. Одна из лодок перевернулась. Погибли 14 детей. Юле было 12. Круглая сирота. Всё, что у неё было в этом мире — бабушка и младший брат. Она оказалась в воде без спасательного жилета. Но смогла выплыть. С трудом встала на берегу. И пошла — за помощью. Брата поначалу держала за руку. Но руки разжались. Она решила, что он утонул. И всё равно нашла силы идти дальше. Четыре часа — по лесу, по воде, по грязи. Один раз упала в реку — и снова плыла. Добралась до деревни. Попросила помощи. Люди начали звонить в МЧС и побежали к берегу. А Юля вернулась — в самый центр бедствия. Доставала детей — и живых, и мертвых. Она вытащила 19-летнего инструктора, который уже терял сознание. Она — девочка, которой 12 лет. После трагедии с Юлей работали психологи. Но она молчала. Она разговаривала с теми, кого не смогла спасти. — «Женя, это ты тут?» — говорила она, лёжа на койке, глядя в потолок. Она не рыдала. Она винила себя. Она видела, как дети разбиваются о скалы. Когда вытаскивала их из воды, кто-то успевал сказать ей «спасибо» — и умирал у неё на руках. Брат Юли выжил. И она наконец улыбнулась. Впервые за двое суток. Юля тогда смело смотрела в объективы телекамер, а в душе ее продолжался кошмар Сямозера. Мертвые мокрые лица друзей снились ей по ночам. Она прошла долгую психологическую реабилитацию, чтобы вернуться к нормальной жизни. Это — не вымысел. Это — Россия. Настоящая. Глубокая. Та, в которой есть такие девочки. И да, о ней почти не говорят. Но мы — будем. Потому что помнить Юлю Король — это тоже часть совести.

На этих снимках — советский танкист в Афганистане. Вокруг камень, пыль, выжженная земля, горы. Здесь всё другое: воздух, солнце, расстояния, опасность, которая может прийти не спереди, а сверху — со склона, из-за камня, из кишлака, мимо которого только что прошла колонна. Танк в Афганистане был одновременно силой и мишенью. Он давал пехоте огонь, прикрывал дороги, сопровождал колонны, поддерживал заставы, бил по огневым точкам в горах. Но в этих же горах броня не всегда спасала от войны, которая шла иначе. Узкая дорога, поворот, высота над головой — и тяжёлая машина оказывалась в ловушке, где всё решали секунды, опыт экипажа и выдержка. Посмотрите на лицо танкиста. Совсем молодой. В танковом шлеме, с усталым взглядом, на форме — простые буквы «СА»: Советская Армия. В этих буквах тогда была целая страна, военные городки, учебки, присяга, письма домой, фотографии в кармане, ожидание дембеля и то молчаливое чувство долга, с которым солдат выполнял приказ, даже когда сам не до конца понимал, почему судьба забросила его так далеко от дома. Особенно цепляет кадр, где он что-то пишет прямо на броне или на листе, положенном на танк. Может быть, заполняет какие-то записи, может быть, помечает что-то по службе, а может быть, просто на минуту вырван из войны в обычное человеческое дело. Вокруг — жара, металл, пыль, горы, а он склонился над листом так спокойно, будто сидит не на броне в Афганистане, а за партой где-нибудь в мирном советском городе. У танкистов там была своя тяжёлая правда. Днём броня раскалялась, внутри машины становилось душно, техника страдала от пыли и камня, а дорога могла в любой момент превратиться в бой. Но экипаж всё равно должен был работать точно: механик вести машину, наводчик держать цель, командир видеть всё вокруг, не пропустить опасность и не потерять своих. Такие лица и есть настоящая память об Афганистане.