давали фонари с улицы, как новенький всё-таки решился выйти.
«Даша – умница, врединка, но умница», – подумала Кира, слушая, как кот хрустит кормом.
Потом она услышала, как кот и Даша возвращаются.
Кот, которого она назвала Вениамин, подошёл к переноске. Подумал. Кира, затаив дыхание, следила за ним. Вениамин не стал заходить в переноску. Вместо этого он запрыгнул в то кресло, где устроилась Даша. Вздохнул. Свернулся клубочком. Кошка устроилась рядом с ним.
Кира облегчённо вдохнула. Привыкнет. Не за день, не за два, но привыкнет.
Ко всему. К новым друзьям. К новому дому и имени. К ней, Кире. И её хвостики ему помогут. Утром Кира проснулась и увидела, что в кресле, где спал Вениамин, лежит любимая Дашина игрушка. Маленький мягкий медвежонок. Самой Даши, там, правда не было, она ночью перебралась спать к Марку, не желая обижать его.
Прошло несколько месяцев.
— Какой ты Вениамин! – бурчала Кира с зaкрытыми глазами, – ты просто Веник! Хулиганский пушистый веник. Дай мне ещё поспаааать, ну даааай, выходной же! Кыш, пернатый!
Но Вениамин понимал, что она не сердится. Он давно привык ко всему новому. К имени, корму котам и кошкам. Давно перестал быть новеньким. Полюбил спать рядом с Кирой. И к тому, что утром дают вкусняшки. И поэтому совершенно не желал понимать – какой – такой – выходной. И он старательно топтался по Кире намекая – есть давай!
Кире пришлось вставать. Она кормила хвостиков, не забывая оберегать Марка и его лечебный Хиллс. И думала. Было пять кошек и пять котов. Теперь на одного кота больше. Пять кошек и шесть котов. Равновесие нарушено!
Восстановить его что ли…
Автор: Валерия Шамсутдинова
«ОНИ ДУМАЛИ, ЧТО ЭТО ПРОСТО ГОСТЬЯ… НО ЧЕРЕЗ МИНУТУ ВСЁ ПОШЛО НЕ ПО ПЛАНУ»
На самый закрытый благотворительный вечер страны собрались люди, привыкшие считать себя неприкосновенными. Среди дорогих костюмов и бриллиантов почти никто не обратил внимания на скромную женщину в чёрном платье, а некоторые даже позволили себе насмешки. Никто не понимал, что именно её появления ждали долгих пять лет. Когда по всему зданию раздался металлический удар, стало слишком поздно что-либо изменить.
Стол был украшен свежими белыми розами.
Длинный полированный обеденный стол тянулся через всю комнату.
У камина стояла высокая рождественская ёлка, почти достигающая потолка.
Затем открылись входные двери.
Лорен вошла внутрь.
За ней последовали четверо детей.
Разговоры почти мгновенно прекратились.
Все обернулись.
Престон медленно поднялся со стула.
Сначала его взгляд упал на Итана.
Затем на Оуэна.
Затем на Лилу.
Затем на Клэр.
Уверенность исчезла с его лица.
Во главе стола его мать, Беатрис Олдеридж, медленно отложила вилку.
Тихий звук эхом разнесся по внезапно затихшей комнате.
«Что это?» — прошептала она.
Я вывезла с дачи все 3 окна, когда свекровь продала её своей дочке Лариске по сходной цене
— Мариночка, не обижайся, но Ларисе нужнее, — эти слова, выведенные аккуратным почерком свекрови на обороте квитанции за свет, белели в щели между створкой ворот и столбом.
Я стояла и смотрела на них. В руках — пакеты с сортовой гортензией, тяжелые, пахнущие влажным торфом.
А над запиской висел новый замок. Блестящий, наглый, с лазерной насечкой. Мой старый «крабик», который я сама смазывала каждую весну, валялся в пыли. Перекушенный болгаркой.
В голове коротнуло. Знаете, как старый телевизор — хлопок, и экран гаснет.
— Галина Петровна, — прошептала я в пустоту,
— вы зря это сделали. Я ведь предупреждала: если дойдет до подлости, я вывезу отсюда всё до последнего гвоздя.
— Марин, ты чё ли? — из-за соседского штакетника вынырнула Нюра.
В руках вечная кружка с чаем, в глазах — азарт.
— Да вот, Нюр, замок сменили не подходят.
Нюра отхлебнула, причмокнула.
— Так они ж вчера тут хозяйничали. И Петровна, и Лариска с мужем. Лариска всё твой гарнитур в беседке общупывала, задыхалась от восторга: «Ой, как мы тут летом сидеть будем!». А Петровна ей подпевала: «Всё готовое, заезжай и живи, Марина тут каждый сантиметр вылизала». Покупатели хорошие. Свои.
Я посмотрела на свои руки. Мозоль на указательном пальце — от секатора. Ногти, которые месяц не видели маникюра из-за весенней высадки.
Десять лет.
Десять лет я вбухивала сюда каждую премию. Пока муж экономил на алиментах, я строила тут свой мир. Навоз по пятнадцать тысяч за машину, немецкий насос, теплица за сорок пять.
Ларисе нужнее
Я села в машину и позвонила свекрови.
Гудки шли долго. Наконец, в трубке запело — сладко, с патокой.
— Алло, Мариночка? Ты на даче? Ой, я забыла предупредить…
— Галина Петровна, что это за записка? Почему замок сменен?
На том конце вздохнули. Тяжело, по-мученически.
— Ну ты же понимаешь, деточка. У Лариски кредит. А дача — она же на мне записана. Я мать, я должна была помочь. Лариска у меня её перекупила. Чисто символически. Оформили уже всё. Ты же добрая, Мариночка. А Ларисе нужнее. Не будь такой мелочной, мы же одна семья.
— Одна семья? — я выпрямилась.
— Галина Петровна, я за эту «семью» десять лет спину горбила.
— Дача моя по документам! — голос свекрови мгновенно стал жестким.
— Имею право. А вещи твои… Лариска сказала, вывезут в гараж. Если не забудет.
В трубке пискнуло. Сбросила.
Я сидела и слушала, как остывает двигатель. Тр-р-рык. Тр-р-рык.
Хорошо. Раз Ларисе нужнее — пусть пользуется. Тем, что принадлежит ей. А ей здесь принадлежит только голая земля и старый, гнилой сарай образца четырнадцатого года.
Японский шуруповерт
Грузовое такси приехало через час. Двое парней в заляпанных штанах молча смотрели, как я перелезаю через забор.
— Хозяйка, мы чё, дом обносим? — спросил тот, что постарше, Серега.
Я достала из сумки синий кейс. Мой верный японский шуруповерт. Купила сама, когда поняла, что дождаться от мужика прикрученной полки — это как дождаться снега в июле.
— Мы забираем моё имущество, Сережа. Есть чеки. Накладные на конструкции. Работаем быстро.
Я начала с домика.
Вжик-вжик. Первый саморез из петли двери.
Вжик-вжик. Второй.
Дверь, которую я ставила в прошлом году, мягко подалась. Она была дорогая, с терморазрывом. Тяжелая.
— Слышь, хозяйка, — Серега замялся, глядя на пустой дверной проем.
— А если органы вызовут?
— Пусть вызывают. У меня на каждый гвоздь квитанция. А у них — только голые стены.
Мы снимали окна. Пластик сопротивлялся, пена хрустела, как сухая кость. Я сама подрезала её ножом, обдирая пальцы.
Потом пошли к теплице. Сорок пять тысяч. Поликарбонат «премиум».
Болты закисли. Шестигранник проворачивался, ладонь горела от напряжения.
— Да ну её, хозяйка, — буркнул второй парень.
— Оставь, замучаемся.
Я молча взяла WD-шку, пшикнула на ржавую резьбу.
— Я вывезу всё до последнего гвоздя. Крути.
Я видела, как Серега посмотрел на меня. С уважением или со страхом — не знаю. Но он взялся за ключ...
«Боже, на кого ты похожа!» — бросил мужчина, взглянув на супругу после огненной стихии, и отказался от неё… А год спустя он был поражён до глубины души при новой встрече…
Марина вошла в дом и, поставив тяжёлые пакеты с продуктами на кухне, услышала доносящиеся из комнаты звуки. Не нужно было быть провидицей, чтобы понять: Виталий опять увлечён компьютером.
— Опять эта игра с танками?
— Ага, не отвлекай.
Марина, измотанная после долгого рабочего дня, начала раскладывать покупки.
— Ты меня покормишь или как?
— Конечно, но чуть позже. Нужно же сначала приготовить, — ответила она, стараясь скрыть усталость.
— Кстати, звонила мама. В субботу ждёт нас на юбилей. Не забудь купить подарок, — сказал он, уже отправляясь обратно в комнату, где дожидался его ноутбук, предварительно откусив кусочек колбасы.
Марина лишь тяжело вздохнула. Перспектива встречи со свекровью вызывала у неё тоску. С самого начала их отношение к ней оставляло желать лучшего. Свекровь постоянно находила поводы для критики, считая её недостойной своего сына.
Пока на плите варились и жарились блюда, Марина вышла проверить своё подворье. У неё были куры, гуси и кролики, за которыми она ухаживала в одиночку. Виталий, хоть и не принимал участия в хозяйстве, с удовольствием уплетал всё домашнее. Она делала всё ради него.
Когда она вернулась в дом, то увидела, как Виталий с блаженным выражением лица доедает последнюю котлету.
— Вот за это я тебя люблю, Мариш! Хозяйка из тебя — просто чудо! — воскликнул он с набитым ртом.
Она улыбнулась, сделала себе бутерброд, заварила чай и села напротив.
— Виталь, я серьёзно хочу ребёнка. Пять лет вместе, а ты всё никак не готов. Почему? — спросила она.
— Ребёнка?! Марин, мы еле сводим концы с концами. Я без работы, ты одна тянешь всё на себе. Какой тут ребёнок? — раздражённо ответил он.
Разговоры о детях становились всё более частыми. Марина давно мечтала стать матерью, но Виталий всякий раз уклонялся от этой темы.
— Ты ведь ищешь работу? Когда найдёшь, всё наладится. Главное — начать, — сказала она, глядя на него с надеждой.
— Я хочу жить, а не выживать! — рявкнул он и вышел из комнаты.
Марина сдержалась, но в спальне дала волю слезам. Утром ей нужно было рано вставать — её рабочий день начинался рано, ведь она трудилась кладовщицей на предприятии. А Виталий остался у компьютера, продолжая играть всю ночь. Марина почти не спала, размышляя о своём браке.
Любила ли она Виталия? Да. Но в последнее время она всё чаще чувствовала, что он пользуется её чувствами, перекладывая на неё все заботы. Он стал безынициативным, но Марина всё ещё верила: когда он найдёт работу и появится ребёнок, всё изменится к лучшему. Хотя мечты всё чаще расходились с реальностью.
Проснувшись от будильника, Марина увидела, что Виталий спит в кресле. Она тихонько накрыла его пледом и отправилась готовиться к работе.
В пятницу весь вечер она потратила на выбор подарка для свекрови. Знала, что та всё равно останется недовольной, но пустыми руками приходить не хотелось. В субботу они собрались и отправились на праздник. Едва переступив порог, Марина почувствовала холодный взгляд свекрови. Её явно здесь не ждали, и сама она предпочла бы остаться дома. Но Виталий настоял.
На празднике были сестра Виталия с мужем и дочкой. Марина провела весь вечер с ребёнком. За стол её так и не позвали, никто не уделил ей внимания. Решив выпить воды, она направилась на кухню и случайно услышала разговор.
— Сынок, зачем ты выбрал её? Я сразу говорила: она тебе не пара. Деревенщина! И даже не думай заводить с ней детей!
— Да ладно тебе. Она сама просит… Уже надоела. Вокруг полно красивых женщин, а эта
— Ну да, кому ты нужен без денег и работы? Она на всё согласна. Как только найду нормальную работу, сразу стану искать замену, — произнёс Виталий.
Марина застыла. Слова свекрови не стали для неё откровением, но предательство мужа разорвало её сердце. Она молча вышла в прихожую, оделась и ушла. Слёзы душили её. Она шла куда глаза глядят, пока не столкнулась с мужчиной...
— Ты получаешь такие деньжищи, а жмешься из-за копеек! — с отвращением выплюнул Антон. — Ты эгоистка, Даша!
Она промолчала. Пять лет раздельного бюджета. Он зарабатывал в три раза больше, но не дал ей ни копейки на зимние сапоги. «Женщина должна сама себя содержать», — говорил он.
А потом Дашу назначили руководителем филиала с окладом втрое выше. В тот же день Антона сократили.
— Мы же семья! — заявил он. — Будешь оплачивать всё сама.
Она не сказала ему о повышении.
Полгода он лежал на диване, играя в компьютерные игры. Она работала, копила деньги и кормила его гречкой. «Я офис-менеджер», — лгала Даша.
Развязка наступила в субботу. Она ушла в душ, оставив ноутбук открытым на кухне. Антон, потянувшись за водой, увидел на экране сводную таблицу зарплат. В строке «Руководитель направления: Дарья В.» стояла цифра. Итоговая сумма к выплате за последний месяц...
— А ты не заслужила! — муж смеясь отнял у меня шашлык.
— Дай-ка сюда.
Борис шагнул и выдернул шампур из её пальцев. Именно выдернул, не попросил.
— А ты не заслужила!
Он засмеялся. Наташа с Олегом тоже засмеялись — чуть погодя, как смеются люди, которые хотят показать, что понимают шутку, хотя на самом деле просто не хотят молчать в неловкой паузе.
Галина стояла с пустыми руками.
Она опустила взгляд на свои руки. Потом подняла его на мужа.
И в этот момент что-то клацнуло у неё внутри — тихо, почти без звука, как клацает замок, когда ключ наконец повернули в правильную сторону.
Они познакомились шесть лет назад, на дне рождения общей приятельницы.
Он дарил ей цветы. Водил в рестораны. Однажды они ехали вдоль моря поздним вечером, и он вдруг остановил машину прямо на обочине, чтобы она могла выйти и посмотреть на закат. Галина тогда подумала: вот он. Вот этот человек.
Они поженились через год.
Первые месяцы были обычными — такими, какими бывают первые месяцы совместной жизни: притирки, маленькие обиды, мелкие радости. Галина готовила, Борис ел и молчал. Галина убирала, Борис замечал то, что осталось неубранным. Галина покупала что-то в дом, Борис говорил, что купила не то или переплатила.
— Моя мама никогда так не делала, — стало его любимой фразой.
Поначалу она воспринимала это как информацию. Как что-то полезное, что можно учесть. Потом начала воспринимать как укор. Потом как оружие, которое он всегда держал под рукой.
Утром, когда они собирались в поездку, Борис был мрачен. Галина не знала причины — может, что-то на работе, может, просто встал не с той ноги — и старалась не попадаться под горячую руку. Она собрала сумку, проверила, взяли ли посуду, накрыла пледом корзину с едой. Борис за всё это время не сказал ей ни слова — только когда она пыталась помочь погрузить мангал в машину, отодвинул её плечом:
— Не трогай, уронишь.
Наташа и Олег ждали их у подъезда своего дома — двое знакомых, которых Галина за пять лет так и не научилась называть близкими. Формально — родственники: Наташа приходилась Борису двоюродной сестрой, Олег был её мужем.
— О, молодожёны едут! — крикнул Олег, увидев машину, и засмеялся своей шутке.
Галина улыбнулась. Она научилась улыбаться таким шуткам.
Галина налила себе сока и поставила стакан не там, где, по мнению Бориса, ему следовало стоять.
— Галь, ну куда ты его ставишь? Скатерть уже мокрая.
— Извини, — сказала она. Взяла стакан, поставила чуть дальше.
Но Борис уже разогревался. Это Галина научилась чувствовать спиной — такое особое предгрозовое давление в воздухе, когда он нашёл тему и теперь будет её тянуть, пока не выговорится.
— Нет, ну серьёзно, — сказал он, поправляя угли. — Элементарного сделать не можешь. Я вот не понимаю — ты же взрослая женщина.
Наташа сочувственно покивала. Олег хмыкнул.
— Ты про стакан? — спросила Галина ровно.
— Я про всё. — Борис выпрямился, вытер руки. — Про стакан, про то, что скатерть ты выбрала белую — на природу, белую! — про то, что соль забыла...
— Я не забыла, соль в сумке.
— В сумке. Отлично. Значит, достать — это уже не твоя задача?
Она встала, молча открыла сумку, достала соль, поставила на скатерть. Борис посмотрел на неё с таким видом, будто это подтверждало какую-то его давнюю правоту.
— Знаешь, Галь, — сказал он, садясь на раскладной стул и берясь за пиво, — я иногда думаю: вот ты получаешь копейки, дома у нас как... ну, как у людей, которым всё равно, — он сделал паузу, — и я реально не понимаю, в чём твой вклад в эту семью. Не понимаю.
Шашлыки к тому моменту уже были готовы. Борис снял их с мангала сам — он сам выбирал мясо, сам мариновал с вечера, и Галина
справедливо отдала ему это право.
Галина потянулась к шампуру.
— А ты не заслужила! — сказал Борис, смеясь, и отнял его.
Вот тогда и началось.
— Марина, я тут всё обдумал и пришёл к выводу: моя зарплата — это мои деньги. Я их сам зарабатываю, значит, и распоряжаться буду по своему усмотрению. Захочу — потрачу на себя, захочу — на машину, захочу — маме помогу. А на жизнь будем брать твою зарплату. Ты ведь у нас мастерица экономить, скидки в супермаркетах находишь быстрее всех. Вот и веди хозяйство.
Я продолжала с силой оттирать засохший жирный след на плитке над плитой. Губка скрипела по кафелю так мерзко, что звук отдавался в зубах. Под резиновыми перчатками уже ныли пальцы, но я упрямо тёрла одно и то же место и даже не повернулась. В кухне висел резкий запах чистящего порошка, перемешанный с гарью от подливки: Дмитрий снова оставил включённой конфорку, пока перекладывал гуляш в тарелку.
— Значит, личные деньги, — произнесла я после долгого выдоха, не выпуская губку из руки. — Дима, а тебя не смущает, что ипотеку нам платить ещё двадцать лет? И что Матвей осенью идёт в школу? Сборы, форма, тетради, учебники… Ты вообще представляешь, сколько сейчас стоят нормальные продукты, если не кормить ребёнка одними макаронами?
— Ой, только не начинай, — Дмитрий прошагал мимо, тяжело стуча пятками по ламинату. — Ты из любого разговора трагедию делаешь. Я же не говорю, что вообще ни копейки не дам. Если совсем прижмёт — попросишь, я подумаю. Но в целом семейный бюджет теперь на тебе. Ты же у нас такая сознательная, всё про честность и справедливость рассуждаешь. Вот и покажи свои таланты бухгалтера.
Он плюхнулся за стол и прибавил звук телевизора почти до предела. На экране шло какое-то бестолковое шоу, где люди перебивали друг друга и визжали так, будто им за это доплачивали.
Этот гам врезался в виски не хуже соседского перфоратора. Впрочем, соседи сверху тоже старались: ремонт у них тянулся уже второй год, и монотонное жужжание дрели давно стало фоном нашей семейной жизни, которая медленно, но верно расползалась по швам.
Я вытерла мокрые руки о фартук и наконец развернулась к мужу. Дмитрий сидел в своей любимой растянутой майке, лениво ковырял зубочисткой в зубах и всем видом демонстрировал: обсуждать тут нечего, решение принято. Когда-то он был моим ласковым Димой, который уверял, что ради меня свернёт горы.
А теперь передо мной сидел Дмитрий — человек, уверенный, что звание «главы семьи» автоматически ставит его желания выше всех остальных. А мои потребности, видимо, должны были раствориться сами собой.
— Дмитрий, ты сейчас серьёзно? — я опёрлась спиной о мойку и почувствовала через домашнюю футболку холод металла.
— Моя зарплата — двадцать восемь тысяч . Четырнадцать сразу уходит на ипотеку. Остаётся ещё четырнадцать. На троих. Это примерно по четыре тысячи на человека в месяц. Ты предлагаешь нам жить на сто двадцать рублей в день, да ещё с ребёнком?
— Люди и на меньшие деньги как-то существуют, — он даже головы не повернул. — Покупай крупы, сезонные овощи. Мясо, между ...
— Моя мать устала после прогулки. Уведи своего сына, пусть не шумит! — резко сказал Дмитрий и захлопнул дверь в гостиную прямо перед лицом восьмилетнего Артёма.
Мальчик замер посреди коридора.
Карина стояла у стены и смотрела на сына. Артём не заплакал. Он медленно опустил глаза и молча ушёл на кухню.
Карине было тридцать шесть.
После развода с первым мужем она несколько лет жила с Артёмом вдвоём. Их трёхкомнатная квартира казалась ей настоящим укрытием. По утрам сын врывался к ней в комнату с криком «мам, завтрак готов?», и она смеялась, ещё не успев открыть глаза.
Дмитрия она встретила в гостях у общей знакомой. Он был немного старше, спокойный, с негромким голосом.
— Ты никогда не перебиваешь, — однажды сказала ему Карина.
— Просто интересно, что ты скажешь дальше, — ответил он и улыбнулся.
С Артёмом он нашёл общий язык быстро — возил его на футбол, помогал с поделками, не изображал «нового папу», но и не держал дистанцию. После свадьбы переехал к ним. Первый год прошёл легко.
Тревога началась позже. Мать Дмитрия, Тамара Ивановна, позвонила однажды вечером и сообщила, что продала квартиру. Объяснила просто:
— Хочу быть ближе к сыну. Поживу пока у вас, пока не найду что-нибудь подходящее.
Карина переглянулась с Дмитрием. Он пожал плечами:
— Временно же. Ты не против?
Она не была против. Тогда.
Тамара Ивановна привезла четыре больших чемодана, две коробки с посудой и любимое кресло. В поисках нового жилья она не торопилась.
Карина замечала, как меняется атмосфера, но молчала. Казалось, всё само уладится.
Порядки менялись незаметно, один за другим.
Сначала Артёму сделали замечание за беготню по коридору.
— Ребёнок топает, как лошадь, — сказала Тамара Ивановна за ужином, ни к кому конкретно не обращаясь.
Дмитрий посмотрел на сына:
— Артём, потише, пожалуйста. Бабушке тяжело.
Карина промолчала. Потом запретили мультфильмы без наушников — телевизор «раздражал». Потом — звонки друзьям по громкой связи. Потом — сами друзья: Тамара Ивановна сказала, что чужие дети вносят беспорядок. Играть разрешалось только в своей комнате и только до семи вечера. Даже смех, если он был слишком заливистым, вызывал недовольный взгляд из гостиной.
— Маме нужен покой, — повторял Дмитрий каждый раз, когда Карина пыталась что-то сказать. — Войди в положение. Она пожилой человек.
Карина входила. Снова и снова.
Однажды вечером Карина заглянула к нему в комнату. Артём лежал на кровати и смотрел в потолок.
— Ты чего не спишь? — спросила она тихо.
Он помолчал, потом повернул голову:
— Мам… я вам мешаю?
Карина опустилась рядом с ним на кровать и обняла его крепче, чем собиралась. Она не нашла слов. А он больше ничего не спросил. В воскресенье они вернулись с прогулки все вместе — Карина, Дмитрий, Артём и Тамара Ивановна. На улице было хорошо: светило осеннее солнце, Артём гонял листья ногами и смеялся. Карина смотрела на него и думала, что вот так и должно быть.
Дома она сразу занялась ужином. Артём крутился рядом, расставлял тарелки, спрашивал, можно ли положить хлеб в корзинку.
— Конечно, — сказала она и потрепала его по голове.
Стол получился нарядным. Карина даже поставила свечи — небольшие, в стеклянных подсвечниках. Ей хотелось, чтобы вечер был тёплым.
Тамара Ивановна вошла в гостиную и тяжело опустилась в кресло.
— Устала страшно, — произнесла она с протяжным вздохом, — Артём, не гремел бы ты тарелками.
Мальчик замер, осторожно поставил последнюю тарелку и отошёл.
Дмитрий повернулся к Карине:
— Уведи его на кухню. Пусть там поест. Мы хотим поужинать спокойно. Карина смотрела на его спину. На опущенные плечи. На тарелку в маленьких руках. Впервые за долгое время она не стала ничего объяснять мужу. Не сказала «ладно» и не попросила Артёма «потерпеть немного». Она просто стояла и смотрела, как её сын уходит, чтобы есть в одиночестве на кухне собственной квартиры.
Карина смотрела на спину сына ещё секунду. Потом молча подошла.
давали фонари с улицы, как новенький всё-таки решился выйти.
«Даша – умница, врединка, но умница», – подумала Кира, слушая, как кот хрустит кормом.
Потом она услышала, как кот и Даша возвращаются.
Кот, которого она назвала Вениамин, подошёл к переноске. Подумал. Кира, затаив дыхание, следила за ним. Вениамин не стал заходить в переноску. Вместо этого он запрыгнул в то кресло, где устроилась Даша. Вздохнул. Свернулся клубочком. Кошка устроилась рядом с ним.
Кира облегчённо вдохнула. Привыкнет. Не за день, не за два, но привыкнет.
Ко всему. К новым друзьям. К новому дому и имени. К ней, Кире. И её хвостики ему помогут. Утром Кира проснулась и увидела, что в кресле, где спал Вениамин, лежит любимая Дашина игрушка. Маленький мягкий медвежонок. Самой Даши, там, правда не было, она ночью перебралась спать к Марку, не желая обижать его.
Прошло несколько месяцев.
— Какой ты Вениамин! – бурчала Кира с зaкрытыми глазами, – ты просто Веник! Хулиганский пушистый веник. Дай мне ещё поспаааать, ну даааай, выходной же! Кыш, пернатый!
Но Вениамин понимал, что она не сердится. Он давно привык ко всему новому. К имени, корму котам и кошкам. Давно перестал быть новеньким. Полюбил спать рядом с Кирой. И к тому, что утром дают вкусняшки. И поэтому совершенно не желал понимать – какой – такой – выходной. И он старательно топтался по Кире намекая – есть давай!
Кире пришлось вставать. Она кормила хвостиков, не забывая оберегать Марка и его лечебный Хиллс. И думала. Было пять кошек и пять котов. Теперь на одного кота больше. Пять кошек и шесть котов. Равновесие нарушено!
Восстановить его что ли…
Автор: Валерия Шамсутдинова
«ОНИ ДУМАЛИ, ЧТО ЭТО ПРОСТО ГОСТЬЯ… НО ЧЕРЕЗ МИНУТУ ВСЁ ПОШЛО НЕ ПО ПЛАНУ»
На самый закрытый благотворительный вечер страны собрались люди, привыкшие считать себя неприкосновенными. Среди дорогих костюмов и бриллиантов почти никто не обратил внимания на скромную женщину в чёрном платье, а некоторые даже позволили себе насмешки. Никто не понимал, что именно её появления ждали долгих пять лет. Когда по всему зданию раздался металлический удар, стало слишком поздно что-либо изменить.
Стол был украшен свежими белыми розами.
Длинный полированный обеденный стол тянулся через всю комнату.
У камина стояла высокая рождественская ёлка, почти достигающая потолка.
Затем открылись входные двери.
Лорен вошла внутрь.
За ней последовали четверо детей.
Разговоры почти мгновенно прекратились.
Все обернулись.
Престон медленно поднялся со стула.
Сначала его взгляд упал на Итана.
Затем на Оуэна.
Затем на Лилу.
Затем на Клэр.
Уверенность исчезла с его лица.
Во главе стола его мать, Беатрис Олдеридж, медленно отложила вилку.
Тихий звук эхом разнесся по внезапно затихшей комнате.
«Что это?» — прошептала она.
Я вывезла с дачи все 3 окна, когда свекровь продала её своей дочке Лариске по сходной цене
— Мариночка, не обижайся, но Ларисе нужнее, — эти слова, выведенные аккуратным почерком свекрови на обороте квитанции за свет, белели в щели между створкой ворот и столбом.
Я стояла и смотрела на них. В руках — пакеты с сортовой гортензией, тяжелые, пахнущие влажным торфом.
А над запиской висел новый замок. Блестящий, наглый, с лазерной насечкой. Мой старый «крабик», который я сама смазывала каждую весну, валялся в пыли. Перекушенный болгаркой.
В голове коротнуло. Знаете, как старый телевизор — хлопок, и экран гаснет.
— Галина Петровна, — прошептала я в пустоту,
— вы зря это сделали. Я ведь предупреждала: если дойдет до подлости, я вывезу отсюда всё до последнего гвоздя.
— Марин, ты чё ли? — из-за соседского штакетника вынырнула Нюра.
В руках вечная кружка с чаем, в глазах — азарт.
— Да вот, Нюр, замок сменили не подходят.
Нюра отхлебнула, причмокнула.
— Так они ж вчера тут хозяйничали. И Петровна, и Лариска с мужем. Лариска всё твой гарнитур в беседке общупывала, задыхалась от восторга: «Ой, как мы тут летом сидеть будем!». А Петровна ей подпевала: «Всё готовое, заезжай и живи, Марина тут каждый сантиметр вылизала». Покупатели хорошие. Свои.
Я посмотрела на свои руки. Мозоль на указательном пальце — от секатора. Ногти, которые месяц не видели маникюра из-за весенней высадки.
Десять лет.
Десять лет я вбухивала сюда каждую премию. Пока муж экономил на алиментах, я строила тут свой мир. Навоз по пятнадцать тысяч за машину, немецкий насос, теплица за сорок пять.
Ларисе нужнее
Я села в машину и позвонила свекрови.
Гудки шли долго. Наконец, в трубке запело — сладко, с патокой.
— Алло, Мариночка? Ты на даче? Ой, я забыла предупредить…
— Галина Петровна, что это за записка? Почему замок сменен?
На том конце вздохнули. Тяжело, по-мученически.
— Ну ты же понимаешь, деточка. У Лариски кредит. А дача — она же на мне записана. Я мать, я должна была помочь. Лариска у меня её перекупила. Чисто символически. Оформили уже всё. Ты же добрая, Мариночка. А Ларисе нужнее. Не будь такой мелочной, мы же одна семья.
— Одна семья? — я выпрямилась.
— Галина Петровна, я за эту «семью» десять лет спину горбила.
— Дача моя по документам! — голос свекрови мгновенно стал жестким.
— Имею право. А вещи твои… Лариска сказала, вывезут в гараж. Если не забудет.
В трубке пискнуло. Сбросила.
Я сидела и слушала, как остывает двигатель. Тр-р-рык. Тр-р-рык.
Хорошо. Раз Ларисе нужнее — пусть пользуется. Тем, что принадлежит ей. А ей здесь принадлежит только голая земля и старый, гнилой сарай образца четырнадцатого года.
Японский шуруповерт
Грузовое такси приехало через час. Двое парней в заляпанных штанах молча смотрели, как я перелезаю через забор.
— Хозяйка, мы чё, дом обносим? — спросил тот, что постарше, Серега.
Я достала из сумки синий кейс. Мой верный японский шуруповерт. Купила сама, когда поняла, что дождаться от мужика прикрученной полки — это как дождаться снега в июле.
— Мы забираем моё имущество, Сережа. Есть чеки. Накладные на конструкции. Работаем быстро.
Я начала с домика.
Вжик-вжик. Первый саморез из петли двери.
Вжик-вжик. Второй.
Дверь, которую я ставила в прошлом году, мягко подалась. Она была дорогая, с терморазрывом. Тяжелая.
— Слышь, хозяйка, — Серега замялся, глядя на пустой дверной проем.
— А если органы вызовут?
— Пусть вызывают. У меня на каждый гвоздь квитанция. А у них — только голые стены.
Мы снимали окна. Пластик сопротивлялся, пена хрустела, как сухая кость. Я сама подрезала её ножом, обдирая пальцы.
Потом пошли к теплице. Сорок пять тысяч. Поликарбонат «премиум».
Болты закисли. Шестигранник проворачивался, ладонь горела от напряжения.
— Да ну её, хозяйка, — буркнул второй парень.
— Оставь, замучаемся.
Я молча взяла WD-шку, пшикнула на ржавую резьбу.
— Я вывезу всё до последнего гвоздя. Крути.
Я видела, как Серега посмотрел на меня. С уважением или со страхом — не знаю. Но он взялся за ключ...
«Боже, на кого ты похожа!» — бросил мужчина, взглянув на супругу после огненной стихии, и отказался от неё… А год спустя он был поражён до глубины души при новой встрече…
Марина вошла в дом и, поставив тяжёлые пакеты с продуктами на кухне, услышала доносящиеся из комнаты звуки. Не нужно было быть провидицей, чтобы понять: Виталий опять увлечён компьютером.
— Опять эта игра с танками?
— Ага, не отвлекай.
Марина, измотанная после долгого рабочего дня, начала раскладывать покупки.
— Ты меня покормишь или как?
— Конечно, но чуть позже. Нужно же сначала приготовить, — ответила она, стараясь скрыть усталость.
— Кстати, звонила мама. В субботу ждёт нас на юбилей. Не забудь купить подарок, — сказал он, уже отправляясь обратно в комнату, где дожидался его ноутбук, предварительно откусив кусочек колбасы.
Марина лишь тяжело вздохнула. Перспектива встречи со свекровью вызывала у неё тоску. С самого начала их отношение к ней оставляло желать лучшего. Свекровь постоянно находила поводы для критики, считая её недостойной своего сына.
Пока на плите варились и жарились блюда, Марина вышла проверить своё подворье. У неё были куры, гуси и кролики, за которыми она ухаживала в одиночку. Виталий, хоть и не принимал участия в хозяйстве, с удовольствием уплетал всё домашнее. Она делала всё ради него.
Когда она вернулась в дом, то увидела, как Виталий с блаженным выражением лица доедает последнюю котлету.
— Вот за это я тебя люблю, Мариш! Хозяйка из тебя — просто чудо! — воскликнул он с набитым ртом.
Она улыбнулась, сделала себе бутерброд, заварила чай и села напротив.
— Виталь, я серьёзно хочу ребёнка. Пять лет вместе, а ты всё никак не готов. Почему? — спросила она.
— Ребёнка?! Марин, мы еле сводим концы с концами. Я без работы, ты одна тянешь всё на себе. Какой тут ребёнок? — раздражённо ответил он.
Разговоры о детях становились всё более частыми. Марина давно мечтала стать матерью, но Виталий всякий раз уклонялся от этой темы.
— Ты ведь ищешь работу? Когда найдёшь, всё наладится. Главное — начать, — сказала она, глядя на него с надеждой.
— Я хочу жить, а не выживать! — рявкнул он и вышел из комнаты.
Марина сдержалась, но в спальне дала волю слезам. Утром ей нужно было рано вставать — её рабочий день начинался рано, ведь она трудилась кладовщицей на предприятии. А Виталий остался у компьютера, продолжая играть всю ночь. Марина почти не спала, размышляя о своём браке.
Любила ли она Виталия? Да. Но в последнее время она всё чаще чувствовала, что он пользуется её чувствами, перекладывая на неё все заботы. Он стал безынициативным, но Марина всё ещё верила: когда он найдёт работу и появится ребёнок, всё изменится к лучшему. Хотя мечты всё чаще расходились с реальностью.
Проснувшись от будильника, Марина увидела, что Виталий спит в кресле. Она тихонько накрыла его пледом и отправилась готовиться к работе.
В пятницу весь вечер она потратила на выбор подарка для свекрови. Знала, что та всё равно останется недовольной, но пустыми руками приходить не хотелось. В субботу они собрались и отправились на праздник. Едва переступив порог, Марина почувствовала холодный взгляд свекрови. Её явно здесь не ждали, и сама она предпочла бы остаться дома. Но Виталий настоял.
На празднике были сестра Виталия с мужем и дочкой. Марина провела весь вечер с ребёнком. За стол её так и не позвали, никто не уделил ей внимания. Решив выпить воды, она направилась на кухню и случайно услышала разговор.
— Сынок, зачем ты выбрал её? Я сразу говорила: она тебе не пара. Деревенщина! И даже не думай заводить с ней детей!
— Да ладно тебе. Она сама просит… Уже надоела. Вокруг полно красивых женщин, а эта
— Ну да, кому ты нужен без денег и работы? Она на всё согласна. Как только найду нормальную работу, сразу стану искать замену, — произнёс Виталий.
Марина застыла. Слова свекрови не стали для неё откровением, но предательство мужа разорвало её сердце. Она молча вышла в прихожую, оделась и ушла. Слёзы душили её. Она шла куда глаза глядят, пока не столкнулась с мужчиной...
— Ты получаешь такие деньжищи, а жмешься из-за копеек! — с отвращением выплюнул Антон. — Ты эгоистка, Даша!
Она промолчала. Пять лет раздельного бюджета. Он зарабатывал в три раза больше, но не дал ей ни копейки на зимние сапоги. «Женщина должна сама себя содержать», — говорил он.
А потом Дашу назначили руководителем филиала с окладом втрое выше. В тот же день Антона сократили.
— Мы же семья! — заявил он. — Будешь оплачивать всё сама.
Она не сказала ему о повышении.
Полгода он лежал на диване, играя в компьютерные игры. Она работала, копила деньги и кормила его гречкой. «Я офис-менеджер», — лгала Даша.
Развязка наступила в субботу. Она ушла в душ, оставив ноутбук открытым на кухне. Антон, потянувшись за водой, увидел на экране сводную таблицу зарплат. В строке «Руководитель направления: Дарья В.» стояла цифра. Итоговая сумма к выплате за последний месяц...
— А ты не заслужила! — муж смеясь отнял у меня шашлык.
— Дай-ка сюда.
Борис шагнул и выдернул шампур из её пальцев. Именно выдернул, не попросил.
— А ты не заслужила!
Он засмеялся. Наташа с Олегом тоже засмеялись — чуть погодя, как смеются люди, которые хотят показать, что понимают шутку, хотя на самом деле просто не хотят молчать в неловкой паузе.
Галина стояла с пустыми руками.
Она опустила взгляд на свои руки. Потом подняла его на мужа.
И в этот момент что-то клацнуло у неё внутри — тихо, почти без звука, как клацает замок, когда ключ наконец повернули в правильную сторону.
Они познакомились шесть лет назад, на дне рождения общей приятельницы.
Он дарил ей цветы. Водил в рестораны. Однажды они ехали вдоль моря поздним вечером, и он вдруг остановил машину прямо на обочине, чтобы она могла выйти и посмотреть на закат. Галина тогда подумала: вот он. Вот этот человек.
Они поженились через год.
Первые месяцы были обычными — такими, какими бывают первые месяцы совместной жизни: притирки, маленькие обиды, мелкие радости. Галина готовила, Борис ел и молчал. Галина убирала, Борис замечал то, что осталось неубранным. Галина покупала что-то в дом, Борис говорил, что купила не то или переплатила.
— Моя мама никогда так не делала, — стало его любимой фразой.
Поначалу она воспринимала это как информацию. Как что-то полезное, что можно учесть. Потом начала воспринимать как укор. Потом как оружие, которое он всегда держал под рукой.
Утром, когда они собирались в поездку, Борис был мрачен. Галина не знала причины — может, что-то на работе, может, просто встал не с той ноги — и старалась не попадаться под горячую руку. Она собрала сумку, проверила, взяли ли посуду, накрыла пледом корзину с едой. Борис за всё это время не сказал ей ни слова — только когда она пыталась помочь погрузить мангал в машину, отодвинул её плечом:
— Не трогай, уронишь.
Наташа и Олег ждали их у подъезда своего дома — двое знакомых, которых Галина за пять лет так и не научилась называть близкими. Формально — родственники: Наташа приходилась Борису двоюродной сестрой, Олег был её мужем.
— О, молодожёны едут! — крикнул Олег, увидев машину, и засмеялся своей шутке.
Галина улыбнулась. Она научилась улыбаться таким шуткам.
Галина налила себе сока и поставила стакан не там, где, по мнению Бориса, ему следовало стоять.
— Галь, ну куда ты его ставишь? Скатерть уже мокрая.
— Извини, — сказала она. Взяла стакан, поставила чуть дальше.
Но Борис уже разогревался. Это Галина научилась чувствовать спиной — такое особое предгрозовое давление в воздухе, когда он нашёл тему и теперь будет её тянуть, пока не выговорится.
— Нет, ну серьёзно, — сказал он, поправляя угли. — Элементарного сделать не можешь. Я вот не понимаю — ты же взрослая женщина.
Наташа сочувственно покивала. Олег хмыкнул.
— Ты про стакан? — спросила Галина ровно.
— Я про всё. — Борис выпрямился, вытер руки. — Про стакан, про то, что скатерть ты выбрала белую — на природу, белую! — про то, что соль забыла...
— Я не забыла, соль в сумке.
— В сумке. Отлично. Значит, достать — это уже не твоя задача?
Она встала, молча открыла сумку, достала соль, поставила на скатерть. Борис посмотрел на неё с таким видом, будто это подтверждало какую-то его давнюю правоту.
— Знаешь, Галь, — сказал он, садясь на раскладной стул и берясь за пиво, — я иногда думаю: вот ты получаешь копейки, дома у нас как... ну, как у людей, которым всё равно, — он сделал паузу, — и я реально не понимаю, в чём твой вклад в эту семью. Не понимаю.
Шашлыки к тому моменту уже были готовы. Борис снял их с мангала сам — он сам выбирал мясо, сам мариновал с вечера, и Галина
справедливо отдала ему это право.
Галина потянулась к шампуру.
— А ты не заслужила! — сказал Борис, смеясь, и отнял его.
Вот тогда и началось.
— Марина, я тут всё обдумал и пришёл к выводу: моя зарплата — это мои деньги. Я их сам зарабатываю, значит, и распоряжаться буду по своему усмотрению. Захочу — потрачу на себя, захочу — на машину, захочу — маме помогу. А на жизнь будем брать твою зарплату. Ты ведь у нас мастерица экономить, скидки в супермаркетах находишь быстрее всех. Вот и веди хозяйство.
Я продолжала с силой оттирать засохший жирный след на плитке над плитой. Губка скрипела по кафелю так мерзко, что звук отдавался в зубах. Под резиновыми перчатками уже ныли пальцы, но я упрямо тёрла одно и то же место и даже не повернулась. В кухне висел резкий запах чистящего порошка, перемешанный с гарью от подливки: Дмитрий снова оставил включённой конфорку, пока перекладывал гуляш в тарелку.
— Значит, личные деньги, — произнесла я после долгого выдоха, не выпуская губку из руки. — Дима, а тебя не смущает, что ипотеку нам платить ещё двадцать лет? И что Матвей осенью идёт в школу? Сборы, форма, тетради, учебники… Ты вообще представляешь, сколько сейчас стоят нормальные продукты, если не кормить ребёнка одними макаронами?
— Ой, только не начинай, — Дмитрий прошагал мимо, тяжело стуча пятками по ламинату. — Ты из любого разговора трагедию делаешь. Я же не говорю, что вообще ни копейки не дам. Если совсем прижмёт — попросишь, я подумаю. Но в целом семейный бюджет теперь на тебе. Ты же у нас такая сознательная, всё про честность и справедливость рассуждаешь. Вот и покажи свои таланты бухгалтера.
Он плюхнулся за стол и прибавил звук телевизора почти до предела. На экране шло какое-то бестолковое шоу, где люди перебивали друг друга и визжали так, будто им за это доплачивали.
Этот гам врезался в виски не хуже соседского перфоратора. Впрочем, соседи сверху тоже старались: ремонт у них тянулся уже второй год, и монотонное жужжание дрели давно стало фоном нашей семейной жизни, которая медленно, но верно расползалась по швам.
Я вытерла мокрые руки о фартук и наконец развернулась к мужу. Дмитрий сидел в своей любимой растянутой майке, лениво ковырял зубочисткой в зубах и всем видом демонстрировал: обсуждать тут нечего, решение принято. Когда-то он был моим ласковым Димой, который уверял, что ради меня свернёт горы.
А теперь передо мной сидел Дмитрий — человек, уверенный, что звание «главы семьи» автоматически ставит его желания выше всех остальных. А мои потребности, видимо, должны были раствориться сами собой.
— Дмитрий, ты сейчас серьёзно? — я опёрлась спиной о мойку и почувствовала через домашнюю футболку холод металла.
— Моя зарплата — двадцать восемь тысяч . Четырнадцать сразу уходит на ипотеку. Остаётся ещё четырнадцать. На троих. Это примерно по четыре тысячи на человека в месяц. Ты предлагаешь нам жить на сто двадцать рублей в день, да ещё с ребёнком?
— Люди и на меньшие деньги как-то существуют, — он даже головы не повернул. — Покупай крупы, сезонные овощи. Мясо, между ...
— Моя мать устала после прогулки. Уведи своего сына, пусть не шумит! — резко сказал Дмитрий и захлопнул дверь в гостиную прямо перед лицом восьмилетнего Артёма.
Мальчик замер посреди коридора.
Карина стояла у стены и смотрела на сына. Артём не заплакал. Он медленно опустил глаза и молча ушёл на кухню.
Карине было тридцать шесть.
После развода с первым мужем она несколько лет жила с Артёмом вдвоём. Их трёхкомнатная квартира казалась ей настоящим укрытием. По утрам сын врывался к ней в комнату с криком «мам, завтрак готов?», и она смеялась, ещё не успев открыть глаза.
Дмитрия она встретила в гостях у общей знакомой. Он был немного старше, спокойный, с негромким голосом.
— Ты никогда не перебиваешь, — однажды сказала ему Карина.
— Просто интересно, что ты скажешь дальше, — ответил он и улыбнулся.
С Артёмом он нашёл общий язык быстро — возил его на футбол, помогал с поделками, не изображал «нового папу», но и не держал дистанцию. После свадьбы переехал к ним. Первый год прошёл легко.
Тревога началась позже. Мать Дмитрия, Тамара Ивановна, позвонила однажды вечером и сообщила, что продала квартиру. Объяснила просто:
— Хочу быть ближе к сыну. Поживу пока у вас, пока не найду что-нибудь подходящее.
Карина переглянулась с Дмитрием. Он пожал плечами:
— Временно же. Ты не против?
Она не была против. Тогда.
Тамара Ивановна привезла четыре больших чемодана, две коробки с посудой и любимое кресло. В поисках нового жилья она не торопилась.
Карина замечала, как меняется атмосфера, но молчала. Казалось, всё само уладится.
Порядки менялись незаметно, один за другим.
Сначала Артёму сделали замечание за беготню по коридору.
— Ребёнок топает, как лошадь, — сказала Тамара Ивановна за ужином, ни к кому конкретно не обращаясь.
Дмитрий посмотрел на сына:
— Артём, потише, пожалуйста. Бабушке тяжело.
Карина промолчала. Потом запретили мультфильмы без наушников — телевизор «раздражал». Потом — звонки друзьям по громкой связи. Потом — сами друзья: Тамара Ивановна сказала, что чужие дети вносят беспорядок. Играть разрешалось только в своей комнате и только до семи вечера. Даже смех, если он был слишком заливистым, вызывал недовольный взгляд из гостиной.
— Маме нужен покой, — повторял Дмитрий каждый раз, когда Карина пыталась что-то сказать. — Войди в положение. Она пожилой человек.
Карина входила. Снова и снова.
Однажды вечером Карина заглянула к нему в комнату. Артём лежал на кровати и смотрел в потолок.
— Ты чего не спишь? — спросила она тихо.
Он помолчал, потом повернул голову:
— Мам… я вам мешаю?
Карина опустилась рядом с ним на кровать и обняла его крепче, чем собиралась. Она не нашла слов. А он больше ничего не спросил. В воскресенье они вернулись с прогулки все вместе — Карина, Дмитрий, Артём и Тамара Ивановна. На улице было хорошо: светило осеннее солнце, Артём гонял листья ногами и смеялся. Карина смотрела на него и думала, что вот так и должно быть.
Дома она сразу занялась ужином. Артём крутился рядом, расставлял тарелки, спрашивал, можно ли положить хлеб в корзинку.
— Конечно, — сказала она и потрепала его по голове.
Стол получился нарядным. Карина даже поставила свечи — небольшие, в стеклянных подсвечниках. Ей хотелось, чтобы вечер был тёплым.
Тамара Ивановна вошла в гостиную и тяжело опустилась в кресло.
— Устала страшно, — произнесла она с протяжным вздохом, — Артём, не гремел бы ты тарелками.
Мальчик замер, осторожно поставил последнюю тарелку и отошёл.
Дмитрий повернулся к Карине:
— Уведи его на кухню. Пусть там поест. Мы хотим поужинать спокойно. Карина смотрела на его спину. На опущенные плечи. На тарелку в маленьких руках. Впервые за долгое время она не стала ничего объяснять мужу. Не сказала «ладно» и не попросила Артёма «потерпеть немного». Она просто стояла и смотрела, как её сын уходит, чтобы есть в одиночестве на кухне собственной квартиры.
Карина смотрела на спину сына ещё секунду. Потом молча подошла.