давали фонари с улицы, как новенький всё-таки решился выйти.
«Даша – умница, врединка, но умница», – подумала Кира, слушая, как кот хрустит кормом.
Потом она услышала, как кот и Даша возвращаются.
Кот, которого она назвала Вениамин, подошёл к переноске. Подумал. Кира, затаив дыхание, следила за ним. Вениамин не стал заходить в переноску. Вместо этого он запрыгнул в то кресло, где устроилась Даша. Вздохнул. Свернулся клубочком. Кошка устроилась рядом с ним.
Кира облегчённо вдохнула. Привыкнет. Не за день, не за два, но привыкнет.
Ко всему. К новым друзьям. К новому дому и имени. К ней, Кире. И её хвостики ему помогут. Утром Кира проснулась и увидела, что в кресле, где спал Вениамин, лежит любимая Дашина игрушка. Маленький мягкий медвежонок. Самой Даши, там, правда не было, она ночью перебралась спать к Марку, не желая обижать его.
Прошло несколько месяцев.
— Какой ты Вениамин! – бурчала Кира с зaкрытыми глазами, – ты просто Веник! Хулиганский пушистый веник. Дай мне ещё поспаааать, ну даааай, выходной же! Кыш, пернатый!
Но Вениамин понимал, что она не сердится. Он давно привык ко всему новому. К имени, корму котам и кошкам. Давно перестал быть новеньким. Полюбил спать рядом с Кирой. И к тому, что утром дают вкусняшки. И поэтому совершенно не желал понимать – какой – такой – выходной. И он старательно топтался по Кире намекая – есть давай!
Кире пришлось вставать. Она кормила хвостиков, не забывая оберегать Марка и его лечебный Хиллс. И думала. Было пять кошек и пять котов. Теперь на одного кота больше. Пять кошек и шесть котов. Равновесие нарушено!
Восстановить его что ли…
Автор: Валерия Шамсутдинова
Шестнадцатилетнюю девушку отец отдал горному мужчине в наказание. Но у того были такие планы, о которых в том зале никто даже не догадывался.
Весь салун пропах дешёвым спиртным, потом, табачным дымом и поражением. Мужчины склонились над картами с той же жадностью, с какой другие склоняются над только что разрытой могилой. Таддеус задолжал почти пятьсот долларов — чудовищную сумму для фермера без земли и без чести.
Когда он проиграл всё, он повернулся к дочери и увидел в ней последнюю монету.
Он грубо вытащил её в центр зала, впился рукой ей в плечо и закричал, что она умеет готовить, шить и переносить зиму лучше, чем многие женщины. Смех раздался сразу. Худой мужчина из дальнего угла бросил, что девчонка ест больше, чем стоит. Другой спросил, входят ли в долг ещё и её платья.
Никто её не защитил.
Никто не отвёл взгляд.
Именно в тот момент Лоретта поняла, что у публичного унижения есть свой собственный звук: смесь хохота, стаканов, бьющихся о стол, и внутренней тишины.
Она стояла посреди комнаты, тяжело дыша, будто её раздели не руками, а словами. Ей было всего шестнадцать. В этом возрасте человек ещё надеется, что даже самый плохой отец в последний момент всё-таки остановится. Что в нём проснётся хоть что-то человеческое. Что он хотя бы посмотрит тебе в глаза, прежде чем продать тебя, как мешок муки.
Но Таддеус не остановился.
В его глазах не было ни стыда, ни сомнения. Только паника проигравшего человека, который уже перешёл ту черту, после которой дочерью больше не дорожат — ею расплачиваются.
Наверное, самое страшное в таких моментах даже не предательство. Самое страшное — когда ты понимаешь, что для всех вокруг твоё унижение стало развлечением. Что твоя боль не сбивает воздух в комнате. Не заставляет никого замолчать. Не делает тебя человеком в их глазах.
Она не плакала.
Не потому что была сильной. А потому что в ней как будто всё онемело. Иногда стыд приходит не слезами, а оцепенением. Ты слышишь голоса, видишь лица, но внутри становится так тихо, будто тебя уже нет.
И тогда дверь салуна распахнулась.
Вечерний ветер ворвался внутрь, как дикое животное. За ледяным воздухом появился мужчина такой огромный, будто его высекли из камня. На нём была медвежья шуба, дикая борода, а глаза — бледно-голубые, совсем не похожие на глаза мужчин из Даст-Крика.
В них не было желания.
В них не было насмешки.
Он смотрел так, будто умел видеть настоящий вес вещей.
Ганнер Тёрнер.
Горный человек.
Отшельник с Гряды Мертвеца.
Тот самый, что спускался в город раз в год, менял шкуры на провизию и снова исчезал среди снега, скал и слухов.
Таддеус вцепился в его появление, как утопающий хватается за воздух. Он без колебаний предложил Лоретту. Прямо. Холодно. Так, словно речь шла не о его дочери, а о старой лошади, которую ещё можно выгодно сбыть.
Но Ганнер не ответил сразу.
Он посмотрел на неё.
Не так, как остальные.
Не как на вещь, которую оценивают перед покупкой. А как на редкий материал, цену которому этот мир просто не сумел понять.
Потом он бросил на стол два мешочка с золотом и сказал, что долг уплачен.
Он не просил благословений.
Не требовал объяснений.
Не спрашивал никаких бумаг.
Он просто перевёл взгляд на Лоретту и низким голосом приказал собрать вещи — они уходят немедленно.
И только тогда она впервые подняла глаза.
Её отец уже требовал себе ещё одну бутылку.
Он даже не посмотрел, как она уходит.
Вот это и ломает сильнее всего: не крик, не удар, не продажа. А то, как легко человек, который должен был быть тебе домом, продолжает жить дальше в ту же секунду, когда у тебя под ногами рушится весь мир.
Пока весь город был уверен, что большую, презираемую девушку ждёт участь хуже смерти, Лоретта ещё не знала: настоящий ужас заключался не в мужчине, который только что выкупил её свободу…
А в причине, по которой он это сделал...
Младшей моей скоро 14, паспорт дадут. 170 роста. Сидит вон Брэдбери читает. Как это так происходит быстро, а? Вот только вчера вроде твои руки развешивали после стирки розовые распашонки в бабочках и цветочках, и вот уже раз – и они развешивают тоже розовые в цветочках – но уже лифчики. Вообще без паузы, кажется.
А старший университет окончил, у него борода, машина и невеста, а я все еще ловлю себя на мысли, когда вижу в витрине красивый игрушечный паровоз: вот бы ему купить, он обрадуется. Очень он маленьким паровозы и поезда любил. И у него такое особое выражение лица, когда я в очередной раз что-то напутаю в компьютере.
Терпеливое. Типа «ну, ничего, я все равно тебя люблю и помогу, конечно». Интересно, у меня хватало терпения не раздражаться, когда он маленьким чего-то не понимал, путал и портил? Я уже не помню.
Чем дальше, тем больше понимаешь, что это едва ли не главная истина о детях: они очень быстро вырастают. Молодым родителям часто кажется, что так, как сейчас, будет всегда. Вечные крики по ночам, вечные «на ручки», вечные игры в машинки, рыдания при разлуке и та же сказка в сотый раз. Так хочется, чтобы оно скорее все изменилось. Чтобы он скорее вырос, научился, смог сам...
Так и будет: он вырастет и сможет сам, и очень быстро. Ведь мы заняты, у нас работа, отношения, творческая жизнь, да просто дела, и детство наших детей мы проживаем фрагментарно. Года полтора в начале, потом полчаса вечером, полдня в выходной и две недели в отпуске. Если посчитать «хоккейное время» нашего родительства, так ли много натИкает? Да еще сколько из него мы потратили на упреки, нотации, на «отстань», «подожди» и «иди лучше делай уроки»...
А вспоминается вовсе не «приучение к горшку» и не что у кого было в четверти в третьем классе. Вспоминается другое. Когда сыну было четыре, мы его отправили летом на море на месяц раньше, чем смогли вырваться сами. С двумя обожающими его бабушками. Они звонили и говорили, что ребенок прекрасно ест, купается и гуляет и все у него хорошо. Но, когда мы приехали к нему и вечером втроем валялись на большой кровати, дите вдруг выдохнуло и сказало с облегчением: «Как я устал жить без охраны».
Когда дочке было 5 и она ходила в детский сад, мы с ней делали «запас поцелуев». У нее был джинсовый комбинезон со множеством карманчиков, и вот с утра я по всем этим карманчикам рассовывала «поцелуйчики». Чтобы, если вдруг станет грустно, можно было «достать» и почувствовать, что мама любит.
Мне очень хочется, чтобы родители понимали детство своего ребенка как краткий и ценный дар – время, когда можно быть с ним, заботиться, радовать, обнимать, слушать, быть для него охраной, создать запас «поцелуйчиков» на всю жизнь вперед.
Не торопите время. Стирайте распашонки и покупайте паровозы. Наслаждайтесь.
Людмила Петрановская
Иллюстрация: Настасья Чудакова
«ОНИ ДУМАЛИ, ЧТО ЭТО ПРОСТО ГОСТЬЯ… НО ЧЕРЕЗ МИНУТУ ВСЁ ПОШЛО НЕ ПО ПЛАНУ»
На самый закрытый благотворительный вечер страны собрались люди, привыкшие считать себя неприкосновенными. Среди дорогих костюмов и бриллиантов почти никто не обратил внимания на скромную женщину в чёрном платье, а некоторые даже позволили себе насмешки. Никто не понимал, что именно её появления ждали долгих пять лет. Когда по всему зданию раздался металлический удар, стало слишком поздно что-либо изменить.
Стол был украшен свежими белыми розами.
Длинный полированный обеденный стол тянулся через всю комнату.
У камина стояла высокая рождественская ёлка, почти достигающая потолка.
Затем открылись входные двери.
Лорен вошла внутрь.
За ней последовали четверо детей.
Разговоры почти мгновенно прекратились.
Все обернулись.
Престон медленно поднялся со стула.
Сначала его взгляд упал на Итана.
Затем на Оуэна.
Затем на Лилу.
Затем на Клэр.
Уверенность исчезла с его лица.
Во главе стола его мать, Беатрис Олдеридж, медленно отложила вилку.
Тихий звук эхом разнесся по внезапно затихшей комнате.
«Что это?» — прошептала она.
Я вывезла с дачи все 3 окна, когда свекровь продала её своей дочке Лариске по сходной цене
— Мариночка, не обижайся, но Ларисе нужнее, — эти слова, выведенные аккуратным почерком свекрови на обороте квитанции за свет, белели в щели между створкой ворот и столбом.
Я стояла и смотрела на них. В руках — пакеты с сортовой гортензией, тяжелые, пахнущие влажным торфом.
А над запиской висел новый замок. Блестящий, наглый, с лазерной насечкой. Мой старый «крабик», который я сама смазывала каждую весну, валялся в пыли. Перекушенный болгаркой.
В голове коротнуло. Знаете, как старый телевизор — хлопок, и экран гаснет.
— Галина Петровна, — прошептала я в пустоту,
— вы зря это сделали. Я ведь предупреждала: если дойдет до подлости, я вывезу отсюда всё до последнего гвоздя.
— Марин, ты чё ли? — из-за соседского штакетника вынырнула Нюра.
В руках вечная кружка с чаем, в глазах — азарт.
— Да вот, Нюр, замок сменили не подходят.
Нюра отхлебнула, причмокнула.
— Так они ж вчера тут хозяйничали. И Петровна, и Лариска с мужем. Лариска всё твой гарнитур в беседке общупывала, задыхалась от восторга: «Ой, как мы тут летом сидеть будем!». А Петровна ей подпевала: «Всё готовое, заезжай и живи, Марина тут каждый сантиметр вылизала». Покупатели хорошие. Свои.
Я посмотрела на свои руки. Мозоль на указательном пальце — от секатора. Ногти, которые месяц не видели маникюра из-за весенней высадки.
Десять лет.
Десять лет я вбухивала сюда каждую премию. Пока муж экономил на алиментах, я строила тут свой мир. Навоз по пятнадцать тысяч за машину, немецкий насос, теплица за сорок пять.
Ларисе нужнее
Я села в машину и позвонила свекрови.
Гудки шли долго. Наконец, в трубке запело — сладко, с патокой.
— Алло, Мариночка? Ты на даче? Ой, я забыла предупредить…
— Галина Петровна, что это за записка? Почему замок сменен?
На том конце вздохнули. Тяжело, по-мученически.
— Ну ты же понимаешь, деточка. У Лариски кредит. А дача — она же на мне записана. Я мать, я должна была помочь. Лариска у меня её перекупила. Чисто символически. Оформили уже всё. Ты же добрая, Мариночка. А Ларисе нужнее. Не будь такой мелочной, мы же одна семья.
— Одна семья? — я выпрямилась.
— Галина Петровна, я за эту «семью» десять лет спину горбила.
— Дача моя по документам! — голос свекрови мгновенно стал жестким.
— Имею право. А вещи твои… Лариска сказала, вывезут в гараж. Если не забудет.
В трубке пискнуло. Сбросила.
Я сидела и слушала, как остывает двигатель. Тр-р-рык. Тр-р-рык.
Хорошо. Раз Ларисе нужнее — пусть пользуется. Тем, что принадлежит ей. А ей здесь принадлежит только голая земля и старый, гнилой сарай образца четырнадцатого года.
Японский шуруповерт
Грузовое такси приехало через час. Двое парней в заляпанных штанах молча смотрели, как я перелезаю через забор.
— Хозяйка, мы чё, дом обносим? — спросил тот, что постарше, Серега.
Я достала из сумки синий кейс. Мой верный японский шуруповерт. Купила сама, когда поняла, что дождаться от мужика прикрученной полки — это как дождаться снега в июле.
— Мы забираем моё имущество, Сережа. Есть чеки. Накладные на конструкции. Работаем быстро.
Я начала с домика.
Вжик-вжик. Первый саморез из петли двери.
Вжик-вжик. Второй.
Дверь, которую я ставила в прошлом году, мягко подалась. Она была дорогая, с терморазрывом. Тяжелая.
— Слышь, хозяйка, — Серега замялся, глядя на пустой дверной проем.
— А если органы вызовут?
— Пусть вызывают. У меня на каждый гвоздь квитанция. А у них — только голые стены.
Мы снимали окна. Пластик сопротивлялся, пена хрустела, как сухая кость. Я сама подрезала её ножом, обдирая пальцы.
Потом пошли к теплице. Сорок пять тысяч. Поликарбонат «премиум».
Болты закисли. Шестигранник проворачивался, ладонь горела от напряжения.
— Да ну её, хозяйка, — буркнул второй парень.
— Оставь, замучаемся.
Я молча взяла WD-шку, пшикнула на ржавую резьбу.
— Я вывезу всё до последнего гвоздя. Крути.
Я видела, как Серега посмотрел на меня. С уважением или со страхом — не знаю. Но он взялся за ключ...
«Боже, на кого ты похожа!» — бросил мужчина, взглянув на супругу после огненной стихии, и отказался от неё… А год спустя он был поражён до глубины души при новой встрече…
Марина вошла в дом и, поставив тяжёлые пакеты с продуктами на кухне, услышала доносящиеся из комнаты звуки. Не нужно было быть провидицей, чтобы понять: Виталий опять увлечён компьютером.
— Опять эта игра с танками?
— Ага, не отвлекай.
Марина, измотанная после долгого рабочего дня, начала раскладывать покупки.
— Ты меня покормишь или как?
— Конечно, но чуть позже. Нужно же сначала приготовить, — ответила она, стараясь скрыть усталость.
— Кстати, звонила мама. В субботу ждёт нас на юбилей. Не забудь купить подарок, — сказал он, уже отправляясь обратно в комнату, где дожидался его ноутбук, предварительно откусив кусочек колбасы.
Марина лишь тяжело вздохнула. Перспектива встречи со свекровью вызывала у неё тоску. С самого начала их отношение к ней оставляло желать лучшего. Свекровь постоянно находила поводы для критики, считая её недостойной своего сына.
Пока на плите варились и жарились блюда, Марина вышла проверить своё подворье. У неё были куры, гуси и кролики, за которыми она ухаживала в одиночку. Виталий, хоть и не принимал участия в хозяйстве, с удовольствием уплетал всё домашнее. Она делала всё ради него.
Когда она вернулась в дом, то увидела, как Виталий с блаженным выражением лица доедает последнюю котлету.
— Вот за это я тебя люблю, Мариш! Хозяйка из тебя — просто чудо! — воскликнул он с набитым ртом.
Она улыбнулась, сделала себе бутерброд, заварила чай и села напротив.
— Виталь, я серьёзно хочу ребёнка. Пять лет вместе, а ты всё никак не готов. Почему? — спросила она.
— Ребёнка?! Марин, мы еле сводим концы с концами. Я без работы, ты одна тянешь всё на себе. Какой тут ребёнок? — раздражённо ответил он.
Разговоры о детях становились всё более частыми. Марина давно мечтала стать матерью, но Виталий всякий раз уклонялся от этой темы.
— Ты ведь ищешь работу? Когда найдёшь, всё наладится. Главное — начать, — сказала она, глядя на него с надеждой.
— Я хочу жить, а не выживать! — рявкнул он и вышел из комнаты.
Марина сдержалась, но в спальне дала волю слезам. Утром ей нужно было рано вставать — её рабочий день начинался рано, ведь она трудилась кладовщицей на предприятии. А Виталий остался у компьютера, продолжая играть всю ночь. Марина почти не спала, размышляя о своём браке.
Любила ли она Виталия? Да. Но в последнее время она всё чаще чувствовала, что он пользуется её чувствами, перекладывая на неё все заботы. Он стал безынициативным, но Марина всё ещё верила: когда он найдёт работу и появится ребёнок, всё изменится к лучшему. Хотя мечты всё чаще расходились с реальностью.
Проснувшись от будильника, Марина увидела, что Виталий спит в кресле. Она тихонько накрыла его пледом и отправилась готовиться к работе.
В пятницу весь вечер она потратила на выбор подарка для свекрови. Знала, что та всё равно останется недовольной, но пустыми руками приходить не хотелось. В субботу они собрались и отправились на праздник. Едва переступив порог, Марина почувствовала холодный взгляд свекрови. Её явно здесь не ждали, и сама она предпочла бы остаться дома. Но Виталий настоял.
На празднике были сестра Виталия с мужем и дочкой. Марина провела весь вечер с ребёнком. За стол её так и не позвали, никто не уделил ей внимания. Решив выпить воды, она направилась на кухню и случайно услышала разговор.
— Сынок, зачем ты выбрал её? Я сразу говорила: она тебе не пара. Деревенщина! И даже не думай заводить с ней детей!
— Да ладно тебе. Она сама просит… Уже надоела. Вокруг полно красивых женщин, а эта
— Ну да, кому ты нужен без денег и работы? Она на всё согласна. Как только найду нормальную работу, сразу стану искать замену, — произнёс Виталий.
Марина застыла. Слова свекрови не стали для неё откровением, но предательство мужа разорвало её сердце. Она молча вышла в прихожую, оделась и ушла. Слёзы душили её. Она шла куда глаза глядят, пока не столкнулась с мужчиной...
В день венчания священник решил поднять фату невесты, и то, что он увидел повергло его в шок …
Это должен был быть идеальный день. Солнце мягко пробивалось сквозь витражи старинной церкви, золотые свечи мерцали на алтаре, а воздух наполнялся легкой дымкой ладана.
Друзья и родственники Лилии и Дмитрия заполняли ряды деревянных скамеек, перешёптываясь и пытаясь предугадать, какой будет первый взгляд жениха на невесту.
Лилия и Дмитрий прибыли почти одновременно — маленькая победа порядка для строгого и педантичного отца Феофана, который всегда ценил точность и аккуратность во всем.
Когда зазвучала торжественная музыка, Лилия медленно шагнула в центр церковного зала. Белоснежное платье сверкало в свете свечей, а фата скрывала её лицо, превращая её в таинственный образ ангела. Дмитрий стоял у алтаря, дрожа от волнения, нервно поправлял костюм, а ладони его были настолько влажными, что он едва сдерживал желание вытереть их платком.
С каждым шагом Лилии его сердце билось всё быстрее, дыхание учащалось, а в груди поднималось чувство необъяснимого предчувствия.
Лилия поднялась по золотым ступеням, останавливаясь лишь на мгновение, чтобы поклониться алтарю. Внезапно, церковь погрузилась в напряжённую тишину. Все взгляды устремились на священника, который с лёгкой улыбкой благословил молодожёнов и тихо произнёс:
— Дмитрий, подними фату невесты.
Дмитрий, дрожа от волнения, осторожно коснулся края тонкой ткани и медленно приподнял её.
И тут случилось нечто невероятное. Лицо отца Феофана исказилось — глаза широко раскрылись, губы слегка приоткрылись, и от него словно вдруг отняло дар речи. Даже хор замолчал, а гости невольно напряглись, чувствуя, что что-то идет не так.
— Стоп! — громко выкрикнул священник, поднимая руку, чтобы остановить процесс. — Церемонию нужно немедленно прервать!
— Ты получаешь такие деньжищи, а жмешься из-за копеек! — с отвращением выплюнул Антон. — Ты эгоистка, Даша!
Она промолчала. Пять лет раздельного бюджета. Он зарабатывал в три раза больше, но не дал ей ни копейки на зимние сапоги. «Женщина должна сама себя содержать», — говорил он.
А потом Дашу назначили руководителем филиала с окладом втрое выше. В тот же день Антона сократили.
— Мы же семья! — заявил он. — Будешь оплачивать всё сама.
Она не сказала ему о повышении.
Полгода он лежал на диване, играя в компьютерные игры. Она работала, копила деньги и кормила его гречкой. «Я офис-менеджер», — лгала Даша.
Развязка наступила в субботу. Она ушла в душ, оставив ноутбук открытым на кухне. Антон, потянувшись за водой, увидел на экране сводную таблицу зарплат. В строке «Руководитель направления: Дарья В.» стояла цифра. Итоговая сумма к выплате за последний месяц...
— А ты не заслужила! — муж смеясь отнял у меня шашлык.
— Дай-ка сюда.
Борис шагнул и выдернул шампур из её пальцев. Именно выдернул, не попросил.
— А ты не заслужила!
Он засмеялся. Наташа с Олегом тоже засмеялись — чуть погодя, как смеются люди, которые хотят показать, что понимают шутку, хотя на самом деле просто не хотят молчать в неловкой паузе.
Галина стояла с пустыми руками.
Она опустила взгляд на свои руки. Потом подняла его на мужа.
И в этот момент что-то клацнуло у неё внутри — тихо, почти без звука, как клацает замок, когда ключ наконец повернули в правильную сторону.
Они познакомились шесть лет назад, на дне рождения общей приятельницы.
Он дарил ей цветы. Водил в рестораны. Однажды они ехали вдоль моря поздним вечером, и он вдруг остановил машину прямо на обочине, чтобы она могла выйти и посмотреть на закат. Галина тогда подумала: вот он. Вот этот человек.
Они поженились через год.
Первые месяцы были обычными — такими, какими бывают первые месяцы совместной жизни: притирки, маленькие обиды, мелкие радости. Галина готовила, Борис ел и молчал. Галина убирала, Борис замечал то, что осталось неубранным. Галина покупала что-то в дом, Борис говорил, что купила не то или переплатила.
— Моя мама никогда так не делала, — стало его любимой фразой.
Поначалу она воспринимала это как информацию. Как что-то полезное, что можно учесть. Потом начала воспринимать как укор. Потом как оружие, которое он всегда держал под рукой.
Утром, когда они собирались в поездку, Борис был мрачен. Галина не знала причины — может, что-то на работе, может, просто встал не с той ноги — и старалась не попадаться под горячую руку. Она собрала сумку, проверила, взяли ли посуду, накрыла пледом корзину с едой. Борис за всё это время не сказал ей ни слова — только когда она пыталась помочь погрузить мангал в машину, отодвинул её плечом:
— Не трогай, уронишь.
Наташа и Олег ждали их у подъезда своего дома — двое знакомых, которых Галина за пять лет так и не научилась называть близкими. Формально — родственники: Наташа приходилась Борису двоюродной сестрой, Олег был её мужем.
— О, молодожёны едут! — крикнул Олег, увидев машину, и засмеялся своей шутке.
Галина улыбнулась. Она научилась улыбаться таким шуткам.
Галина налила себе сока и поставила стакан не там, где, по мнению Бориса, ему следовало стоять.
— Галь, ну куда ты его ставишь? Скатерть уже мокрая.
— Извини, — сказала она. Взяла стакан, поставила чуть дальше.
Но Борис уже разогревался. Это Галина научилась чувствовать спиной — такое особое предгрозовое давление в воздухе, когда он нашёл тему и теперь будет её тянуть, пока не выговорится.
— Нет, ну серьёзно, — сказал он, поправляя угли. — Элементарного сделать не можешь. Я вот не понимаю — ты же взрослая женщина.
Наташа сочувственно покивала. Олег хмыкнул.
— Ты про стакан? — спросила Галина ровно.
— Я про всё. — Борис выпрямился, вытер руки. — Про стакан, про то, что скатерть ты выбрала белую — на природу, белую! — про то, что соль забыла...
— Я не забыла, соль в сумке.
— В сумке. Отлично. Значит, достать — это уже не твоя задача?
Она встала, молча открыла сумку, достала соль, поставила на скатерть. Борис посмотрел на неё с таким видом, будто это подтверждало какую-то его давнюю правоту.
— Знаешь, Галь, — сказал он, садясь на раскладной стул и берясь за пиво, — я иногда думаю: вот ты получаешь копейки, дома у нас как... ну, как у людей, которым всё равно, — он сделал паузу, — и я реально не понимаю, в чём твой вклад в эту семью. Не понимаю.
Шашлыки к тому моменту уже были готовы. Борис снял их с мангала сам — он сам выбирал мясо, сам мариновал с вечера, и Галина
справедливо отдала ему это право.
Галина потянулась к шампуру.
— А ты не заслужила! — сказал Борис, смеясь, и отнял его.
Вот тогда и началось.
давали фонари с улицы, как новенький всё-таки решился выйти.
«Даша – умница, врединка, но умница», – подумала Кира, слушая, как кот хрустит кормом.
Потом она услышала, как кот и Даша возвращаются.
Кот, которого она назвала Вениамин, подошёл к переноске. Подумал. Кира, затаив дыхание, следила за ним. Вениамин не стал заходить в переноску. Вместо этого он запрыгнул в то кресло, где устроилась Даша. Вздохнул. Свернулся клубочком. Кошка устроилась рядом с ним.
Кира облегчённо вдохнула. Привыкнет. Не за день, не за два, но привыкнет.
Ко всему. К новым друзьям. К новому дому и имени. К ней, Кире. И её хвостики ему помогут. Утром Кира проснулась и увидела, что в кресле, где спал Вениамин, лежит любимая Дашина игрушка. Маленький мягкий медвежонок. Самой Даши, там, правда не было, она ночью перебралась спать к Марку, не желая обижать его.
Прошло несколько месяцев.
— Какой ты Вениамин! – бурчала Кира с зaкрытыми глазами, – ты просто Веник! Хулиганский пушистый веник. Дай мне ещё поспаааать, ну даааай, выходной же! Кыш, пернатый!
Но Вениамин понимал, что она не сердится. Он давно привык ко всему новому. К имени, корму котам и кошкам. Давно перестал быть новеньким. Полюбил спать рядом с Кирой. И к тому, что утром дают вкусняшки. И поэтому совершенно не желал понимать – какой – такой – выходной. И он старательно топтался по Кире намекая – есть давай!
Кире пришлось вставать. Она кормила хвостиков, не забывая оберегать Марка и его лечебный Хиллс. И думала. Было пять кошек и пять котов. Теперь на одного кота больше. Пять кошек и шесть котов. Равновесие нарушено!
Восстановить его что ли…
Автор: Валерия Шамсутдинова
Шестнадцатилетнюю девушку отец отдал горному мужчине в наказание. Но у того были такие планы, о которых в том зале никто даже не догадывался.
Весь салун пропах дешёвым спиртным, потом, табачным дымом и поражением. Мужчины склонились над картами с той же жадностью, с какой другие склоняются над только что разрытой могилой. Таддеус задолжал почти пятьсот долларов — чудовищную сумму для фермера без земли и без чести.
Когда он проиграл всё, он повернулся к дочери и увидел в ней последнюю монету.
Он грубо вытащил её в центр зала, впился рукой ей в плечо и закричал, что она умеет готовить, шить и переносить зиму лучше, чем многие женщины. Смех раздался сразу. Худой мужчина из дальнего угла бросил, что девчонка ест больше, чем стоит. Другой спросил, входят ли в долг ещё и её платья.
Никто её не защитил.
Никто не отвёл взгляд.
Именно в тот момент Лоретта поняла, что у публичного унижения есть свой собственный звук: смесь хохота, стаканов, бьющихся о стол, и внутренней тишины.
Она стояла посреди комнаты, тяжело дыша, будто её раздели не руками, а словами. Ей было всего шестнадцать. В этом возрасте человек ещё надеется, что даже самый плохой отец в последний момент всё-таки остановится. Что в нём проснётся хоть что-то человеческое. Что он хотя бы посмотрит тебе в глаза, прежде чем продать тебя, как мешок муки.
Но Таддеус не остановился.
В его глазах не было ни стыда, ни сомнения. Только паника проигравшего человека, который уже перешёл ту черту, после которой дочерью больше не дорожат — ею расплачиваются.
Наверное, самое страшное в таких моментах даже не предательство. Самое страшное — когда ты понимаешь, что для всех вокруг твоё унижение стало развлечением. Что твоя боль не сбивает воздух в комнате. Не заставляет никого замолчать. Не делает тебя человеком в их глазах.
Она не плакала.
Не потому что была сильной. А потому что в ней как будто всё онемело. Иногда стыд приходит не слезами, а оцепенением. Ты слышишь голоса, видишь лица, но внутри становится так тихо, будто тебя уже нет.
И тогда дверь салуна распахнулась.
Вечерний ветер ворвался внутрь, как дикое животное. За ледяным воздухом появился мужчина такой огромный, будто его высекли из камня. На нём была медвежья шуба, дикая борода, а глаза — бледно-голубые, совсем не похожие на глаза мужчин из Даст-Крика.
В них не было желания.
В них не было насмешки.
Он смотрел так, будто умел видеть настоящий вес вещей.
Ганнер Тёрнер.
Горный человек.
Отшельник с Гряды Мертвеца.
Тот самый, что спускался в город раз в год, менял шкуры на провизию и снова исчезал среди снега, скал и слухов.
Таддеус вцепился в его появление, как утопающий хватается за воздух. Он без колебаний предложил Лоретту. Прямо. Холодно. Так, словно речь шла не о его дочери, а о старой лошади, которую ещё можно выгодно сбыть.
Но Ганнер не ответил сразу.
Он посмотрел на неё.
Не так, как остальные.
Не как на вещь, которую оценивают перед покупкой. А как на редкий материал, цену которому этот мир просто не сумел понять.
Потом он бросил на стол два мешочка с золотом и сказал, что долг уплачен.
Он не просил благословений.
Не требовал объяснений.
Не спрашивал никаких бумаг.
Он просто перевёл взгляд на Лоретту и низким голосом приказал собрать вещи — они уходят немедленно.
И только тогда она впервые подняла глаза.
Её отец уже требовал себе ещё одну бутылку.
Он даже не посмотрел, как она уходит.
Вот это и ломает сильнее всего: не крик, не удар, не продажа. А то, как легко человек, который должен был быть тебе домом, продолжает жить дальше в ту же секунду, когда у тебя под ногами рушится весь мир.
Пока весь город был уверен, что большую, презираемую девушку ждёт участь хуже смерти, Лоретта ещё не знала: настоящий ужас заключался не в мужчине, который только что выкупил её свободу…
А в причине, по которой он это сделал...
Младшей моей скоро 14, паспорт дадут. 170 роста. Сидит вон Брэдбери читает. Как это так происходит быстро, а? Вот только вчера вроде твои руки развешивали после стирки розовые распашонки в бабочках и цветочках, и вот уже раз – и они развешивают тоже розовые в цветочках – но уже лифчики. Вообще без паузы, кажется.
А старший университет окончил, у него борода, машина и невеста, а я все еще ловлю себя на мысли, когда вижу в витрине красивый игрушечный паровоз: вот бы ему купить, он обрадуется. Очень он маленьким паровозы и поезда любил. И у него такое особое выражение лица, когда я в очередной раз что-то напутаю в компьютере.
Терпеливое. Типа «ну, ничего, я все равно тебя люблю и помогу, конечно». Интересно, у меня хватало терпения не раздражаться, когда он маленьким чего-то не понимал, путал и портил? Я уже не помню.
Чем дальше, тем больше понимаешь, что это едва ли не главная истина о детях: они очень быстро вырастают. Молодым родителям часто кажется, что так, как сейчас, будет всегда. Вечные крики по ночам, вечные «на ручки», вечные игры в машинки, рыдания при разлуке и та же сказка в сотый раз. Так хочется, чтобы оно скорее все изменилось. Чтобы он скорее вырос, научился, смог сам...
Так и будет: он вырастет и сможет сам, и очень быстро. Ведь мы заняты, у нас работа, отношения, творческая жизнь, да просто дела, и детство наших детей мы проживаем фрагментарно. Года полтора в начале, потом полчаса вечером, полдня в выходной и две недели в отпуске. Если посчитать «хоккейное время» нашего родительства, так ли много натИкает? Да еще сколько из него мы потратили на упреки, нотации, на «отстань», «подожди» и «иди лучше делай уроки»...
А вспоминается вовсе не «приучение к горшку» и не что у кого было в четверти в третьем классе. Вспоминается другое. Когда сыну было четыре, мы его отправили летом на море на месяц раньше, чем смогли вырваться сами. С двумя обожающими его бабушками. Они звонили и говорили, что ребенок прекрасно ест, купается и гуляет и все у него хорошо. Но, когда мы приехали к нему и вечером втроем валялись на большой кровати, дите вдруг выдохнуло и сказало с облегчением: «Как я устал жить без охраны».
Когда дочке было 5 и она ходила в детский сад, мы с ней делали «запас поцелуев». У нее был джинсовый комбинезон со множеством карманчиков, и вот с утра я по всем этим карманчикам рассовывала «поцелуйчики». Чтобы, если вдруг станет грустно, можно было «достать» и почувствовать, что мама любит.
Мне очень хочется, чтобы родители понимали детство своего ребенка как краткий и ценный дар – время, когда можно быть с ним, заботиться, радовать, обнимать, слушать, быть для него охраной, создать запас «поцелуйчиков» на всю жизнь вперед.
Не торопите время. Стирайте распашонки и покупайте паровозы. Наслаждайтесь.
Людмила Петрановская
Иллюстрация: Настасья Чудакова
«ОНИ ДУМАЛИ, ЧТО ЭТО ПРОСТО ГОСТЬЯ… НО ЧЕРЕЗ МИНУТУ ВСЁ ПОШЛО НЕ ПО ПЛАНУ»
На самый закрытый благотворительный вечер страны собрались люди, привыкшие считать себя неприкосновенными. Среди дорогих костюмов и бриллиантов почти никто не обратил внимания на скромную женщину в чёрном платье, а некоторые даже позволили себе насмешки. Никто не понимал, что именно её появления ждали долгих пять лет. Когда по всему зданию раздался металлический удар, стало слишком поздно что-либо изменить.
Стол был украшен свежими белыми розами.
Длинный полированный обеденный стол тянулся через всю комнату.
У камина стояла высокая рождественская ёлка, почти достигающая потолка.
Затем открылись входные двери.
Лорен вошла внутрь.
За ней последовали четверо детей.
Разговоры почти мгновенно прекратились.
Все обернулись.
Престон медленно поднялся со стула.
Сначала его взгляд упал на Итана.
Затем на Оуэна.
Затем на Лилу.
Затем на Клэр.
Уверенность исчезла с его лица.
Во главе стола его мать, Беатрис Олдеридж, медленно отложила вилку.
Тихий звук эхом разнесся по внезапно затихшей комнате.
«Что это?» — прошептала она.
Я вывезла с дачи все 3 окна, когда свекровь продала её своей дочке Лариске по сходной цене
— Мариночка, не обижайся, но Ларисе нужнее, — эти слова, выведенные аккуратным почерком свекрови на обороте квитанции за свет, белели в щели между створкой ворот и столбом.
Я стояла и смотрела на них. В руках — пакеты с сортовой гортензией, тяжелые, пахнущие влажным торфом.
А над запиской висел новый замок. Блестящий, наглый, с лазерной насечкой. Мой старый «крабик», который я сама смазывала каждую весну, валялся в пыли. Перекушенный болгаркой.
В голове коротнуло. Знаете, как старый телевизор — хлопок, и экран гаснет.
— Галина Петровна, — прошептала я в пустоту,
— вы зря это сделали. Я ведь предупреждала: если дойдет до подлости, я вывезу отсюда всё до последнего гвоздя.
— Марин, ты чё ли? — из-за соседского штакетника вынырнула Нюра.
В руках вечная кружка с чаем, в глазах — азарт.
— Да вот, Нюр, замок сменили не подходят.
Нюра отхлебнула, причмокнула.
— Так они ж вчера тут хозяйничали. И Петровна, и Лариска с мужем. Лариска всё твой гарнитур в беседке общупывала, задыхалась от восторга: «Ой, как мы тут летом сидеть будем!». А Петровна ей подпевала: «Всё готовое, заезжай и живи, Марина тут каждый сантиметр вылизала». Покупатели хорошие. Свои.
Я посмотрела на свои руки. Мозоль на указательном пальце — от секатора. Ногти, которые месяц не видели маникюра из-за весенней высадки.
Десять лет.
Десять лет я вбухивала сюда каждую премию. Пока муж экономил на алиментах, я строила тут свой мир. Навоз по пятнадцать тысяч за машину, немецкий насос, теплица за сорок пять.
Ларисе нужнее
Я села в машину и позвонила свекрови.
Гудки шли долго. Наконец, в трубке запело — сладко, с патокой.
— Алло, Мариночка? Ты на даче? Ой, я забыла предупредить…
— Галина Петровна, что это за записка? Почему замок сменен?
На том конце вздохнули. Тяжело, по-мученически.
— Ну ты же понимаешь, деточка. У Лариски кредит. А дача — она же на мне записана. Я мать, я должна была помочь. Лариска у меня её перекупила. Чисто символически. Оформили уже всё. Ты же добрая, Мариночка. А Ларисе нужнее. Не будь такой мелочной, мы же одна семья.
— Одна семья? — я выпрямилась.
— Галина Петровна, я за эту «семью» десять лет спину горбила.
— Дача моя по документам! — голос свекрови мгновенно стал жестким.
— Имею право. А вещи твои… Лариска сказала, вывезут в гараж. Если не забудет.
В трубке пискнуло. Сбросила.
Я сидела и слушала, как остывает двигатель. Тр-р-рык. Тр-р-рык.
Хорошо. Раз Ларисе нужнее — пусть пользуется. Тем, что принадлежит ей. А ей здесь принадлежит только голая земля и старый, гнилой сарай образца четырнадцатого года.
Японский шуруповерт
Грузовое такси приехало через час. Двое парней в заляпанных штанах молча смотрели, как я перелезаю через забор.
— Хозяйка, мы чё, дом обносим? — спросил тот, что постарше, Серега.
Я достала из сумки синий кейс. Мой верный японский шуруповерт. Купила сама, когда поняла, что дождаться от мужика прикрученной полки — это как дождаться снега в июле.
— Мы забираем моё имущество, Сережа. Есть чеки. Накладные на конструкции. Работаем быстро.
Я начала с домика.
Вжик-вжик. Первый саморез из петли двери.
Вжик-вжик. Второй.
Дверь, которую я ставила в прошлом году, мягко подалась. Она была дорогая, с терморазрывом. Тяжелая.
— Слышь, хозяйка, — Серега замялся, глядя на пустой дверной проем.
— А если органы вызовут?
— Пусть вызывают. У меня на каждый гвоздь квитанция. А у них — только голые стены.
Мы снимали окна. Пластик сопротивлялся, пена хрустела, как сухая кость. Я сама подрезала её ножом, обдирая пальцы.
Потом пошли к теплице. Сорок пять тысяч. Поликарбонат «премиум».
Болты закисли. Шестигранник проворачивался, ладонь горела от напряжения.
— Да ну её, хозяйка, — буркнул второй парень.
— Оставь, замучаемся.
Я молча взяла WD-шку, пшикнула на ржавую резьбу.
— Я вывезу всё до последнего гвоздя. Крути.
Я видела, как Серега посмотрел на меня. С уважением или со страхом — не знаю. Но он взялся за ключ...
«Боже, на кого ты похожа!» — бросил мужчина, взглянув на супругу после огненной стихии, и отказался от неё… А год спустя он был поражён до глубины души при новой встрече…
Марина вошла в дом и, поставив тяжёлые пакеты с продуктами на кухне, услышала доносящиеся из комнаты звуки. Не нужно было быть провидицей, чтобы понять: Виталий опять увлечён компьютером.
— Опять эта игра с танками?
— Ага, не отвлекай.
Марина, измотанная после долгого рабочего дня, начала раскладывать покупки.
— Ты меня покормишь или как?
— Конечно, но чуть позже. Нужно же сначала приготовить, — ответила она, стараясь скрыть усталость.
— Кстати, звонила мама. В субботу ждёт нас на юбилей. Не забудь купить подарок, — сказал он, уже отправляясь обратно в комнату, где дожидался его ноутбук, предварительно откусив кусочек колбасы.
Марина лишь тяжело вздохнула. Перспектива встречи со свекровью вызывала у неё тоску. С самого начала их отношение к ней оставляло желать лучшего. Свекровь постоянно находила поводы для критики, считая её недостойной своего сына.
Пока на плите варились и жарились блюда, Марина вышла проверить своё подворье. У неё были куры, гуси и кролики, за которыми она ухаживала в одиночку. Виталий, хоть и не принимал участия в хозяйстве, с удовольствием уплетал всё домашнее. Она делала всё ради него.
Когда она вернулась в дом, то увидела, как Виталий с блаженным выражением лица доедает последнюю котлету.
— Вот за это я тебя люблю, Мариш! Хозяйка из тебя — просто чудо! — воскликнул он с набитым ртом.
Она улыбнулась, сделала себе бутерброд, заварила чай и села напротив.
— Виталь, я серьёзно хочу ребёнка. Пять лет вместе, а ты всё никак не готов. Почему? — спросила она.
— Ребёнка?! Марин, мы еле сводим концы с концами. Я без работы, ты одна тянешь всё на себе. Какой тут ребёнок? — раздражённо ответил он.
Разговоры о детях становились всё более частыми. Марина давно мечтала стать матерью, но Виталий всякий раз уклонялся от этой темы.
— Ты ведь ищешь работу? Когда найдёшь, всё наладится. Главное — начать, — сказала она, глядя на него с надеждой.
— Я хочу жить, а не выживать! — рявкнул он и вышел из комнаты.
Марина сдержалась, но в спальне дала волю слезам. Утром ей нужно было рано вставать — её рабочий день начинался рано, ведь она трудилась кладовщицей на предприятии. А Виталий остался у компьютера, продолжая играть всю ночь. Марина почти не спала, размышляя о своём браке.
Любила ли она Виталия? Да. Но в последнее время она всё чаще чувствовала, что он пользуется её чувствами, перекладывая на неё все заботы. Он стал безынициативным, но Марина всё ещё верила: когда он найдёт работу и появится ребёнок, всё изменится к лучшему. Хотя мечты всё чаще расходились с реальностью.
Проснувшись от будильника, Марина увидела, что Виталий спит в кресле. Она тихонько накрыла его пледом и отправилась готовиться к работе.
В пятницу весь вечер она потратила на выбор подарка для свекрови. Знала, что та всё равно останется недовольной, но пустыми руками приходить не хотелось. В субботу они собрались и отправились на праздник. Едва переступив порог, Марина почувствовала холодный взгляд свекрови. Её явно здесь не ждали, и сама она предпочла бы остаться дома. Но Виталий настоял.
На празднике были сестра Виталия с мужем и дочкой. Марина провела весь вечер с ребёнком. За стол её так и не позвали, никто не уделил ей внимания. Решив выпить воды, она направилась на кухню и случайно услышала разговор.
— Сынок, зачем ты выбрал её? Я сразу говорила: она тебе не пара. Деревенщина! И даже не думай заводить с ней детей!
— Да ладно тебе. Она сама просит… Уже надоела. Вокруг полно красивых женщин, а эта
— Ну да, кому ты нужен без денег и работы? Она на всё согласна. Как только найду нормальную работу, сразу стану искать замену, — произнёс Виталий.
Марина застыла. Слова свекрови не стали для неё откровением, но предательство мужа разорвало её сердце. Она молча вышла в прихожую, оделась и ушла. Слёзы душили её. Она шла куда глаза глядят, пока не столкнулась с мужчиной...
В день венчания священник решил поднять фату невесты, и то, что он увидел повергло его в шок …
Это должен был быть идеальный день. Солнце мягко пробивалось сквозь витражи старинной церкви, золотые свечи мерцали на алтаре, а воздух наполнялся легкой дымкой ладана.
Друзья и родственники Лилии и Дмитрия заполняли ряды деревянных скамеек, перешёптываясь и пытаясь предугадать, какой будет первый взгляд жениха на невесту.
Лилия и Дмитрий прибыли почти одновременно — маленькая победа порядка для строгого и педантичного отца Феофана, который всегда ценил точность и аккуратность во всем.
Когда зазвучала торжественная музыка, Лилия медленно шагнула в центр церковного зала. Белоснежное платье сверкало в свете свечей, а фата скрывала её лицо, превращая её в таинственный образ ангела. Дмитрий стоял у алтаря, дрожа от волнения, нервно поправлял костюм, а ладони его были настолько влажными, что он едва сдерживал желание вытереть их платком.
С каждым шагом Лилии его сердце билось всё быстрее, дыхание учащалось, а в груди поднималось чувство необъяснимого предчувствия.
Лилия поднялась по золотым ступеням, останавливаясь лишь на мгновение, чтобы поклониться алтарю. Внезапно, церковь погрузилась в напряжённую тишину. Все взгляды устремились на священника, который с лёгкой улыбкой благословил молодожёнов и тихо произнёс:
— Дмитрий, подними фату невесты.
Дмитрий, дрожа от волнения, осторожно коснулся края тонкой ткани и медленно приподнял её.
И тут случилось нечто невероятное. Лицо отца Феофана исказилось — глаза широко раскрылись, губы слегка приоткрылись, и от него словно вдруг отняло дар речи. Даже хор замолчал, а гости невольно напряглись, чувствуя, что что-то идет не так.
— Стоп! — громко выкрикнул священник, поднимая руку, чтобы остановить процесс. — Церемонию нужно немедленно прервать!
— Ты получаешь такие деньжищи, а жмешься из-за копеек! — с отвращением выплюнул Антон. — Ты эгоистка, Даша!
Она промолчала. Пять лет раздельного бюджета. Он зарабатывал в три раза больше, но не дал ей ни копейки на зимние сапоги. «Женщина должна сама себя содержать», — говорил он.
А потом Дашу назначили руководителем филиала с окладом втрое выше. В тот же день Антона сократили.
— Мы же семья! — заявил он. — Будешь оплачивать всё сама.
Она не сказала ему о повышении.
Полгода он лежал на диване, играя в компьютерные игры. Она работала, копила деньги и кормила его гречкой. «Я офис-менеджер», — лгала Даша.
Развязка наступила в субботу. Она ушла в душ, оставив ноутбук открытым на кухне. Антон, потянувшись за водой, увидел на экране сводную таблицу зарплат. В строке «Руководитель направления: Дарья В.» стояла цифра. Итоговая сумма к выплате за последний месяц...
— А ты не заслужила! — муж смеясь отнял у меня шашлык.
— Дай-ка сюда.
Борис шагнул и выдернул шампур из её пальцев. Именно выдернул, не попросил.
— А ты не заслужила!
Он засмеялся. Наташа с Олегом тоже засмеялись — чуть погодя, как смеются люди, которые хотят показать, что понимают шутку, хотя на самом деле просто не хотят молчать в неловкой паузе.
Галина стояла с пустыми руками.
Она опустила взгляд на свои руки. Потом подняла его на мужа.
И в этот момент что-то клацнуло у неё внутри — тихо, почти без звука, как клацает замок, когда ключ наконец повернули в правильную сторону.
Они познакомились шесть лет назад, на дне рождения общей приятельницы.
Он дарил ей цветы. Водил в рестораны. Однажды они ехали вдоль моря поздним вечером, и он вдруг остановил машину прямо на обочине, чтобы она могла выйти и посмотреть на закат. Галина тогда подумала: вот он. Вот этот человек.
Они поженились через год.
Первые месяцы были обычными — такими, какими бывают первые месяцы совместной жизни: притирки, маленькие обиды, мелкие радости. Галина готовила, Борис ел и молчал. Галина убирала, Борис замечал то, что осталось неубранным. Галина покупала что-то в дом, Борис говорил, что купила не то или переплатила.
— Моя мама никогда так не делала, — стало его любимой фразой.
Поначалу она воспринимала это как информацию. Как что-то полезное, что можно учесть. Потом начала воспринимать как укор. Потом как оружие, которое он всегда держал под рукой.
Утром, когда они собирались в поездку, Борис был мрачен. Галина не знала причины — может, что-то на работе, может, просто встал не с той ноги — и старалась не попадаться под горячую руку. Она собрала сумку, проверила, взяли ли посуду, накрыла пледом корзину с едой. Борис за всё это время не сказал ей ни слова — только когда она пыталась помочь погрузить мангал в машину, отодвинул её плечом:
— Не трогай, уронишь.
Наташа и Олег ждали их у подъезда своего дома — двое знакомых, которых Галина за пять лет так и не научилась называть близкими. Формально — родственники: Наташа приходилась Борису двоюродной сестрой, Олег был её мужем.
— О, молодожёны едут! — крикнул Олег, увидев машину, и засмеялся своей шутке.
Галина улыбнулась. Она научилась улыбаться таким шуткам.
Галина налила себе сока и поставила стакан не там, где, по мнению Бориса, ему следовало стоять.
— Галь, ну куда ты его ставишь? Скатерть уже мокрая.
— Извини, — сказала она. Взяла стакан, поставила чуть дальше.
Но Борис уже разогревался. Это Галина научилась чувствовать спиной — такое особое предгрозовое давление в воздухе, когда он нашёл тему и теперь будет её тянуть, пока не выговорится.
— Нет, ну серьёзно, — сказал он, поправляя угли. — Элементарного сделать не можешь. Я вот не понимаю — ты же взрослая женщина.
Наташа сочувственно покивала. Олег хмыкнул.
— Ты про стакан? — спросила Галина ровно.
— Я про всё. — Борис выпрямился, вытер руки. — Про стакан, про то, что скатерть ты выбрала белую — на природу, белую! — про то, что соль забыла...
— Я не забыла, соль в сумке.
— В сумке. Отлично. Значит, достать — это уже не твоя задача?
Она встала, молча открыла сумку, достала соль, поставила на скатерть. Борис посмотрел на неё с таким видом, будто это подтверждало какую-то его давнюю правоту.
— Знаешь, Галь, — сказал он, садясь на раскладной стул и берясь за пиво, — я иногда думаю: вот ты получаешь копейки, дома у нас как... ну, как у людей, которым всё равно, — он сделал паузу, — и я реально не понимаю, в чём твой вклад в эту семью. Не понимаю.
Шашлыки к тому моменту уже были готовы. Борис снял их с мангала сам — он сам выбирал мясо, сам мариновал с вечера, и Галина
справедливо отдала ему это право.
Галина потянулась к шампуру.
— А ты не заслужила! — сказал Борис, смеясь, и отнял его.
Вот тогда и началось.