Аналитика каналаMaxМаксимум Рецептов

Олеся ненавидела всех. А особенно свою мать. Она точно знала, что когда вырастет, и выйдет отсюда, то обязательно ее найдет. Нет, она не собиралась бросаться ей на шею, и кричать: — Здравствуй, мамочка. Она собиралась немного понаблюдать, а потом отомстить ей. За все годы, которые она провела в детском доме, за то, что пока Олеся тут слезы лила, мамашка ее жила себе в удовольствие. Почему-то она не сомневалась, что мать именно так и живет. Олеся всегда была в детском доме, сколько помнила себя, столько и была. Несколько раз ее переводили, потому что она дралась постоянно. И ей было совершенно плевать, кто перед ней — мальчик или девочка. Ее наказывали, запирали в изоляторе, лишали сладкого, но она все равно ненавидела воспитателей, ненавидела детей, и вообще весть свет. Ей было уже 14, когда она перестала драться. Не потому, что она вдруг всех полюбила, а потому, что все и так ее очень боялись. Олесе стало скучно. Она уходила куда-нибудь в дальний уголок детдомовской территории и просто сидела. Сидела, и мечтала о том, как найдет мать и отомстит ей. Как-то раз она услышала странную мелодию. Олеся прислушалась. Ни на что не похоже. Музыку она любила, и всегда замирала, если слышала что-то красивое. Но эта мелодия… Она была очень красивой, очень грустной, даже какой-то тоскливой, но что это звучало, она никак не могла понять. Олеся встала, подошла к кустам акации и раздвинула их осторожно. Ничего себе, это их новый дворник. Она уже успела поиздеваться над ним. На чем это он играет? Олесе было не видно, и пока она тянулась, сама не поняла как, грохнулась прямо в кусты. Мужчина перестал играть и повернулся к кустам. Олеся встала, отряхнулась зло и хотела уйти. Но мужчина вдруг спросил: — Хочешь научу? Девочка опешила. Ее? И она сможет точно так же играть? Разве у нее получится? Она шагнула к нему. Дворнику на вид было лет 50, 55. Не совсем понятно было почему он в таком возрасте работает дворником. Олеся приходила к нему каждый день. Сначала он просто показывал ей, как играть на дудочке. Самое интересно, что сам эти дудочки вырезал. Такие смешные, и одновременно грациозные. Когда у Олеси стали получаться первые настоящие звуки мелодии, она просто не сдержалась и обняла дворника. Вот тогда-то они впервые и разговорились. Звали его Николай Петрович, и жил он в небольшом домике на территории детского дома...

Из-за двери нашей квартиры не доносилось ни звука, хотя время было детское — пять вечера. Странно. Галина Ивановна обещала, что они будут дома. Я тихонько открыла дверь. В нос ударил резкий, въедливый запах хлорки. Такой густой, что перехватило дыхание. Не пахло ни бабушкиными пирожками, ни ужином, только едкой химией, как в больничном санузле. — Яна? — позвала я. Тишина. Я бросила сумку на пуфик и прошла в кухню. И тут меня словно ледяной водой окатили. Моя девятилетняя дочь стояла на коленях возле плиты. На ней была старая футболка мужа, которая висела на ней мешком, а в руках — жесткая губка. Рядом стоял таз с мутной серой водой. Яна терла межплиточные швы с усердием. Она не услышала, как я вошла. Только когда моя тень упала на пол, она вздрогнула, сжалась в комок и закрыла голову руками, будто ожидая удара. — Не надо! Я домою, честно! Я просто воду меняла… — Яна! — я бросилась к ней, схватила за запястья. Руки дочери были красными, воспаленными, кожа на подушечках пальцев сильно пострадала. Перчаток не было. Она подняла на меня глаза. В них не было радости от встречи. Только липкий, животный страх. — Мама? — выдохнула она, и по щеке покатилась слеза. — Ты приехала? А бабушка сказала, ты только завтра… — Вставай, — скомандовала я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Живо к раковине. Минут десять мы просто стояли под прохладной водой. Я смывала с ее рук эту дрянь, намыливала детским мылом, снова смывала. Яна молчала, только тихонько шмыгала носом. — Где они? — спросила я, когда мы сели за стол. Я намазывала ее руки кремом, стараясь не давить на воспаленные места. — В «Джунгли-парке», — тихо ответила дочь. — Где? — В развлекательном центре. Дядя Денис приехал с Алиной. Бабушка сказала, что Алине скучно, и они поехали веселиться. — А тебя почему не взяли? Яна опустила глаза. — Бабушка сказала… она сказала, что такой отдых стоит дорого. И что «сироте» праздник не положен. Сказала: «Скажи спасибо, что вообще кормят, отрабатывай хлеб». Велела вымыть кухню и коридор «Белизной», чтобы к их приезду все блестело. Иначе папе расскажет, какая я неряха, и меня сдадут в детдом. Земля ушла из-под ног. Яну я удочерила пять лет назад. Моей сестры не стало, и племянница осталась одна. Я тогда была не замужем, но сомнений не было. С Олегом мы познакомились позже. Он принял Яну как родную, сразу, безоговорочно. А вот его мать, Галина Ивановна… Она всегда поджимала губы, глядя на девочку. «Генетика — вещь упрямая», — любила повторять она. Но открытой агрессии я не видела. До этого дня. — Мам, а правда вернут? — голос Яны дрогнул. — Я старалась, честно. Просто пятно не оттиралось… — Никто тебя никому не вернет, — отрезала я. — Ты моя дочь. Ты дома. А вот кто отсюда уедет, мы сейчас решим. В замке повернулся ключ. Прихожая наполнилась шумом, смехом и топотом ног. — Ох, ну и набегались! — голос свекрови звенел от удовольствия. — Алиночка, аккуратнее с шариком! Денис, заноси торт! Яна! Ты почему не встречаешь? Я вышла в коридор. Галина Ивановна застыла с расстегнутым пальто. Румяная, довольная. Рядом топтался брат мужа Денис с огромной коробкой торта, а его дочка Алина доедала сладкую вату. — Марина? — улыбка сползла с лица свекрови. — А ты… ты же завтра должна была. — Рейс перенесли, — спокойно сказала я. — Удачно, правда? — Ну… да, — она нервно поправила прическу. — А мы вот решили Алиночку выгулять. Девочка приехала, скучала…

«ХМЕЛИ-СУНЕЛИ». Я пришла в себя на холодном, мокром асфальте. Вокруг истошно выли сирены, мигали синие огни, а в паре метров догорало и шипело месиво из лопнувшего железа — то, что еще полчаса назад было моей машиной. Я ехала домой после тяжелой ночной смены, когда на перекрестке в меня на полной скорости влетел пьяный водитель. Помню жуткий хруст собственных костей и мысль: «Это всё?». Мне было 25 лет. Я работала старшим администратором на ресепшен в известном отеле. Вся моя жизнь состояла из бесконечного «клиентоориентированного» сервиса. Гостиница была моей семьей. Мне казалось, что если я улыбаюсь людям по 14 часов в сутки, заселяю их без очереди, дарю подарки от отеля и спасаю коллег от увольнений, то весь мир — это мои близкие друзья. Пока меня везли в реанимацию с множественными переломами, разорванным легким и сотрясением, мой телефон в кармане куртки разрывался от уведомлений. «Ну вот, началось, все переживают, сейчас приедут!» — думала я сквозь удушающую боль. Медсестра достала трубку и прочитала вслух сообщение от шефа в рабочий чат: «Маш, ужас какой. Слушай, а у кого ключи от сейфа на стойке? И кто заступит за тебя в ночь? Найди замену, плиз, у нас полный отель китайцев, работать некому». В этот момент внутри меня сломалось что-то поважнее ребер. В больницу ко мне не пришел никто. Вообще никто. Коллеги по ресепшен, с которыми мы вместе плакали на бэк-офисе от усталости и делили последний бутерброд, отделались дежурными «Держись, солнышко!» в мессенджере. Напарница Алина, которую я миллион раз прикрывала перед руководством, когда она просыпала смены, написала: «Машунь, я бы приехала, но у меня свидание с парнем из 302-го номера, помнишь его? Я вся в мыле, готовлюсь. Напиши, как ты». Больше она не выходила на связь. За две недели — ни одного звонка. Маме я звонить запретила — она далеко, у неё слабое сердце, а я в реанимации на аппаратах. Систер, брат, все за границей. Я просто не имела права убивать их этой новостью. Когда меня перевели в обычную палату, я лежала абсолютно, кристально одна. Моя тумбочка была пустой. Ни единого яблока, ни одной бутылки воды, купленной чужой рукой. Через пару дней ко мне в палату перевели девчонку — мою ровесницу. Её привезли прямиком из СПИД-центра: там ей из-за диагноза ставили какую-то капельницу или укол, сделали это неправильно, занесли инфекцию, и развился страшный, тяжелейший абсцесс. Нужна была срочная хирургическая операция. Медсестры переговаривались в коридоре с брезгливостью, заходили к нам нехотя, а я смотрела на неё и видела лишь испуганного, бледного, обреченного ребенка...

Этим летом московская дачница Люся привезла к себе в деревню, где у нее был домик, своего крестника Алешку. Ему осенью исполнилось четырнадцать лет, самый вредный возраст для подростка. Его мать просила забрать сына недели на две на природу, чтобы хоть чуть отвадить его от новой компании. Сойдя с поезда, он оглядывался со странным видом и крестная спросила: – Что ты ищешь? - А автобус-то тут есть или по полям пешком пойдем? -Почему по полям? Дорога есть, да и идти-то недалеко минут двадцать-двадцать пять. Для дальних поездок у нас таксуют мужики, видишь, машины у вокзала стоят? А недалеко и пешком прогуляемся! Алешка тащил свой рюкзачок и сумку, и бурчал: - Завезла меня, Бог знает куда, чего я тут делать буду? Там у меня друзья и подружки, а тут дярёвня! - Не дярёвня, а деревня. И тебе в этой деревне еще и поучиться придется! - Чему? - Жизни! Посмотришь, как люди живут, как друг к другу относятся, может, и к отцу-матери относиться по-другому будешь! - Это в воспитательных целях значит? - Почему? Я же тебе говорила, что проводка у меня в доме плохая. А ты хвастался, что разбираешься, вот и посмотришь, а то меня током бьет, когда суп варю на электроплитке. - Посмотрю. Теть Люсь, а ты говорила, что речка есть, это вот то, что мы с тобой по мостику переходили? Где же в ней купаться? - Речка эта, а купаются в другом месте, если хочешь, сегодня же и сходим. - Конечно, хочу, мы с братом в Москве-реке рано купаться начинаем, в мае. А тут-то теплее наверное? - Конечно! Считай на 280 километров южнее Москвы. Вот так, разговаривая, они наконец-то дошли до Люсиного дома. На часах было 4 утра, и, вскипятив чайник, и слегка закусив, они улеглись досыпать. На речку они попали, когда время подходило к 12 часам, и Алешка удивился тому, что, несмотря на рабочий день на пляже довольно много народу. Поздоровавшись со знакомыми, крестная расстелила на траве покрывало и мальчик, быстренько раздевшись, побежал в воду. Плавал он не просто хорошо, а мастерски. Благо мать его работала учительницей физкультуры, и с теорией и практикой у него не было недостатка. Местные ребята сразу оценили его уменье, и, сплавав с ними наперегонки, от одного берега до другого и обратно, зауважали. Накупавшись вволю, уже ближе к обеду, они отправились домой, и крестная заметила, что парень явно повеселел. Пока готовили и обедали, он ворчал на нее: - Зачем ты со всеми здороваешься, останавливаешься, всем докладываешь, что я твой крестник Алеша, зачем я приехал. Кого все это касается и кому это интересно?...

Мальчуган из пьющей семьи защитил дочь богача от собак. Отец захотел отыскать его и отблагодарить Иван Викторович кричал в полном недоумении: — Как так — её нигде не найти?! Она что, просто исчезла? Растерянная няня пыталась оправдаться: — Я действительно не представляю, как это произошло. Я всего на мгновение отвлеклась… И тут эта собака, люди начали разбегаться. Я обернулась, чтобы увидеть Полечку, взять её на руки, но её нигде нет. Ивана охватила дрожь, когда он набирал номер телефона: — Это Дьяченко. Моя дочь только что исчезла в парке, буквально десять минут назад. Он стремительно вскочил с места и недолго задержался возле напуганной няни: — Если хоть волосок с головы Полины упадёт, я тебе твой телефон куда положено засуну! Няня резко побледнела и думала: «Как он узнал про телефон?» Конечно, она немного увлеклась соцсетями, но минут на десять, не больше. Ранее хозяин уже замечал её за этим занятием, но она старалась никогда не вытаскивать телефон в его присутствии. А тут такое несчастье произошло… Она работала в этой семье всего три месяца и всё это время ощущала, как тяжело ухаживать за ребёнком. Только зарплата её и держала. Иван Викторович со своей охраной помчались в парк, что находился в десяти минутах ходьбы. В это время к парку уже подъезжали две полицейские машины. Лишь теперь няня начала осознавать всю серьёзность произошедшего. Она была бледной, и чем больше она думала о том, что могло случиться с пятилетней девочкой, тем страшнее ей становилось. Громогласный голос Ивана даже разогнал стаю птиц. Он прокричал: — Иди сюда! Оля неуверенно подошла и стояла, накручивая шнурок на палец и боясь поднять глаза. — Рассказывай, как всё произошло. Словно испуганный кролик, Оля начала тихо объяснять: — Мы были здесь, я сидела на скамейке, а Полина всё время была у меня на виду, кормила голубей. Вдруг раздался шум: бродячие собаки налетели и начали драться с большой собакой, которую один мужчина выгуливал. Началась суматоха, люди пытались их разнять. Я хотела взять Полю, чтобы она не испугалась, осмотрелась и уже не увидела её. Оля, испуганная и растерянная, оглядывалась, а Иван Викторович едва сдерживался, чтобы не обрушить на неё свой гнев. «Ну как я её взял на работу?» — размышлял он. Тут к ним подошёл мальчик лет восьми или девяти, выглядевший как обычный уличный беспризорник. Оля с тревогой посмотрела на него, а он сказал: — Она сидела в телефоне. Девочка сама по себе играла. Я видел, я рядом играл. А как только началась вся эта суматоха, то Полина пошла туда, где были собаки, а эта тётя потом уже это заметила, — сказал мальчишка и шмыгнул носом. — Какой-то дядя остановился рядом с Полиной, и они о чём-то разговаривали. А вашей девочке собаки понравились, вот она и пошла туда, к ним. А потом они загавкали, потом всё это случилось…

КОГДА РОДИТЕЛИ СТАРЕЮТ Сидела я помню утром у окна в своем медпункте, перебирала старые карточки. Дождик моросит, лужи на дороге пузырятся. И вижу - идет наша Галина. Идет медленно, бережно поддерживая под локоток своего отца, дядю Ваню. Он в стареньких резиновых сапогах чуть шаркает по мокрой траве, тяжело опираясь на палку. А Галя на ходу ему воротник его поношенной куртки поправляет, да кепку на седую макушку поглубже натягивает, чтобы сырым осенним ветром не продуло. Смотрит на него так ласково, с такой тревогой затаенной. И вспомнилось мне, милые мои, как всё ровно наоборот было много лет назад. Я ведь Галю помню еще совсем пигалицей, с двумя косичками, вечно растрепанными. Родители её, Иван да Марья, души в ней не чаяли. Поздний она у них ребенок был, вымоленный. Бывало, бежит Галка по улице, споткнется о корень, расшибет коленку в кровь - и в слезы. Марья ее на руки подхватит и ко мне бегом. Принесет, посадит на кушетку, а девочка ревет в три ручья, слезы по чумазым щекам размазывает. Я йод достаю, а Марья прижмет её к себе, гладит по макушке и приговаривает тихонечко: «Ты ж наша хорошая… золотая наша девочка. Всё заживет, доченька. Мы с папкой рядом, мы тебя никому в обиду не дадим». И знаете, от слов этих тихих, от рук материнских теплых Галочка сразу затихала. Только всхлипнет разок-другой, носом шмыгнет, и сидит смирно. Любовь эта родительская, безусловная, она ведь как пуховое одеяло в лютый мороз - от любой беды укрывала. И двойку в школе получит, и с подружкой поругается - всегда дома ее ждал горячий суп, отцовское похлопывание по плечу и это неизменное: «Ты у нас самая лучшая, Галинка». Выросла наша Галина, расцвела, как яблонька по весне. Замуж вышла за парня из соседней Ольховки, туда к нему в дом и переехала. Ждали они первенца. Марья уже и пеленки нашила, и пинеток навязала целую гору. А потом... Ох, тяжело вспоминать такое. Беда пришла, откуда не ждали. Потеряла Галя ребеночка на позднем сроке. Как она тогда выжила, одному Богу известно. Я к ней в Ольховку ходила уколы ставить. Зайду в избу, а она лежит на кровати железной, смотрит в одну точку на потолке, худая, прозрачная вся, словно паутинка. Лицо серое, губы бескровные. Муж ее, молодой да горячий, горя этого не сдюжил. Стал с мужиками у магазина задерживаться, приходить за полночь, кричать на нее. Мол, не уберегла, не смогла. Года не прошло - разошлись они. Вернулась Галина в наше Заречье, в родительский дом. Пришла пешком, с одной дорожной сумкой. Помню, зашла я к ним вечером давление Марье померить. В избе полумрак, только в печи поленья потрескивают. Иван сидит на табурете, плечи опустил, смотрит на дочку, а у самого в глазах такая боль плещется, что смотреть тошно. Галя сидит за столом, комкает в пальцах краешек клеенки. А Марья стоит сзади, расчесывает ей волосы гребнем, медленно-медленно. И шепчет, как в детстве: «Ты наша хорошая. Ты самая любимая. Жизнь-то, она долгая, доченька, в ней всякое бывает. Но мы рядом. Мы с тобой».

⚡️ В Крыму родилась редчайшая «золотая пара» белых львят! В мире таких животных всего около 300 особей! В сафари-парке «Тайган» случилось настоящее чудо: на свет появились мальчик и девочка с ослепительно белым окрасом. Но самое поразительное — их мама обычная рыжая львица! Как сработала эта невероятная генетика и почему белые львы — это вовсе не альбиносы? Почему этот окрас — привет из Ледникового периода? И как себя чувствует создатель парка Олег Зубков, который год назад едва выжил после нападения 250-килограммового хищника, а сегодня уже лично нянчит новорожденных «снежков»? 👇 Все подробности, секреты природы и милейшие подробности о малышах читайте в нашей эксклюзивной статье: 🔗 ПОЛНАЯ ИСТОРИЯ С ВИДЕО

Списанный пес профессионально пошел по следу пропавшего ребенка Знаете, что самое сложное в работе кинолога? Нет, не дрессировка. И даже не ежедневные тренировки в любую погоду. Самое сложное – это прощаться. «Списать. К дальнейшей службе не годен.» Артём перечитывал эти слова снова и снова, пока буквы не начали расплываться перед глазами. Всего две строчки в личном деле служебной овчарки по кличке Гром, а кажется, будто приговор вынесли. Восемь лет безупречной службы – и вот так просто: «списать»? Молодой кинолог смотрел на своего четвероногого напарника, и сердце сжималось от несправедливости происходящего. Да, морда Грома уже тронута серебром седины. Да, в последнее время он стал медленнее. Но глаза… Господи, эти глаза! Умные, преданные, всё понимающие. Как можно такого пса просто… списать? – Не дождутся, – процедил Артём сквозь зубы, доставая телефон. – Слышишь, друг? Не дождутся. Пальцы летали над клавиатурой: «Возьмите друга в семью! Опытный служебный пёс ищет дом. Немецкая овчарка, 8 лет, полностью здоров, привит. Отличный охранник и самый верный друг, которого вы только можете себе представить. Отдаём только в надёжные руки!» Три дня. Семьдесят два часа непрерывного мониторинга комментариев, десятки звонков и сообщений. Артём отсеивал кандидатов безжалостно: этим нужна только охрана, эти хотят держать в конуре на даче, эти… Нет, нет и нет! А потом позвонила Марина. – Знаете, – сказала она тихо, – мы с мужем давно хотели взять собаку. Но не просто собаку… Хотели дать дом тому, кому он действительно нужен. Что-то в её голосе заставило Артёма насторожиться. Не было в нём ни слащавой жалости, ни фальшивого энтузиазма. Только… понимание. – Расскажите о себе, – попросил он. И Марина рассказала. О том, как работает в социальной службе. О муже Павле – детском тренере по плаванию. О просторной квартире на первом этаже с отдельным выходом во двор. О том, как по выходным они водят детей в походы…

Людку Крутову я ненавидела с первого класса за врождённую худобу. Эта тощая сволочь была моей лучшей подругой. Двоечник и второгодник Колька Баринов ещё в девятом классе придумал нам клички. Людку назвал Людмилой Марковной. Каждый раз, когда она входила в класс, Колька складывал руки так, как-будто муфтой согревался и весело напевал: - Пять минут, пять минут! Это много или мало? Людкино лицо расплывалось в самодовольной улыбке. Она медленно шла между партами и виляла своими костлявыми бёдрами. Я в класс старалась заходить после звонка украдкой на полусогнутых. Получалось не всегда. И, когда не получалось, придурок - переросток сначала орал: - Здрааааавстуйте, Людмила Георгиевнаааа! А потом начинал горланить: - Из далека долго течёт река Волга! Моё лицо полыхало огнём. Слёзы катились по щекам и заливали совсем не девичьего размера грудь. Людка заступалась за меня. Кидалась в Кольку учебниками, называла дураком и при этом так задорно смеялась, как могут смеяться только уверенные в своей красоте женщины. Все наши понимали, что Колька с Людкой влюблены друг в друга. И никто не понимал, почему "козочка" Люда Крутова дружит с "коровой" Людой Сазоновой. Сазонова это я. И я тоже не понимала, почему Людка со мной дружит. А она злилась и, объясняя, срывалась на крик: - Ну ты и дура, Сазонова! Вот вроде на одни пятёрки учишься, а не знаешь, что дружат не из-за фигуры и не за красивые глаза. Ты человек хороший. Люд, ну ты чего? Не могут же все худые быть! Посмотри сколько среди знаменитостей толстяков! И их все любят! Меня не волновали знаменитости. Меня вообще никто не волновал кроме Баринова. А Баринова волновала только Людка. Я видела, как он на неё смотрел. От меня он всегда отворачивался. Так отворачиваются от нищих, когда нет мелочи, чтобы подать, а купюры жалко. Вот он так от меня отворачивался. Или издевался надо мной или отворачивался. Перед новым годом я уговорила родителей перевести меня в другую школу. Мама написала заявление о переводе и забрала документы в школьной канцелярии. После каникул меня ждала новая жизнь. От старой осталась только Людка...

Я ТЕБЕ НИЧЕГО НЕ ДОЛЖНА Мамуль, привет. Как дела, как здоровье, чем занимаешься? - Привет, дочь. Да вот занимаюсь продажей дома, покупатели нашлись, и цену хорошую предлагают. - Вот и правильно. Давно тебе говорила, чтобы продавала и к нам в город перебиралась. Такой дом огромный, и ты одна живёшь. Надо что-то подобрать тебе подходящее, могу помочь. - Да есть у меня на примете квартирка хорошая, недалеко от вас. Срочно продают, очень низкая цена. Верочка, подруга моя близко живёт там, подсказала. - Ну, здорово. Могла бы меня попросить, вместе нашли бы что-то. Деньги ведь останутся ещё от продажи дома? - Конечно, останутся. Я их на вклад в банк положу, под проценты, и буду жить на них. Пенсия ведь сама знаешь, копеечная. Поживу хоть для себя.. На море с Верой хочу съездить. Как наших мужиков не стало, мы никуда много лет не ездили, хочется отдохнуть.. Посудомойку купить хочу, давно мечтала о ней.. - В смысле, в банк? Куда тебе столько? Сколько там тебе одной надо? Мы с Игорем планировали машину новую купить, думали ты нам добавишь, а ты на моря вон собралась.. Посудомойку приспичило. У меня даже её нет, и ничего, живу как-то.. Знаешь ведь, что нам вечно не хватает денег.. - Ира, вам по 40 лет уже, учитесь сами жить и зарабатывать на свои хотелки. Мы с отцом и так вам помогли квартиру купить, мебель. Может тебе и Игорю другую работу поискать, раз вам не хватает? - Да куда вам было деньги тратить, вы своё пожили уже, а нам, молодым, сейчас сложно деньги откладывать. Вообще - то родители для того и нужны, чтобы помогать! - Это что же, я до смерти должна вас обеспечивать теперь? Этот дом мы с отцом построили, тебя выучили, замуж отдали, жильём обеспечили. Живите, работайте. А мне когда жить? У меня не так много времени осталось, лет уже сколько.. - Понятно. Ну, живи, как знаешь. Будем кредит тогда брать. Игорь присмотрел хорошую машину, на тебя рассчитывали, а ты вон как запела..