Аналитика каналаMaxМаксимум Рецептов

Молодой, ещё неопытный, но довольно самоуверенный акушер, недавно в этот роддом попавший после мединститута на практику, заглянул в предродовую. - Девочки, хватит кричать, это же естественный процесс, раньше женщины вообще в поле рожали. А теперь все избаловались, потерпеть не могут, - произнёс он, похоже, от кого-то услышанные слова... Одна из рожениц, женщина за тридцать, уже познавшая радость материнства и пришедшая рожать во второй раз, даже усмехнулась, и громко сказала, - Да много ты знаешь, тоже мне умник, тебе не рожать, и не понять никогда, како это. Сама она давала советы своим первородящим подругам, как правильно дышать, чтобы облегчить муки схваток. - Да ладно "не понять", все рожают, а кто слушается меня - рожает без разрывов, ясно? И так, ждём полного раскрытия и не тужимся, а когда я скажу, будем рожать, и всё, - безмятежно произнес он, словно раздавая инструкции к бытовой технике. Кто-то, услышав, недоверчиво рассмеялся, а одна совсем молоденькая, темненькая, вся в слезах, умоляюще взглянула на него, - Доктор, я больше не могу терпеть, не могу, не могу! Ему понравилось, что его назвали доктором, и он по отечески, хотя сам ещё был молоденький, позвал её, - Ну раз "не могу", идём рожать, Степанова! А ты молодец, почти дотерпела, рубаху свою внизу попридержи, и топаем напротив в родилку. Остальные пока созревают и не орут, ясно? - он весело сказал чужие слова, наслушался опытных старых акушерок, и важничал. Осмотрел других рожениц, и повел Степанову в родильную палату. Валя была одна из тех, кто остался в предродовой. Она лежала лицом к стене, стараясь не стонать. Крашеная стена была шершавая, и когда начиналась схватка, она водила по ней костяшками пальцев, уже стерев их до боли. Больница эта была старая, ремонт хоть и был сделан, но формально. Это же не крупный город, а для деревенских, что в основном тут рожают, и так хорошо. Молодой акушер ушел принимать роды, а девушки, хоть и корчились от боли, но и посмеивались над ним. - Тоже мне, понимает он, ему бы самому родить попробовать, вот бы он тогда орал и катался по койке, - хихикала Надя, которую схватка отпустила...

«ХМЕЛИ-СУНЕЛИ». Я пришла в себя на холодном, мокром асфальте. Вокруг истошно выли сирены, мигали синие огни, а в паре метров догорало и шипело месиво из лопнувшего железа — то, что еще полчаса назад было моей машиной. Я ехала домой после тяжелой ночной смены, когда на перекрестке в меня на полной скорости влетел пьяный водитель. Помню жуткий хруст собственных костей и мысль: «Это всё?». Мне было 25 лет. Я работала старшим администратором на ресепшен в известном отеле. Вся моя жизнь состояла из бесконечного «клиентоориентированного» сервиса. Гостиница была моей семьей. Мне казалось, что если я улыбаюсь людям по 14 часов в сутки, заселяю их без очереди, дарю подарки от отеля и спасаю коллег от увольнений, то весь мир — это мои близкие друзья. Пока меня везли в реанимацию с множественными переломами, разорванным легким и сотрясением, мой телефон в кармане куртки разрывался от уведомлений. «Ну вот, началось, все переживают, сейчас приедут!» — думала я сквозь удушающую боль. Медсестра достала трубку и прочитала вслух сообщение от шефа в рабочий чат: «Маш, ужас какой. Слушай, а у кого ключи от сейфа на стойке? И кто заступит за тебя в ночь? Найди замену, плиз, у нас полный отель китайцев, работать некому». В этот момент внутри меня сломалось что-то поважнее ребер. В больницу ко мне не пришел никто. Вообще никто. Коллеги по ресепшен, с которыми мы вместе плакали на бэк-офисе от усталости и делили последний бутерброд, отделались дежурными «Держись, солнышко!» в мессенджере. Напарница Алина, которую я миллион раз прикрывала перед руководством, когда она просыпала смены, написала: «Машунь, я бы приехала, но у меня свидание с парнем из 302-го номера, помнишь его? Я вся в мыле, готовлюсь. Напиши, как ты». Больше она не выходила на связь. За две недели — ни одного звонка. Маме я звонить запретила — она далеко, у неё слабое сердце, а я в реанимации на аппаратах. Систер, брат, все за границей. Я просто не имела права убивать их этой новостью. Когда меня перевели в обычную палату, я лежала абсолютно, кристально одна. Моя тумбочка была пустой. Ни единого яблока, ни одной бутылки воды, купленной чужой рукой. Через пару дней ко мне в палату перевели девчонку — мою ровесницу. Её привезли прямиком из СПИД-центра: там ей из-за диагноза ставили какую-то капельницу или укол, сделали это неправильно, занесли инфекцию, и развился страшный, тяжелейший абсцесс. Нужна была срочная хирургическая операция. Медсестры переговаривались в коридоре с брезгливостью, заходили к нам нехотя, а я смотрела на неё и видела лишь испуганного, бледного, обреченного ребенка...

У бабы Шуры в деревне помер кот. Заслуженный был кот. Много на его счету было побед над слабым кошачьим полом, побитых соперников и пойманных грызунов. Но старенький уже стал котофей, ничего не попишешь. Двадцать лет без малого отмотал на этом свете без капитального ремонта. Завернула баба Шура любимца в чистое полотнище, взяла лопату и понесла за огород хоронить. Муж её, Василий Ерофеич, возился в углу двора в погребе: что-то там внизу крепил, ремонтировал и глухо матюкался. Отдав последние почести коту-питомцу, баба Шура забросала ямку и вышла из прогала. На весу она несла лопату, перепачканную глиной. Мимо проходила соседка – городская баба Фаина. — Доброго здоровья, Александра батьковна! – поприветствовала Фая и для проформы спросила: – Чего деешь-то? — Да вот, — сказала баба Шура. – Васька мой отмучился, болезный. Бог прибрал старичка. Поплакала да за огородом его прикопала. От этого известия Фаина забыла куда и шла. Не далее чем вчера она видела Василия Ерофеича в магазине, где дед брал сахар, «Приму» и чекушку водки. — Не может быть! – сказала она. – Василий твой помер? Как же так скоропостижно? Я ж намедни его видела. — Ага, вчера ещё шустряком бегал, — кивнула баба Шура. – И весёлый был весь день, и селёдку цельную сожрал. Даже на койке с им вечор поиграли… Глаза у Фаины медленно округлялись. — А сегодня с утра заскучал мой Васька, занемог… — закончила баба Шура. — Прилёг на лавку, что-то проворчал – и дух испустил. Фаина машинально перекрестилась...

Списанный пес профессионально пошел по следу пропавшего ребенка Знаете, что самое сложное в работе кинолога? Нет, не дрессировка. И даже не ежедневные тренировки в любую погоду. Самое сложное – это прощаться. «Списать. К дальнейшей службе не годен.» Артём перечитывал эти слова снова и снова, пока буквы не начали расплываться перед глазами. Всего две строчки в личном деле служебной овчарки по кличке Гром, а кажется, будто приговор вынесли. Восемь лет безупречной службы – и вот так просто: «списать»? Молодой кинолог смотрел на своего четвероногого напарника, и сердце сжималось от несправедливости происходящего. Да, морда Грома уже тронута серебром седины. Да, в последнее время он стал медленнее. Но глаза… Господи, эти глаза! Умные, преданные, всё понимающие. Как можно такого пса просто… списать? – Не дождутся, – процедил Артём сквозь зубы, доставая телефон. – Слышишь, друг? Не дождутся. Пальцы летали над клавиатурой: «Возьмите друга в семью! Опытный служебный пёс ищет дом. Немецкая овчарка, 8 лет, полностью здоров, привит. Отличный охранник и самый верный друг, которого вы только можете себе представить. Отдаём только в надёжные руки!» Три дня. Семьдесят два часа непрерывного мониторинга комментариев, десятки звонков и сообщений. Артём отсеивал кандидатов безжалостно: этим нужна только охрана, эти хотят держать в конуре на даче, эти… Нет, нет и нет! А потом позвонила Марина. – Знаете, – сказала она тихо, – мы с мужем давно хотели взять собаку. Но не просто собаку… Хотели дать дом тому, кому он действительно нужен. Что-то в её голосе заставило Артёма насторожиться. Не было в нём ни слащавой жалости, ни фальшивого энтузиазма. Только… понимание. – Расскажите о себе, – попросил он. И Марина рассказала. О том, как работает в социальной службе. О муже Павле – детском тренере по плаванию. О просторной квартире на первом этаже с отдельным выходом во двор. О том, как по выходным они водят детей в походы…

Как нарезать морковь тонкими брусочками или мелким кубиком с помощью овощечистки

«Фартук» для мясорубки от брызг

Каждое утро я отдавала бездомному у пекарни свежую выпечку, а спустя месяц он зашел в кабинет моего начальника — Уходи и чтобы духу твоего здесь не было! Решила на чужом горе нажиться? Пронзительный голос Тамары Николаевны эхом отскакивал от высоких потолков роскошного загородного дома. Я стояла у тяжелой дубовой двери, судорожно сжимая в руках край тонкого драпового пальто. В воздухе висел удушливый запах дорогих духов и застарелой неприязни. — Тамара Николаевна, вы не понимаете… У меня под сердцем ребенок Максима. Ваш внук, — мой голос сорвался на жалкий шепот, а по щекам покатились обжигающие слезы. — Пошла вон! — из гостиной вышел отец Максима, Леонид. Его лицо перекосило от брезгливости. — Все вы, детдомовские, одинаковые. Только и ищете, к кому бы на шею сесть. От нас ты не получишь ни копейки! Леонид швырнул мне под ноги мою старую спортивную сумку с вещами. Замок расстегнулся, и на паркет вывалилась пара футболок. Дверь с глухим стуком захлопнулась прямо перед моим носом. Я осталась одна на холодном крыльце. Ноги подкосились, и я медленно осела на мокрые ступени, обхватив руками еще совсем плоский живот. В голове билась только одна мысль: Максима больше нет. Человека, который заменил мне весь мир, забрало роковое стечение обстоятельств на обледенелой вечерней трассе всего неделю назад. А теперь его родители окончательно вычеркнули меня из своей жизни. Как я буду справляться одна? Детство редко баловало меня светлыми моментами. От родного дома остались лишь обрывочные, тяжелые воспоминания. Спертый воздух тесной комнатушки, пустые бутылки под шатким столом и вечно отсутствующий взгляд матери. Голод был моим постоянным спутником. Я помню, как искала крохи еды на липкой клеенке, стараясь не шуметь. В приют меня забрала сердобольная соседка, тетя Нина. Она просто не выдержала, видя, как пятилетняя девчонка часами сидит на ледяном бетоне в подъезде в одном тонком свитере. Приют стал моим новым домом. Там не было теплоты, зато была строгая дисциплина. Я дала себе слово: когда вырасту, у меня будет настоящая, крепкая семья. После выпуска государство выделило мне крошечную комнату в старом общежитии. Скрипучие половицы, облезлые обои в цветочек и стойкий запах сырости в коридоре. Но я не унывала. Поступила в колледж, устроилась подрабатывать кассиром в местную пекарню...

«Свадьбы не будет! Ты мне не ровня!» — заявил жених. А через месяц узнал с кем невеста открывает элитный ресторан Денис с размаху бросил льняную салфетку прямо в тарелку с нетронутым жульеном. Брызги сливочного соуса разлетелись по белоснежной скатерти, оставив жирные желтые пятна. — Свадьбы не будет! Ты мне не ровня! — заявил жених, резко отодвигая стул. Деревянные ножки с противным скрежетом проехались по полу открытой террасы. — Я просил нормальный загородный клуб, а мы сидим на какой-то дачной веранде! Игуана в клетке у входа? Серьезно? Юля замерла. В голове мгновенно загудело, а сердце, казалось, решило сделать паузу. Дышать приходилось короткими, мелкими глотками. В ушах появился тонкий, неприятный писк, заглушающий даже легкую фоновую музыку. — Денис… — она попыталась дотронуться до его рукава, но руки были как не свои. — Гости же смотрят. Мама твоя смотрит. Сядь, пожалуйста. Свекровь, Инна Львовна, сидела напротив с идеально прямой спиной. На её лице не было ни капли сочувствия — только легкая, снисходительная полуулыбка. Она демонстративно отодвинула от себя высокий бокал с пузырьками. — А пусть смотрят! — Денис повысил голос, одергивая пиджак. — Я устал, Юля. Устал тянуть эту лямку. Устал от твоей вечной экономии, от этого крохоборства. Я перспективный юрист, мне нужна супруга из моего круга. А не девчонка без роду и племени, которая на собственном торжестве заказывает самое дешевое меню, чтобы не влезать в долги! Разговоры за соседними столиками стихли. Слышно было только, как где-то на кухне звенят посудой сотрудники. Подруга Оля сидела, опустив глаза в пустую тарелку, боясь пошевелиться. — Денисочка, успокойся, тебе вредно нервничать, — мягко протянула Инна Львовна, аккуратно промокая губы салфеткой. — Ты принял верное решение. Помощь нуждающимся — это прекрасно, но не в ущерб собственной семье. Юля смотрела на человека, с которым планировала прожить всю жизнь, и не узнавала его. Лицо стало пунцовым, губы упрямо сжаты. Тот самый Денис, который полгода назад выбирал с ней обои для съемной квартиры и обещал, что они всего добьются вместе. Он не сказал больше ни слова. Просто развернулся и быстро пошел к выходу с террасы, хрустя мелкими камнями под дорогими туфлями. Инна Львовна неспеша поднялась, поправила накидку на плечах и, не взглянув на Юлю, последовала за сыном...

БОРЯ И ЛЁХА Много лет дружу с Борей и Лёхой. Боре скоро полтинник, он огромный добродушный мужик, лысый и с бородой, весь в коричневых шрамах. Очень, очень простой, даже чересчур, до тупости. Всем всегда готов помочь, услужить, никогда платы за помощь не принимает. Все время улыбается, вид при этом имеет слегка придурковатый. Никто в нашей компании долгое время даже не знал, что в молодости он отсидел за убийство: забил насмерть мужика, который решил ограбить их с матерью домишко, и, чтобы пролезть в дом, убил собаку. Боря случайно вернулся не вовремя и успел увидеть, как его любимая Муха в луже крови дергается в снегу, а дальше, говорит, в памяти провал. Оказалось, что забил мужика голыми руками так, что того потом опознать не могли. Ничего про это не помнил. Плакал даже двадцать лет спустя, что менты, которых вместе со скорой вызвали соседи, его сразу скрутили и увезли, а Муху похоронить не дали. Стал с тех пор заикаться, и тик у него появился. Отсидел по полной, вышел, мать за время отсидки умерла, дальние родственники дом продали. Приятели пустили пожить в гараже, где обустроили кустарный мебельный цех, там же Боря и работал: на нормальную работу с отсидкой долго не брали. Да и образованием особо Боря не вышел, даже школу на воле не закончил: бросил, пошел грузчиком работать. Правда, на зоне потом получил аттестат за 8 классов и профессию токаря предпоследнего разряда. А с Лёхой они познакомились в начале двухтысячных, на пьянке у друзей. На самом деле ее зовут Алёна, но все друзья звали Лёхой, она и похожа была всегда на пацана-уголовника - мелкая, юркая, без титек, зато с вечной сигаретой на губе, злая на весь мир, не так посмотришь - укусит. Стриглась почти налысо, наделала к тридцатчику пирсинга, татуировку во всю спину - крылья и кошачья голова. Папаша ее был бывший законник, четыре ходки, вроде, говорит, любил ее, но лупил смертным боем между приступами отцовской любви за малейшую провинность, а мать умерла рано, так что пришлось Лёхе сбегать из дома от отцовской любви сразу после восьмого класса. Жила в общаге у подруги, которая подрабатывала проституцией, отучилась на повара в местной шараге, и с тех пор смогла снять свое жильё в той же общаге, и никогда больше не голодала. Когда они познакомились с Борей, Лёха только-только развелась, вынеся из брака три сросшихся перелома, несколько шрамов и твердое убеждение, что брак нужен только затем, чтобы мужу можно было безнаказанно пиздить жену в любое время суток, и ненавидела вообще всех, кроме Славки, которому тогда было года четыре, и она везде таскала его с собой: не с кем было оставить. Снимала комнату в общежитии коридорного типа, работала поварихой в детском саду, выдержав целую битву с заведующей по поводу пирсинга. В этот же сад отдала и Славку. Пила многовато, но без ущерба работе и сыну, непрерывно курила, любила компании, а дома ночевать наоборот не любила, и везде таскалась с пацаном, а ему любая вписка была как дом родной: спал где положат, ел что дадут, никогда не плакал, почти не говорил, и многие Лёхины друзья даже думали, что он отсталый. Одна Лёха знала, что он страшно умный, но никому об этом не говорила...

Мамин котёнок Она нашла его совсем недалеко от дома... Смешной пищащий комочек почти без перьев. Так, лёгкий пушок на спинке и несколько маленьких пёрышек на крыльях. По клюву было понятно, что это попугайский птенец. Она не смогла пройти мимо. И долго, очень долго обходила свой дом и все соседние в поисках хозяев, но так никого не нашла. То ли хозяева решили отказаться, то ли он был занесён сюда ветром из мест отдалённых, до которых она не добралась... Малыш уже еле пищал. И женщина поняла - либо она прекратит поиски и займётся его спасением, либо он умрёт. Выбор был прост, и она выбрала. Дома она кормила его кашкой, разведённой на молочке. Малыш, наевшись, попросился на пол. где и наделал небольшую кучку. Она восприняла это нормально, поскольку котят у неё перебывало предостаточно, но... Кошка Буня была возмущена таким неуважением к её квартире. Что и решила высказать прямо в клюв странному и голому существу. Существо, заметив приближающуюся кошку, вместо того, чтобы убежать и спрятаться, радостно пискнуло и, бросившись к Буне, прижалось к её тёплому животу. - Вот те на! - изумилась женщина. Буня изумилась ещё больше. Секунд тридцать она пыталась избавиться от назойливого приставания голого создания, но... Избавиться не удалось. Птенец гонялся за кошкой на разъезжающихся лапках и отчаянно орал. Загнав Буню в угол, он прижался к ней и задремал. Первые несколько дней кошка пыталась отбиться и спрятаться, что ей не удавалось, и она решила махнуть на это дело хвостом. Тяжело вздохнув, Буня разрешила приставучему птенцу пристроиться к ней, что он и сделал с удовольствием, издавая гортанные звуки, отдалённо напоминающие мурлыканье. Вечером того дня женщина после работы застала такую картину - птенец спал под Буниным животом, а та облизывала его. - Похоже, ты нашла себе котёнка, - пошутила женщина. Кошка посмотрела на неё и довольно мурлыкнула. - Либо он нашел себе маму, - поправилась хозяйка...