Аналитика каналаMaxБабушка у подъезда|Женские истории

Моя семья вполне обычная. Так мне казалось лет до 13. А потом я познакомилась с родителями друзей - чем дальше, тем больше было моё удивление. У половины не было кого-то из родителей, у других били, пили, или наплевательски относились к детям. И тогда я осознала, что мой папа, как и мама, вопрочем - особенные. Мне 5. Соседские мальчишки специально забросили мою летающую тарелку в крапиву - высокую, выше меня. Пожаловалась папе, и он заставил засранцев идти в крапиву, и доставать мою тарелку. Когда они вышли, плача, он им спокойно сказал - "мужчина должен отвечать за свои поступки". А чтоб сгладить все детские обиды, дал нам денег на мороженое. Прав ли он был? Для меня да. Теперь я точно знала, что папа всегда поможет и защитит. Мне 10. Мы с младшим братом, и ещё троими детьми, весело ползём по 2х метровому забору, из тонких - см 2-3 в толщину - досок. Вдруг я слышу тихое - "Доча" и вижу внизу отца, который как-то непривычно хмурится. "Дети, всем пора домой, на обед, - говорит мой папа и осторожно протягивает руки - А давайте я вас по очереди сниму, как будто спасаю?". И по одному мы спрыгивали в папины вытянутые руки. Позже он признался, чтоб был очень напуган, поскольку под забором, прямо под нами лежало много битого стекла - молодняк развлекался, разбивая бутылки об доски. Мне 13. Захожу домой с синяком во всю скулу, драных штанах и куртке. Папа хмурится - "Дралась?". Я комкаю рукав и прячу глаза. "За дело била?". "За подружку, - бурчу, - они её в восьмером одну, а мы мстить пошли". Папа молчит. Потом уже участливо "Получила?". "Угу". "Ну сама-то хоть долбанула?" - он улыбается. "Угу" - улыбаюсь и я. Папа никогда не поощрял жестокость, но умение постоять за себя - считал очень важным. И я благодарна ему, за то, что он не судил меня, за мои попытки. Мне 15. Я впервые выпила водки, и меня унесло. Пришла домой пьяненькая, не могу пролезть между диваном и столом. "Мама тебя видела?" слышу с порога. Пьяненко хихикаю, и отрицательно качаю головой. "В душ и спать" - командует папа, и я слушаюсь. Утром смеётся и спрашивает, болит ли голова. Что-то бурчу в ответ, и мне под подушку кладут полтинник на "опохмел". Папа знает, что больше я так не буду, потому что мне стыдно. Домой под градусом я больше не приходила никогда. В мои 16 начнутся наши первые ссоры. Тяжелый период, по душам не поговорить, потому что мой папа в принципе не болтун. А я была слишком максималистична. От этого тяжело. Мне 21. Ночью, во дворе дома на меня нападает наркоман. Я отбиваюсь и инстинктивно зову папу криком. Отец выскочил с железным прутом, нарик сбежал. Я знаю, что потом папа очень переживал, но меня он бодрил и веселил, приговаривая, что я настоящий боец. Было много обид, было много и хорошего. Моего первенца он до слёз боялся брать на руки - большие натруженные руки, которыми боялся повредить что-то малышу. Моего мужа поругивает за то, что тот не балует меня, как принцессу) не со злом, а просто бухтит, потому что очень меня любит и я это знаю. Знаю, и поэтому стараюсь почаще говорить ему "спасибо, папа", "я люблю тебя, папа", "папочка, прости". Хорошо, что он у меня есть - мой самый обычный, но самый особенный папа... Автор: FRIKADELECHKA.

У магазина стояла женщина и продавала носки. Уродливые довольно носки, неумело связанные. И очень большие, размера сорок седьмого этак. Стоит и робко держит эти чудовищные носки в руках. Продаёт, значит. А другая женщина шла в магазин, чтобы купить курицу и хлеба. Капусты, свеклы купить. И картошки. И какого-нибудь вкусного печенья к чаю. Ей как раз зарплату дали. Она решила сварить борщ и полакомиться вкусным печеньем. И зачем-то она зацепилась взглядом за эти носки. Вернее, за печальный взор той унылой и бледной дамы, что их продавала. И от некоторой неловкости спросила владелицу носков: «сколько стоит?». Вот за язык словно кто-то потянул! Хозяйка носков стала носки нахваливать несмело. Мол, это носки очень полезные. Они из Джерри. А это ведь лечебная шерсть, собачья-то. Сейчас Джерри сам заболел и ему надо покупать лекарства. Но шерсть собрана ещё когда пёс был здоров, вы не думайте! Это хорошая шерсть и лечебные носки. Купите их вашему мужу, а я смогу купить лекарство для Джерри! Мне не хватает немного… И эта с носками-то расплакалась. Стоит, всхлипывает и трясёт ужасными ластами-носками… Жалкое такое зрелище. Эта Марина не выдержала и купила носки. Сама не зная, зачем. Купила и думает: «что же я делаю? Денег не так уж и много. А главное, куда я их дену? Главное, мужа-то нет у меня!». Это она вспомнила вдруг, что мужа нет. Словно очнулась. А теперь ещё и денег мало осталось. И в руках - страшные носки из неведомого Джерри. Странного вида и цвета детской неожиданности… Марина пришла домой, положила страшные носки в шкаф. А через полгода встретила хорошего мужчину. Любовь свою встретила, свой идеал! И он тоже Марину безумно полюбил. Они стали вместе жить. А ноги у марининого мужа огромного размера. Он и сам огромный такой человек. Вроде Валуева. И носки пришлись впору. В самый раз. Он их носит, когда отопление ещё не включили. Нравятся они ему. Анна Кирьянова

Утро. Лебедская. Я забежала в супермаркет. Взяла минеральную воду и к кассе. В очереди передо мной стоял мужчина лет 35-ти. Хорошо сложен, отлично одет, но вид у него был какой-то разобранный. Он заплатил за бутылку дорогого коньяка и вышел на улицу. - Крутой бизнесмен, который разорился во время карантина, - сказала мне продавщица. Я ничего не сказала. Утро. На своей волне. - Честно! Обанкротился и теперь каждый вторник и пятницу приходит и покупает на оставшиеся деньги самый дорогой коньяк, - добавила продавщица. Я вышла на улицу. Мужчина стоял недалеко от входа, поставив бутылку на скамейку. - Дорогой, но не качественный, - сказала я. Он взглянул на меня. - Это еще почему? Я взяла бутылку и показала три отличительных признака. Он с любопытством посмотрел на меня. - Откуда такие знания? - Я почти год посвятила пиару данной продукции. Родилась в Армении, как я могу не знать все о хорошем коньяке. Он усмехнулся. - Ваша работа? - Мое хобби. Почему именно по вторникам и пятницам вы покупаете самый дорогой алкоголь? - Люблю системность. Мы оба улыбнулись. - А если честно? Он покрутил бутылку, вздохнул, потом посмотрел на меня. - Все банально. Друг предал, партнер по-крупному подставил, жена ушла, а девушка на днях разбила машину. - И все? Он удивленно посмотрел на меня. - А разве этого мало? - Вы избавились от человека, который не был вашим другом, от вас ушла женщина, которая вас не любила, девушка разбила машину, но осталась цела. А партнер подставил по-крупному и тем самым вы заплатили десятину на много лет вперед. Он уже широко улыбался. - А вы как будто постоянно отчисляете десятину? - Обязательно! Поэтому Бог, когда я попала в похожую ситуацию, дал мне другое решение. Вы запили, а я стала рекламировать алкоголь. Заметили разницу? Он расправил плечи и озорно посмотрел на меня. - А вы не хотите кофе? Я знаю отличное место. - Очень! - Почему вы заговорили со мной? - спросил мой новый знакомый? - Профдеформация, - улыбнулась я. - Всегда вывожу всех на разговор -)). - А если серьезно? - Я не поверила, что вы скатитесь на дно. Игорь замер и через пару секунд спросил: - Почему не поверили? - Потому что сильные люди умеют вовремя остановиться. Он поставил чашку и затем медленно приложил ладони к глазам, как будто пытался их вдавить. Я понимала, что он сдерживал слезы, и дала ему возможность успокоиться. Когда он убрал руки, то помолчал и затем произнес: - Мама так обычно говорила отцу: "Сильный человек умеет вовремя остановиться". Я спокойно добавила: - А вы сын своего отца. Игорь посмотрел на меня и улыбнулся. - Как вовремя вы спустились на землю, богиня пиара. Я рассмеялась, потому что много лет назад меня так называла моя бывшая коллега и невероятно талантливый дизайнер. Ира Ч. делала такие макеты, что все приходили на них посмотреть. Это было настоящим произведением искусства. Каждый макет. Мы могли бы еще говорить и говорить, но мне нужно было бежать, чтобы занять любимое место в коворкинге у окна. - Вы ведь неслучайно встретились мне сегодня? - спросил Игорь. И я поняла, что ему очень хотелось верить, что его жизнь действительно станет другой. - Неслучайно, - ответила я. - Это моя десятина. Он улыбнулся. - Разве богиня пиара должна платить? - Порой в двойном размере, - ответила я. И пока я шла по дороге, то смахивала слезы. Я не стыдилась их. Они как последствие катарсиса очищали восприятие того, что было главным. А главным всегда остается человечность. Вероника Кирилюк

Этот случaй пpoизошел в далекoм 1995 году. Я тогда учился в Сувоpoвском училище и прямo посреди учебного дня меня сняли с занятий и прикaзали явиться в начальнику училища. В генеральском кабинете сидела женщина. Выглядела она очень подавлено, по щекам текли слезы и она то и дело утирала их носовым платком. Начальником училища у нас был бравый генерал, боевой офицер прошедший суровую афганскую войну. Мужик он был строгий, но справедливый. Мы его побаивались но вместе с тем очень уважали. Таким я его видел впервые. Он подошел ко мне и как то обреченно сказал: - Сынок, я обращаюсь к тебе не как к подчиненному, а как к товарищу. Мне нужна твоя помощь. - Я готов, - не думая не секунды ответил я. - Мой племянник умирает, - продолжил генерал. -Год назад он закончил наше Суворовское, ты его должен знать. Он продолжил свое обучение в Военно-Медицинской Академии и с ним случилась беда. Последняя надежда на твоегo дедушку. Помоги. Может быть он согласиться посмотреть парня и понять чтo с ним? Задавать лишних вопросов я не стал. Тут же позвонили деду и уже через 15 минут мы мчались на генеральской "Волге" к нему домой. На радость генерала, у деда был первый день отпуска, и мы успели его застать буквально за 30 минут до того, как он уехал на дачу. "Пациент" ехал с нами. Несмотря на то что я знал этого парня лично, я совершенно его не узнал. Пустые обезумевшие глаза, потухший взгляд. Было ощущение что он находится в прострации. Помню что даже жутковато было немного. Доехали мы быстро. Поднявшись в квартиру, дедуля встретил нас и выслушал историю заплаканной женщины. Семь месяцев назад, ее сын поступил в Мед. Академию. Внезапно, у него случился припадок прямо на лекции. Парня положили в госпиталь, обследовали с ног до головы, но ничего не нашли. Не успели его выписать как припадок повторился. Потом еще и еще... В чем дело, никто понять не смог. Последняя надежда осталась на моего деда, как на одного из лучших в стране специалистов по головному мозгу и психиатрии. Ну а дальше началось самое интересное. Дед отвел парня к себе в комнату, и через 15 минут вернулся уже без него. - Все. Можете ехать домой, - спокойным и ровным голосом сказал он матери парня и генералу. - А как же сын? Его же лечить нужно, -заволновалось женщина. - Езжайте домой, а мы на дачу ко мне поедем. Мне как раз дрова нарубить нужно, а тут такой лоб здоровенный пропадает, - ответил дед В общем с горем пополам выпроводил он нас, а сам поехал с новоиспеченным пациентом к себе на дачу. Месяц спустя меня вновь вызвал к себе генерал. В кабинете сидела все та же женщина и сияла ослепительной улыбкой. Рядом стоял уже бывший "пациент". Выглядел он совсем иначе. От недуга не осталось и следа. Он подошел ко мне, пожал руку и поблагодарил. То же самое сделал и сам генерал. Парень, которому никто не мог помочь, полностью поправился меньше чем за месяц. Он и его родственники считали это чудом. Знали бы они, сколько подобных чудес удалось совершить при жизни моему деду. Позже я расспросил, что же было с парнем. Оказалось, что в результате неимоверных умственных нагрузок от очень сложной учебной программы в Медицинской Академии и него случился срыв. Мозг был настолько перегружен учебной информацией, что просто перешел в режим полного отказа от ее восприятия. Дед это сразу понял и пустил кровоток по большому кругу кровообращения. Привез парня на дачу, дал ему огромный объем физической работы по колке дров, и полностью лишил его умственных нагрузок. Парень вставал в 8 утра, обливался холодной водой, завтракал и шел колоть дрова. Так и колол их почти месяц днями на пролет, с перерывами на обед и ужин. Дед изматывал его так, что вечером он просто падал и проваливался в глубокий сон. Спустя какое то время, мозг полностью отдохнул и начал работать лучше прежнего. За все время лечение, дед не давал пациенту ни одной таблетки. Только тяжелый физический труд. © Ян Ларос ___________

Сегодня в метро видел старушку. Помните, в фильме «Морозко» Иван в образе медведя нес на спине бабушку? Слепую бабушку? Так вот, сегодня я встретил ее «двойника». Маленькая, сгорбленная, очень худенькая, опирается на костыль. Лицо морщинистое. Милое. Проблема была в том, что она никак не могла решиться ступить ногой на эскалатор. Входила в метро на станции неглубокого залегания. А выходить нужно было на «Чкаловской». А там длинный эскалатор. Стоит, переступает с одной тоненькой ножки на другую. В левой маленькой ручке костыль, а правой она держит сумку на колесиках. Вот как на ленту встать? Обе руки заняты. А она, лента, бежит скоро и бойко. И не останавливается. Я подошел и предложил помощь. Старушка не решилась. Она трогательно отрицательно головой покачала. А глаза испуганные. Затем ко мне присоединились мужчина и женщина. Мужчина сказал, что возьмет сумку на колесиках, а мы с женщиной будем придерживать саму бабушку за руки. Уверяли, что она ни в коем случае не упадет. Бабушка вроде решилась, подошла к эскалатору и в ужасе отпрянула. Понимаете, на старческом личике был настоящий, неприкрытый ужас. Что делать? Мы даже растерялись. Говорить о том, что старый человек один в метро — дело пустое. Нужно было как-то эту проблему решить. Вдруг подошли двое парней. Как из сказки — честное слово! Богатыри. Высокие, сильные, я бы сказал — мощные. Железные мускулы: торжество молодости и силы. Один ласково поинтересовался, в чем дело. И, не говоря ни слова, взял бабушку на руки. Осторожно, как ребенка. А второй подхватил ее сумку. И мы всей гурьбой — на эскалатор. Едем. Парень бабушку на ленту не поставил. Продолжал нежно держать ее на руках. Слышу, он говорит, что поставит ее на ноги, когда поднимутся наверх. А она ничего, помалкивает. Поднялись. Богатырь опустил старушку на пол. Второй вручил ей сумку и костыль. Я подумал, что, интересно, она им скажет? Ситуация очень нестандартная. А бабушка лукаво улыбнулась и сказала, что в последний раз мужчина носил ее на руках лет семьдесят назад. И вот она вспомнила, что такое сильные мужские руки. Парни посмеялись. А тот, который нес на руках, наклонился и чмокнул ее в сморщенную щечку. И парни пошли. Смотрю, тот, который «отвечал» за сумку и за костыль, вдруг вернулся и чмокнул бабушку в другую щечку. А она сказала так: «Ну вот, старуху расцеловали». А сама такая довольная. Я, мужчина и женщина, которые предлагали помощь там, внизу, все мы празднично себя почувствовали. На душе стало легко и радостно. Я бы сказал — оптимистично. Что и говорить, приятно видеть милую, отзывчивую, неравнодушную и добрую молодежь! А бабушка потихоньку пошла в сторону автовокзала. Видимо, ей нужно было куда-то в область ехать… (с) Георгий Жаркой

ПОСЛЕ ТОЙ ДОРОГИ Живёт у нас Ольга Ивановна. Женщина видная, строгая. Взгляд — что мороз крещенский, а память такая, что помнит, кто когда оступился. Побаивались её в деревне. А дочь её, Леночка — тихая, робкая. И угораздило её полюбить Николая, шофёра с фермы. Парень неплохой, работящий, но сирота, ни кола ни двора. Ольга Ивановна зятя с первого дня невзлюбила: как же, дочь-отличница — и за простого шофёра? Пилить его, милые мои, ой как пилила. То сапоги грязные, то у гаража задержался. Коля молчал, делал что велят. Леночка только плакала украдкой. И вот осенью прихватило у Ольги Ивановны сердце. Направление в районную больницу. Автолавки нет, рейсовый ПАЗик только к вечеру. Леночка растолкала мужа, сунула термос, пирожки и велела везти. Утро хмурое, небо низкое. Коля завёл свой рабочий ГАЗик. Ольга Ивановна села в кабину, губы поджала. Поехали. Она с первых километров начала: и дочь исхудала, и крыльцо покосилось, и курит много. Коля баранку сжимал, молчал, глотал обиду. Ехали по мокрой дороге. На развилке она скомандовала сворачивать через заброшенную ферму — путь вдвое короче, но дорога там разбита. Свернули. Поля, голые посадки, ветер таскает жухлую траву. И вдруг мотор чихнул, захлебнулся и заглох. Тишина, только дождь по крыше барабанит. Ольга Ивановна: «Технику угробил, ирод!» А Коля молча надел куртку, вышел под ветер, открыл капот. Время к полудню, но серость такая, будто сумерки. Машина остыла, ветер ледяной. Ольга Ивановна достала сотовый — связи нет. И тут в её сердце впервые стукнул настоящий страх: до деревни не дойти — сердце прихватывает, до трассы километры по грязи. Кабина выстудилась, руки озябли. Она смотрела через мутное стекло на Николая. Он на пронизывающем ветру, без шапки, волосы мокрые, руки в мазуте, дрожат от холода, пальцы сбиты о железо. Но не бросал: снова и снова что-то крутил, продувал, дергал. И тут, милые мои, словно пелена с её глаз спала. Она вдруг увидела не никчёмного мужика, а человека, который не ругается в ответ, а просто делает своё дело. И вспомнила своего покойного мужа Петра: он точно так же чинил заглохший трактор в снежной степи, молча, упрямо, лишь бы довезти её до тепла. Прошёл час, может, больше. И вдруг — чих-пых! Двигатель закашлял, затрясся и загудел. Коля захлопнул капот, тяжело опустился на сиденье. Вытер чёрные дрожащие руки тряпкой. Не глядя на тёщу, включил передачу и хрипло сказал: — Поехали, мам. Не «Ольга Ивановна» — просто «мам». И от этого слова у неё защипало глаза. Она отвернулась к окну, чтобы не видеть слезу на морщинистой щеке. Оставшуюся дорогу ехали молча. Но тишина была уже не тяжёлой, а тёплой. У больницы дождь перешёл в мокрый снег, ступеньки обледенели. Коля выскочил, подал ей руку, бережно придержал под локоть. Она остановилась, задержала его большую грязную ладонь в своей, посмотрела в глаза: — А руки-то у тебя, Коля… золотые. Впервые она увидела не грозу сельсовета, а уставшую мать, которая приняла зятя. Вечером Ольга Ивановна заглянула ко мне. Рассказывала, комкая платок. А глаза у неё светились так, как я лет тридцать не видела. С тех пор её словно подменили. Характер не изменишь, но Колю теперь ждёт горячий ужин, и за зятя она горой. Смотрю и радуюсь.

У Куприна есть рассказ о даме, которая ехала с жестоким и грубым мужем в поезде. Муж уснул и храпел - устал делать ей замечания и одергивать… И дама, разговорилась с молодым офицером - совершенно невинный разговор, о посторонних вещах. О том, как в детстве можно замереть - и время словно замедляется, его течение становится иным, и это - почти вечность… О том, как таинственно и странно сидеть под столом, отъединившись от всего мира, трогать бахрому на скатерти… О странной горечи в груди, когда смотришь на пылающие и гаснущие угли… Такие разговоры они вели и прекрасно понимали друг друга; все эти ощущения, чувства, переживания у них были общие, понятные, одинаковые, и говорили они взахлеб о жизни души под храп и завывания спящего грубого человека, стараясь тихо шептать - чтобы не нарушить его сон. Но он все равно проснулся, перевернулся, что-то злобно бормоча в адрес жены. Молодому офицеру надо было выходить - вот уже его станция. И он вдруг понял, что никогда, никогда он не встретит более близкой и родственной души, с которой так счастливо можно жить, просто - быть вместе… И они, вышли вместе, даже не взяв багаж дамы - в полную неизвестность, но и в полную свободу. Они решились и смогли. Рассказ написан за несколько лет до революции и кровавых событий - будем надеяться, что они успели пожить и порадоваться. Жизнь коротка. То революция, то война, то старость пришла… Но они решились. А многие - не решаются, когда им выпадает огромное счастье - встретить родственную душу. И остаются в вагоне, машут на прощанье и всю жизнь тоскуют и плачут об утраченной любви. Об утраченной возможности любви. Страшно рисковать, страшно оставлять чемоданы с нажитым барахлом, страшно менять жизнь, - это так понятно. Но родственную душу человек встречает всего раз в жизни - если встречает. Не всем это дано. И полное понимание, духовная близость - это и есть истинная любовь. И, наверное, мешкать не надо - поезд едет дальше. Время не ждет. И души не хотят расставаться… И это, просто напоминание о любви и быстротечности жизни - иногда об этом надо напомнить тем, кто никак не может решиться. Анна Кирьянова

В дeтстве я тaк хотeла быть солдaтом, что однaжды, когда мы с пaпой были на рыбaлке, я нaдела себе на голову цинковое вeдро и для верности зaкрепила под подбородком ручкой. Ну, типа я такой вот солдат в крaсивой новой каске. Прaвда, я ни хрена не видела, кроме своих сандaлий, и ведро очeнь неприятно давило на уши, но я все равно была страшно довольна своей выдумкой. И металлически-гулко спросила у папы, закидывающего донки, возьмут ли меня теперь в армию. Папа некоторое время молчал, а потом сказал плохое слово, означающее, что рыбалке пришел конец, и стал стаскивать с меня ведро. Тогда-то я и испытала на себе все тяготы военной жизни: ведро жутко врезалось ручкой мне в подбородок, когда папа тянул его вверх, то натягивалось на голову и сжимало мой глупый детский череп при попытках вытащить ручку. Папа припомнил мне не так давно засунутые в нос вишневые косточки, когда я хотела быть похожей на Муслима Магомаева, и сказал еще одно плохое слово. Тогда он мне грозился отрезать нос, а сейчас — всю голову сразу. Потому что все равно с такой дурной головой, с натугой говорил папа, стараясь разделить нас с ведром, мне нормальной жизни не будет. Мою голову, папину рыбалку и советскую армию спас проезжающий мимо автомобиль с пассатижами в багажнике. Папа разогнул ими одно крепление ведерной ручки и освободил своего дурацкого отпрыска. А потом долго ржал. А вечером рассказал об этом случае дяденьке, который мне тогда жутко нравился. И, наверное, именно поэтому у нас с тем дяденькой так любви и не вышло. С возрастом моя тяга к металлическим предметам не уменьшилась, а мозгов не прибавилось. Уж не помню, когда там в школе делают первую флюорографию, но предполагается, что голова уже должна быть и даже иногда работать. Тогда я еще не знала о существовании гинекологов, поэтому флюорографии боялась страшно, просто жутко. И поэтому соображала еще хуже, чем обычно. Зайдя в кабинет на негнущихся ножках, я увидела ужасного вида конструкцию, состоящую из двух панелей выше меня ростом, между которыми натянута какая-то ржавая унитазная цепь. Типа, входить между панелями запрещено, пока врач цепь не снимет. Ну конечно, а то набегут без спросу, наделают себе снимков и убегут… Короче, впустила меня тетенька-врач наконец-то внутрь шайтан-агрегата, рассказала, к чему каким местом и как сильно прижиматься надо, и свалила в другую комнату. А я одна, мне холодно и страшно. И вдруг — чу! Голос свыше: — Цепочку в рот возьмите! Я решила не сопротивляться Голосу и покорно взяла в рот эту жуткую цепь, которую неизвестно, сколько до меня народу брало в то же место. Цепь была очень невкусная и очень холодная. Наверное, она служит каким-то передатчиком рентгеновских волн — подумала я, одновременно пытаясь сообразить, надо ли брать в рот всю цепь целиком или можно ограничиться небольшим ее фрагментом. Догадавшись, что раз цепь ржавая вся, то совершенно очевидно, что придется заталкивать ее в себя до самого колечка, я добросовестно запихала ее за щеку. Минут через 15, когда тетенька-врач снова смогла говорить, она мне объяснила, что вообще-то имела в виду серебряную цепочку с кулоном, висящую у меня на шее, но и так тоже неплохо получилось. И сказала, что белой завистью завидует тому гинекологу, к которому я приду на свой первый осмотр. Когда я все это рассказала папе, он ответил, что еще после вишневых косточек понял, что жить мне будет сложно, но интересно и нескучно. И хотя я вот уже несколько лет как перестала надевать на голову и брать в рот неподходящие предметы, пожаловаться на однообразие в своей жизни я и правда не могу. Чего и вам желаю. Автор: Светлана Котелкова

Мать стаи В морозный день бабка Анна пошла за хворостом за овраг. На поваленном бревне лежала огромная волчица — худая до провалившихся боков. Под ней жались два крошечных щенка, третий лежал поодаль, уже почти неотличимый от ледяной коры. Волчица не рычала, не скалилась. В её глазах была только мольба истощённой матери. Анна бросилась домой, принесла дедов тулуп, тёплый бульон, хлеб и мясо. Она стала тайком кормить волчью семью. Для неё это было искуплением. Её покойный муж Иван когда-то убил волчицу, а слепых щенков оставил в сугробе. Анна тогда кричала на него, но было поздно. Много лет ей снился писк замерзающих детёнышей. Позже, разбирая сундук, она нашла Иванову тетрадь. Оказалось, он вернулся в лес и выходил одного выжившего волчонка, тайком носил ему мясо. «Если этот волк вырастет, — писал Иван, — может, однажды кто-то из них вспомнит не ружьё, а руку». Весной тайну раскрыл охотник Фёдор Климов. Когда ему было десять, отец ушёл в лес и не вернулся. Фёдор вырос с мыслью, что волки убили отца. Он пригрозил Анне: «Это мой капкан и моя добыча». На следующий день один волчонок исчез. Анна увидела у Фёдора мешок с тихим скулёжом. Ночью Серая (так Анна звала волчицу) пришла к её порогу с одним щенком. Они ушли в лес. Там были разложены капканы. Один щенок был мёртв, второй застрял между корней. Анна стала его вытаскивать. За спиной щёлкнул курок. Фёдор стоял с ружьём. Анна встала между ним и Серой. Волчица прыгнула первой. Выстрел грохнул, она упала, но Фёдор отшатнулся и наступил в собственный капкан. Анна разжала железо и помогла ему. Позже в архиве нашли документы: отца Фёдора убили браконьеры. Полвека войны с теми, кто был ни при чём. Фёдор принёс мешок капканов к Анниному забору. Серая выжила, а весной ушла в лес. Летом в деревне случился пожар. Серая выла на опушке так протяжно, что люди проснулись и успели вынести из горящего дома женщину с ребёнком. С тех пор даже самые упрямые перестали креститься при волчьем вое. Через год Анна слегла. Однажды ночью она увидела за окном Серую, а рядом взрослого волка — того самого спасённого щенка. За ними в темноте стояла вся стая. Утром Анна не проснулась. На похоронах из леса донёсся долгий печальный вой. Годы спустя дом бабки Анны хотели снести. Когда приехал трактор, на опушке появились шесть волков. Они стояли полукругом и молча смотрели на дом. Тракторист развернулся и уехал. Так повторялось несколько раз. Дом оставили в покое. Он стоит до сих пор, покосившийся, но не мёртвый. Зимой от крыльца к рябине, где похоронены Анна и маленький волчонок, ведут волчьи следы. Для людей она была одинокой старухой, а для волков навсегда осталась матерью стаи.

НЕ СМОГЛА ТЕРПЕТЬ Пришла ко мне как-то наша Клавдия. Зашла тихо, дверь скрипучую притворила. Смотрю — и не узнаю. Была баба справная, румяная, голос звонкий. А тут стоит тень. Пальто тонкое, галоши стоптанные. Села на табуретку, руки на коленях сложила, смотрит виновато. Налила я ей чаю, пряники пододвинула. Она пряник в руках подержала и обратно положила: «Потом, Семёновна. А то Иван заметит, что аппетита нет, скажет, продукты зря перевожу». У меня аж дыхание перехватило. Клавдия у нас хлебосольная, в крепком доме жила. Дочка Маринка замуж вышла, зятя в дом привела, внуки пошли — Ванька да Даша. Тесновато стало. Клавдия вздыхала: молодым простор нужен, не мешаться бы. Тут Иван из Ольховки, вдовец, давно вокруг неё ходил. Сватался, уговаривал: переезжай, дом пустой, вдвоём веселее. Сдалась Клавдия, решила — судьба. Иван мужик непьющий, двор чистый. Казалось бы, живи да радуйся. Да только оказался он скупым до жути. Сперва Клавдия думала — по хозяйственности. Лишнее полено в печь не кидать, заварку три раза заливать. А потом каждый грамм сахара высчитывать стал, хлеб велел резать так, чтоб насквозь светился. Мыло смыливаешь быстро, воду зря таскаешь, половицы шоркаешь. Клавдия каждую копейку отчитывала, внукам шоколадку купила — три дня не разговаривал. Сидит она у меня, чашку обхватила и шепчет: «Семёновна, я себя не женой чувствую, а приживалкой вороватой. А внуков люблю… Они перестали приезжать, Ивана боятся, говорит — громко смеются, дом разоряют». Для неё это горше обиды было. Она ради них из дома ушла, думала, счастье строит, а сама в клетку ледяную попала. Соседка Нина как-то видела, как Клавдия в ледяной воде бельё стирает — дров для нагрева Иван пожалел. Отобрала таз: «Ты не бездомная собака, у тебя свой дом есть! Что перед куркулем на цыпочках ходишь?» Слова эти зерном упали. А проросли они, когда Маринка в Ольховку прибежала. Ноябрь, ветер, снег с дождём. Зашла в избу — холодрыга, изо рта пар. Клавдия в двух кофтах при тусклой лампочке сидит. Маринка как увидела, обняла: «Мамочка, зачем ты так? Дети без тебя плачут. Бабушка нужна живая, а не вот эта каторга. Пошли домой». Клавдия слушала, и словно пелена спала. Посмотрела на полутемный дом, на заварку бледную, на Ивана, что в окно ворчал, что снег в сени нанесли. И легко стало. Камень с груди упал. Скандала не было. Дождалась, пока Иван к соседу уйдёт трактор чинить. Достала старую сумку, покидала кофты, юбку, шаль. Много ли надо? Положила на стол ключ и записку: «Иван, спасибо за приют. Только нам не по пути. Я домой». Вышла в слякотный ноябрь. Три километра по грязи, а ей жарко. Каждый шаг, говорила, как по весенней траве. Вошла в Заречье, а Маринка уже в окно увидела, выскочила без телогрейки. Ванька с Дашкой следом бегут: «Бабуля приехала!». Зашла в дом — тепло, пахнет щами. Села на свою скамью у печки, прислонилась, заплакала. Только не горькими слезами, а светлыми — слезами возвращения. Иван до сих пор один живёт, всё копит, всё экономит. Наверное, ему так спокойнее. Но без тепла любой дом — просто стылые бревна. А Клавдия сейчас цветёт, пироги по выходным печёт, смеётся звонко. Вот и думай, что важнее: удобство показное или когда тебя ждут в доме, где не считают куски сахара в чае. А вы как считаете, милые мои?