СРОЧНОЕ ОБРАЩЕНИЕ К ПОДПИСЧИКАМ
Друзья, нужна ваша помощь!
На почту рубрики «Вопросы священнику» журнала «Фома» часто пишут люди в кризисной ситуации, но сегодня исключительный случай. Только что получили письмо человека, который думает о катастрофическом поступке (скриншот письма на картинках к этому посту).
!!! При этом он не захотел оставить свои контакты (отправил письмо через анонимную форму на сайте), и наши священники не могут срочно поговорить с ним, как всегда это делают в подобных случаях.
Мы пишем этот пост с надеждой, что обратившийся увидит его и услышит наш призыв:
Пожалуйста, напишите нам снова на vopros@foma.ru или в личные сообщения и оставьте свои контакты. Не оставайтесь наедине со своими мыслями и чувствами! Есть те, кто вас выслушает, подскажет, как прожить этот трудный момент, проживет его вместе с вами.
ДОРОГИЕ ПОДПИСЧИКИ, нам нужна ваша поддержка, чтобы увеличить вероятность, что человек увидит этот пост.
И если есть возможность, НАПИШИТЕ этому человеку несколько слов в комментариях. Даже если он не захочет нам вновь написать — пусть увидит, сколько людей его поддерживают в эти тяжелые минуты.
Несколько лет назад, когда я только что сдал последние экзамены на заочном секторе духовной семинарии, случилось мне прогуливаться, освобождаясь от экзаменационного стресса, по территории одного московского монастыря. На аллее, благоухающей многочисленными кустами роз всех цветов радуги, мне повстречался молодой хорошо одетый мужчина с очень грустными, почти как у бладхаунда, глазами. Он остановил меня и попросил поговорить с ним. Я попытался его отправить к кому-либо из местных иеромонахов, но мужчина стал убеждать меня, что Бог послал ему именно мою персону, после чего я уступил, не очень представляя, чем могу помочь.
Мужчину звали Петром, был он коренным москвичом и программистом по профессии. В семье что-то не складывалось в последнее время, дочь была уже взрослой и самостоятельной, а поиски альтернативы на стороне привели к серьёзным долгам и унынию на грани отчаяния. Пётр решил уйти в монастырь.
Я к тому времени уже прожил в монастыре около десяти лет, повидал много разных людей с похожими и непохожими историями и понимал всю несостоятельность бегства из мира по мотивам Петра. Пришлось рассказывать ему всю, без утайки, свою историю, ни в чём не убеждая и не разубеждая его, лишь подчёркивая необходимость осознания своего призвания на путь монашества, если это призвание, а не страусиная попытка зарыть голову в песок и не видеть того, что никуда из жизни не ушло.
Получилось так, что я хотел Петра направить на исповедь к священнику, а в результате сам ему исповедался в своей дохристианской не сильно нравственной жизни, чем привёл его в состояние глубокой задумчивости. Но собачьей грусти у него уже не было.
Мы беседовали, сидя на монастырской скамеечке, часа три, после чего обменялись контактами и разошлись из монастыря каждый в свою сторону. Потом мы переписывались, созванивались, иногда встречались при случае. Я узнал, что с семьей у него все наладилось. Более того, именно она стала для него тем «монастырем», где можно найти успокоение от житейских неурядиц, найти счастье быть там, где нужно, и с тем, с кем нужно. Счастье быть на своем месте.
…Мы, кажется, умеем благодарить Бога, за то что в трудный момент он посылает нам нужного человека. Но как важно благодарить Его также за возможность самому хоть раз стать для кого-то таким нужным человеком.
Спасибо, Господи, что наши пути с Петром пересеклись. И пусть у него все будет хорошо.
💬 Иеродиакон АНТОНИЙ (Давидюк)
Бабушка не переставала молиться даже прикованная к постели. Как-то сказала: «Я просыпаюсь рано утром — все спят, а я Богу молюсь. Вот видишь, у ребят наладилось все — Господь услышал. Слава Богу! Бог милостив». И плакала. А до болезни…
До болезни каждый день дом просыпался под грохот бабушкиных дел. С четырех утра она была уже на ногах и пеклась и в прямом, и в переносном смысле о благе своей семьи. Мы, внуки, заставали бабушку за выпечкой блинов. Это была ее, как сейчас бы сказали, «визитная карточка» — до сих пор, хоть мы и учились у бабушки, никто не может повторить их. И они так и остались для всех той памятью о дорогом человеке, которая еще и возвращает всех в детство… А потом начинался день, полный забот и переживаний. Хозяйство, дом, огород, живность — вся эта круговерть составляла бабушкин день. Как она все успевала? Это же не дела ею запланированные и бумажные, которые могут подождать, а «живые» заботы о живом. Но бабушка никогда не роптала.
Она часто садилась у окна и вглядывалась во двор: она живо откликалась на наши «ба, смотри, как мы можем!» — наблюдала за нами и…постоянно думала свою «думу»… Иногда вечерами, вглядываясь вдаль — в очертания города, она грустила о своих ребятах, что работали далеко. Как они? Что с ними? В век телефонов — редкие звонки… А открывая глаза утром и вечерами засыпая, мы тихонько слышали: «иже еси на Небесех», «даждь», «чаю воскресение», «в руце твои предаю»… Непонятный язык… Еще неизвестный тогда нам до конца, но благодаря бабушке вошедший в нашу жизнь.
Первое осознанное причастие — это бабушка ведет в храм. Обитель большая — монастырь со строгим уставом, но почему-то там и именно тогда было так легко, прямо танцевалось и ликовалось под праздничные перезвоны колоколов. А бабушка расцветала, подводя нас к иконам, на благословение к священникам.
Бабушка приводила нас на службу рано, и все часы литургии по монастырскому уставу мы стояли молились и помогали у подсвечников. Трехдневный пост, вычитывание Правила ко Святому Причастию, исповедь — бабушка следила за соблюдением всего этого в нашем духовном воспитании неукоснительно.
И вот мы, нарядные и исповедовавшиеся, — у Чаши. А какой вкусный компот на запивку! Все это — переживания маленьких «паломников». Уставшие, но довольные от тогда еще неосознанной радости и чистоты внутри, мы получали заветные просфоры от бабушки и шли домой. И именно тогда верилось, как никогда сейчас, что люди вокруг — самые добрые, что все — во Христе братья и сестры, что солнышко сегодня светит ярче и нам, что мы теперь горы свернем с благословением настоятеля.
Жизнь идет. Мы взрослеем. Бабушки уже нет. Но жива та вера, огонек которой она заложила в нас. И все так же хочется иногда крикнуть: ба, смотри! — и ждать, ждать ее ласкового ответа.
Как-то разговорился с большим начальником полиции, прихожанином нашего Покровского собора в Камышлове. И он поделился, как трудно ему давалась борьба с одним грехом, пока один случай не подсказал действительно работающий метод: «Я мат не то, что за грех не считал, даже думал, что так убедительнее свои мысли до других доносишь. Долго не мог от этой привычки выражаться избавиться. Пока не стал просить Бога, чтобы Он меня от этой грязи очистил. Причастишься, и просишь у Бога помощи исправиться. И Господь показал мне, как можно прекрасно без мата обходиться.
Как-то раз выхожу после вечерней службы из храма, колокола звонят. В это время какой-то пьяный мужик в церковную ограду зашел, навстречу люди со службы идут, радостные, счастливые. А он на них с руганью, что, мол, в колокола звоните, шумите, в выходной день отдыхать мешаете, телевизор спокойно посмотреть не даете!
Я к нему подхожу, думаю, как же я с ним вежливо разговаривать буду, когда он руками машет и последними словами в наш адрес ругается? Помолился про себя, чтобы Господь научил. А потом неожиданно для себя все ему спокойно и доброжелательно разъяснил. Сам не понял, как это у меня получилось. Только в конце он извинился, сказал, что погорячился, что сам православный, ничего против Церкви не имеет и по праздникам в храм приходит. А я после этой истории про матерную ругань забыл. Как отрезало».
💬 Диакон Дионисий Ахалашвили
ПОСЛЕДНЕЕ ПРОСТИ
Теперь, когда кончаю жить,
Смелее мысль моя.
Всегда, всегда благодарить
В молитве буду я
Тебя, Господь, — ведь жизнь прошла
Вся под Твоей рукой,
И я любила, как могла,
Наградой был покой.
Но не покой искала я —
Запала в сердце мне
Святая проповедь Твоя,
Распятый на Кресте.
Я с детских лет Тебя звала,
Спасителю благой.
Креста как радости ждала,
В тюрьме жила Тобой.
Здоровья, силы много дал —
Все возвратила их,
И Ты Твое как дар принял, —
Конец мой будет тих.
За все, Господь, благодарю:
Крест и Твоя Любовь
Всегда светили в грудь мою,
Бери всю жизнь, всю кровь.
Уж недалеко, в смертный час
Ты Ангела пошли:
Мне будет жутко — чтоб он спас,
Закрыл глаза мои.
В последний миг борьбы земной
Сомненья, муки, страсть
Сбегутся мрачною толпой,
Свою почуя власть.
Но не давай победы им
И дух мой защити,
Тоской смертельною томим, —
Прости меня, прости.
Страданьем много я жила,
Любовь Твою склони.
Я не припомню в мире зла;
Когда умру, прими.
Татьяна Гримблит
1931
Сегодня, 23 сентября, Церковь чтит память новомученицы Татианы Гримблит.
Татьяна Гримблит родилась 1 декабря 1903 года в Томске. По окончании местной гимназии в 1920 году она поступила работать воспитательницей в детскую колонию «Ключи».
После Гражданской войны и начала массовых репрессий почти все зарабатываемые средства, а также то, что ей удавалось собирать в храмах Томска, Татьяна Гримблит меняла на продукты и вещи, передавая их заключенным в местную тюрьму.
В дальнейшем она стала медсестрой, чтобы помогать страждущим. В свободное время писала стихи.
За активную помощь духовенству, заключенным и репрессированным новомученица неоднократно подвергалась арестам и репрессиям. Последний раз ее арестовали 6 сентября 1937 года по обвинению в «антисоветской деятельности».
22 сентября 1937 года Татьяну приговорили к расстрелу, а 23 сентября расстреляли и похоронили в безвестной общей могиле на Бутовском полигоне.
Татьяна Гримблит причислена к лику новомучеников решением Священного Синода Русской Православной Церкви 17 июля 2002 года.
Наверное, самая узнаваемая деталь Владимирской иконы Божией Матери — это чуть вывернутая ножка Богомладенца. Христос так крепко прижимается к Матери, что видна подошва Его левой стопы. Она делает образ удивительно живым. Взгляд невольно цепляется за нее, и ты вдруг очень отчетливо понимаешь, что Бог действительно был ребенком. У Него были маленькие ножки, которыми Он учился ходить. Маленькие ручки, которыми он обнимал Маму. Это очень сильное ощущение и сильное же свидетельство реальности Боговоплощения.
Еще один трогательный штрих — задумчиво-печальный взгляд Богоматери. Христос обнимает Ее, глядит на Нее уверенно, даже ободряюще. Но сама Богородица смотрит куда-то мимо, одновременно и вглубь себя, и в пространство вечности. Она знает будущее, которое Ей предсказал старец Симеон, осознает, что, как бы крепко Она ни обнимала сейчас Сына, грубые руки римских воинов разорвут эти объятия и пригвоздят Его ко Кресту. В этом взгляде одновременно любовь и предчувствие разлуки.
Во Владимирской почти нет торжественности, царственной неподвижности, властности. Зато есть любовь, нежность, кротость, беззащитность и одновременно мужественная готовность следовать воле Божией, какой бы тяжелой она не казалась. Возможно, поэтому она производит такое сильное впечатление уже почти тысячу лет.
💬 Священник Евгений МУРЗИН
Это не ИИ, мы проверяли.
📸 Это фото сделано с неизвестного прижизненного портрета преподобного Серафима Саровского. Кто нарисовал портрет, неизвестно, кто снял фотографию — тоже. Известно только, что перед нами отпечаток на соленой бумаге, датируемый второй третью XIX века, предположительно 1839 годом.
Это изображение мы нашли на сайте проекта «История России в фотографиях» — это собрание фотоснимков, сделанных на территории России в течение почти полутора веков: с 1840 по 1999 год. В него входят фотографии на разные темы из музейных архивов и личных коллекций.
Случай вспомнился из юности. Я заканчивал колледж культуры в начале девяностых, еще до прихода к вере и к Богу. И очень много ругался матом тогда. А в общежитие к нам пришла работать новый комендант, милая интеллигентная женщина, разительно отличающаяся в этом смысле от всех своих предшественников.
И вот, вышли мы с друзьями на лестничную клетку покурить. Стоим, общаемся. И не ругаемся матом, а — разговариваем на нем. Не заметили, как снизу по лестнице поднималась наша новая комендантша. Когда увидели, конечно, материться перестали. Но она успела услышать достаточно.
До сих пор помню, как она подошла ко мне, худенькая, в очках, уже немолодая. Посмотрела мне в глаза с таким лицом, будто у нее острая зубная боль. И говорит: «Саша, вы такой красивый, такой умный и добрый юноша. Зачем вы так страшно пачкаете свой замечательный язык? Я ведь знаю, как хорошо и тонко вы умеете вести беседу. Для чего вам эта грязь? Вы ведь совсем не такой». Я стоял, и не знал что ей ответить. Так и промолчал, глупо улыбаясь.
Это был первый в моей жизни случай, когда в ответ на претензию по поводу матерщины я не отмахнулся, не ответил агрессивно или остроумно, а просто молчал и понимал, что разумного ответа у меня нет. Возможно, потому, что это также был и первый случай, когда меня не пытались грубо заткнуть или одернуть в подобной ситуации. А говорили с любовью и заботой именно — обо мне, о том, что моя ругань меня же самого пачкает. Это было очень неожиданно и действенно.
Не скажу, что я после этого в одночасье бросил материться. Но запомнил этот случай на всю жизнь.
Александр Ткаченко
СРОЧНОЕ ОБРАЩЕНИЕ К ПОДПИСЧИКАМ
Друзья, нужна ваша помощь!
На почту рубрики «Вопросы священнику» журнала «Фома» часто пишут люди в кризисной ситуации, но сегодня исключительный случай. Только что получили письмо человека, который думает о катастрофическом поступке (скриншот письма на картинках к этому посту).
!!! При этом он не захотел оставить свои контакты (отправил письмо через анонимную форму на сайте), и наши священники не могут срочно поговорить с ним, как всегда это делают в подобных случаях.
Мы пишем этот пост с надеждой, что обратившийся увидит его и услышит наш призыв:
Пожалуйста, напишите нам снова на vopros@foma.ru или в личные сообщения и оставьте свои контакты. Не оставайтесь наедине со своими мыслями и чувствами! Есть те, кто вас выслушает, подскажет, как прожить этот трудный момент, проживет его вместе с вами.
ДОРОГИЕ ПОДПИСЧИКИ, нам нужна ваша поддержка, чтобы увеличить вероятность, что человек увидит этот пост.
И если есть возможность, НАПИШИТЕ этому человеку несколько слов в комментариях. Даже если он не захочет нам вновь написать — пусть увидит, сколько людей его поддерживают в эти тяжелые минуты.
Несколько лет назад, когда я только что сдал последние экзамены на заочном секторе духовной семинарии, случилось мне прогуливаться, освобождаясь от экзаменационного стресса, по территории одного московского монастыря. На аллее, благоухающей многочисленными кустами роз всех цветов радуги, мне повстречался молодой хорошо одетый мужчина с очень грустными, почти как у бладхаунда, глазами. Он остановил меня и попросил поговорить с ним. Я попытался его отправить к кому-либо из местных иеромонахов, но мужчина стал убеждать меня, что Бог послал ему именно мою персону, после чего я уступил, не очень представляя, чем могу помочь.
Мужчину звали Петром, был он коренным москвичом и программистом по профессии. В семье что-то не складывалось в последнее время, дочь была уже взрослой и самостоятельной, а поиски альтернативы на стороне привели к серьёзным долгам и унынию на грани отчаяния. Пётр решил уйти в монастырь.
Я к тому времени уже прожил в монастыре около десяти лет, повидал много разных людей с похожими и непохожими историями и понимал всю несостоятельность бегства из мира по мотивам Петра. Пришлось рассказывать ему всю, без утайки, свою историю, ни в чём не убеждая и не разубеждая его, лишь подчёркивая необходимость осознания своего призвания на путь монашества, если это призвание, а не страусиная попытка зарыть голову в песок и не видеть того, что никуда из жизни не ушло.
Получилось так, что я хотел Петра направить на исповедь к священнику, а в результате сам ему исповедался в своей дохристианской не сильно нравственной жизни, чем привёл его в состояние глубокой задумчивости. Но собачьей грусти у него уже не было.
Мы беседовали, сидя на монастырской скамеечке, часа три, после чего обменялись контактами и разошлись из монастыря каждый в свою сторону. Потом мы переписывались, созванивались, иногда встречались при случае. Я узнал, что с семьей у него все наладилось. Более того, именно она стала для него тем «монастырем», где можно найти успокоение от житейских неурядиц, найти счастье быть там, где нужно, и с тем, с кем нужно. Счастье быть на своем месте.
…Мы, кажется, умеем благодарить Бога, за то что в трудный момент он посылает нам нужного человека. Но как важно благодарить Его также за возможность самому хоть раз стать для кого-то таким нужным человеком.
Спасибо, Господи, что наши пути с Петром пересеклись. И пусть у него все будет хорошо.
💬 Иеродиакон АНТОНИЙ (Давидюк)
Бабушка не переставала молиться даже прикованная к постели. Как-то сказала: «Я просыпаюсь рано утром — все спят, а я Богу молюсь. Вот видишь, у ребят наладилось все — Господь услышал. Слава Богу! Бог милостив». И плакала. А до болезни…
До болезни каждый день дом просыпался под грохот бабушкиных дел. С четырех утра она была уже на ногах и пеклась и в прямом, и в переносном смысле о благе своей семьи. Мы, внуки, заставали бабушку за выпечкой блинов. Это была ее, как сейчас бы сказали, «визитная карточка» — до сих пор, хоть мы и учились у бабушки, никто не может повторить их. И они так и остались для всех той памятью о дорогом человеке, которая еще и возвращает всех в детство… А потом начинался день, полный забот и переживаний. Хозяйство, дом, огород, живность — вся эта круговерть составляла бабушкин день. Как она все успевала? Это же не дела ею запланированные и бумажные, которые могут подождать, а «живые» заботы о живом. Но бабушка никогда не роптала.
Она часто садилась у окна и вглядывалась во двор: она живо откликалась на наши «ба, смотри, как мы можем!» — наблюдала за нами и…постоянно думала свою «думу»… Иногда вечерами, вглядываясь вдаль — в очертания города, она грустила о своих ребятах, что работали далеко. Как они? Что с ними? В век телефонов — редкие звонки… А открывая глаза утром и вечерами засыпая, мы тихонько слышали: «иже еси на Небесех», «даждь», «чаю воскресение», «в руце твои предаю»… Непонятный язык… Еще неизвестный тогда нам до конца, но благодаря бабушке вошедший в нашу жизнь.
Первое осознанное причастие — это бабушка ведет в храм. Обитель большая — монастырь со строгим уставом, но почему-то там и именно тогда было так легко, прямо танцевалось и ликовалось под праздничные перезвоны колоколов. А бабушка расцветала, подводя нас к иконам, на благословение к священникам.
Бабушка приводила нас на службу рано, и все часы литургии по монастырскому уставу мы стояли молились и помогали у подсвечников. Трехдневный пост, вычитывание Правила ко Святому Причастию, исповедь — бабушка следила за соблюдением всего этого в нашем духовном воспитании неукоснительно.
И вот мы, нарядные и исповедовавшиеся, — у Чаши. А какой вкусный компот на запивку! Все это — переживания маленьких «паломников». Уставшие, но довольные от тогда еще неосознанной радости и чистоты внутри, мы получали заветные просфоры от бабушки и шли домой. И именно тогда верилось, как никогда сейчас, что люди вокруг — самые добрые, что все — во Христе братья и сестры, что солнышко сегодня светит ярче и нам, что мы теперь горы свернем с благословением настоятеля.
Жизнь идет. Мы взрослеем. Бабушки уже нет. Но жива та вера, огонек которой она заложила в нас. И все так же хочется иногда крикнуть: ба, смотри! — и ждать, ждать ее ласкового ответа.
Как-то разговорился с большим начальником полиции, прихожанином нашего Покровского собора в Камышлове. И он поделился, как трудно ему давалась борьба с одним грехом, пока один случай не подсказал действительно работающий метод: «Я мат не то, что за грех не считал, даже думал, что так убедительнее свои мысли до других доносишь. Долго не мог от этой привычки выражаться избавиться. Пока не стал просить Бога, чтобы Он меня от этой грязи очистил. Причастишься, и просишь у Бога помощи исправиться. И Господь показал мне, как можно прекрасно без мата обходиться.
Как-то раз выхожу после вечерней службы из храма, колокола звонят. В это время какой-то пьяный мужик в церковную ограду зашел, навстречу люди со службы идут, радостные, счастливые. А он на них с руганью, что, мол, в колокола звоните, шумите, в выходной день отдыхать мешаете, телевизор спокойно посмотреть не даете!
Я к нему подхожу, думаю, как же я с ним вежливо разговаривать буду, когда он руками машет и последними словами в наш адрес ругается? Помолился про себя, чтобы Господь научил. А потом неожиданно для себя все ему спокойно и доброжелательно разъяснил. Сам не понял, как это у меня получилось. Только в конце он извинился, сказал, что погорячился, что сам православный, ничего против Церкви не имеет и по праздникам в храм приходит. А я после этой истории про матерную ругань забыл. Как отрезало».
💬 Диакон Дионисий Ахалашвили
ПОСЛЕДНЕЕ ПРОСТИ
Теперь, когда кончаю жить,
Смелее мысль моя.
Всегда, всегда благодарить
В молитве буду я
Тебя, Господь, — ведь жизнь прошла
Вся под Твоей рукой,
И я любила, как могла,
Наградой был покой.
Но не покой искала я —
Запала в сердце мне
Святая проповедь Твоя,
Распятый на Кресте.
Я с детских лет Тебя звала,
Спасителю благой.
Креста как радости ждала,
В тюрьме жила Тобой.
Здоровья, силы много дал —
Все возвратила их,
И Ты Твое как дар принял, —
Конец мой будет тих.
За все, Господь, благодарю:
Крест и Твоя Любовь
Всегда светили в грудь мою,
Бери всю жизнь, всю кровь.
Уж недалеко, в смертный час
Ты Ангела пошли:
Мне будет жутко — чтоб он спас,
Закрыл глаза мои.
В последний миг борьбы земной
Сомненья, муки, страсть
Сбегутся мрачною толпой,
Свою почуя власть.
Но не давай победы им
И дух мой защити,
Тоской смертельною томим, —
Прости меня, прости.
Страданьем много я жила,
Любовь Твою склони.
Я не припомню в мире зла;
Когда умру, прими.
Татьяна Гримблит
1931
Сегодня, 23 сентября, Церковь чтит память новомученицы Татианы Гримблит.
Татьяна Гримблит родилась 1 декабря 1903 года в Томске. По окончании местной гимназии в 1920 году она поступила работать воспитательницей в детскую колонию «Ключи».
После Гражданской войны и начала массовых репрессий почти все зарабатываемые средства, а также то, что ей удавалось собирать в храмах Томска, Татьяна Гримблит меняла на продукты и вещи, передавая их заключенным в местную тюрьму.
В дальнейшем она стала медсестрой, чтобы помогать страждущим. В свободное время писала стихи.
За активную помощь духовенству, заключенным и репрессированным новомученица неоднократно подвергалась арестам и репрессиям. Последний раз ее арестовали 6 сентября 1937 года по обвинению в «антисоветской деятельности».
22 сентября 1937 года Татьяну приговорили к расстрелу, а 23 сентября расстреляли и похоронили в безвестной общей могиле на Бутовском полигоне.
Татьяна Гримблит причислена к лику новомучеников решением Священного Синода Русской Православной Церкви 17 июля 2002 года.
Наверное, самая узнаваемая деталь Владимирской иконы Божией Матери — это чуть вывернутая ножка Богомладенца. Христос так крепко прижимается к Матери, что видна подошва Его левой стопы. Она делает образ удивительно живым. Взгляд невольно цепляется за нее, и ты вдруг очень отчетливо понимаешь, что Бог действительно был ребенком. У Него были маленькие ножки, которыми Он учился ходить. Маленькие ручки, которыми он обнимал Маму. Это очень сильное ощущение и сильное же свидетельство реальности Боговоплощения.
Еще один трогательный штрих — задумчиво-печальный взгляд Богоматери. Христос обнимает Ее, глядит на Нее уверенно, даже ободряюще. Но сама Богородица смотрит куда-то мимо, одновременно и вглубь себя, и в пространство вечности. Она знает будущее, которое Ей предсказал старец Симеон, осознает, что, как бы крепко Она ни обнимала сейчас Сына, грубые руки римских воинов разорвут эти объятия и пригвоздят Его ко Кресту. В этом взгляде одновременно любовь и предчувствие разлуки.
Во Владимирской почти нет торжественности, царственной неподвижности, властности. Зато есть любовь, нежность, кротость, беззащитность и одновременно мужественная готовность следовать воле Божией, какой бы тяжелой она не казалась. Возможно, поэтому она производит такое сильное впечатление уже почти тысячу лет.
💬 Священник Евгений МУРЗИН
Это не ИИ, мы проверяли.
📸 Это фото сделано с неизвестного прижизненного портрета преподобного Серафима Саровского. Кто нарисовал портрет, неизвестно, кто снял фотографию — тоже. Известно только, что перед нами отпечаток на соленой бумаге, датируемый второй третью XIX века, предположительно 1839 годом.
Это изображение мы нашли на сайте проекта «История России в фотографиях» — это собрание фотоснимков, сделанных на территории России в течение почти полутора веков: с 1840 по 1999 год. В него входят фотографии на разные темы из музейных архивов и личных коллекций.
Случай вспомнился из юности. Я заканчивал колледж культуры в начале девяностых, еще до прихода к вере и к Богу. И очень много ругался матом тогда. А в общежитие к нам пришла работать новый комендант, милая интеллигентная женщина, разительно отличающаяся в этом смысле от всех своих предшественников.
И вот, вышли мы с друзьями на лестничную клетку покурить. Стоим, общаемся. И не ругаемся матом, а — разговариваем на нем. Не заметили, как снизу по лестнице поднималась наша новая комендантша. Когда увидели, конечно, материться перестали. Но она успела услышать достаточно.
До сих пор помню, как она подошла ко мне, худенькая, в очках, уже немолодая. Посмотрела мне в глаза с таким лицом, будто у нее острая зубная боль. И говорит: «Саша, вы такой красивый, такой умный и добрый юноша. Зачем вы так страшно пачкаете свой замечательный язык? Я ведь знаю, как хорошо и тонко вы умеете вести беседу. Для чего вам эта грязь? Вы ведь совсем не такой». Я стоял, и не знал что ей ответить. Так и промолчал, глупо улыбаясь.
Это был первый в моей жизни случай, когда в ответ на претензию по поводу матерщины я не отмахнулся, не ответил агрессивно или остроумно, а просто молчал и понимал, что разумного ответа у меня нет. Возможно, потому, что это также был и первый случай, когда меня не пытались грубо заткнуть или одернуть в подобной ситуации. А говорили с любовью и заботой именно — обо мне, о том, что моя ругань меня же самого пачкает. Это было очень неожиданно и действенно.
Не скажу, что я после этого в одночасье бросил материться. Но запомнил этот случай на всю жизнь.
Александр Ткаченко