Аналитика каналаMaxМистические рассказы из жизни

О том, что мать умерла, Костя узнал из опеки. Ему позвонили и сообщили, что остался мальчик шести лет, Артём, его брат, получается. – Иных родственников нет, – сообщила деловым тоном сотрудница опеки. – Так что решайте: будете оформлять опеку или мы его в детский дом определим. Костя молчал и не знал, что сказать. И тогда женщина добавила: – Вы можете приехать и познакомиться, а там видно будет. Не обязательно сразу решать. – Когда? – спросил Костя. – Чем скорее, тем лучше. Он положил трубку и долго не мог даже пошевелиться. Пытался понять, что он чувствует. Не чувствовал Костя ничего. Вечером он сказал Лене, стоя в дверях кухни: – Мать умерла. Лена обернулась от плиты, где что-то тушилось. Лицо у неё сделалось такое, будто она не расслышала. – Какая мать? – Моя. – Ты же говорил, что у тебя нет матери? – Ну, кто-то же меня родил, – ответил Костя. – Там мальчик остался. Шесть лет. Брат, получается. Лена изменилась в лице. – Какой брат? – Я не знал про него. Говорят, мой брат. Сына она себе родила. Ещё одного. Ужинали они молча. Лена смотрела в тарелку и не поднимала глаз, и Костя понимал, что она уже что-то там себе решила, но не понимал что. У неё была эта способность – решать быстро и тихо, а потом объявлять. *** Мать он не видел с двенадцати лет. Помнил её плохо, будто сквозь мокрое стекло: больше голос и духи, которыми она пользовалась, тяжёлые и сладкие, а вот черты лица растворялись и ускользали. Помнил, как она привезла его на лето к тётке по отцу, Вере Ивановне. Тётка была не злая, просто усталая. У неё был муж, дядя Гриша, который работал трактористом и по вечерам смотрел телевизор, и двое своих детей, старше Кости. Дом был маленький, трёхкомнатный, и Косте поставили раскладушку в проходной комнате, у окна, и он по ночам слышал, как тётка с дядей Гришей разговаривают на кухне вполголоса. Мать приезжала дважды. В первый раз – в конце июля, привезла сетку с яблоками, которые наполнили своим ароматом весь дом. Она сидела на краю раскладушки, гладила его по голове и говорила: – Я скоро заберу тебя, Костенька. Ты побудь пока здесь, хорошо? Во второй раз приехала в августе – уже без гостинцев, и была какая-то не такая, с чужой помадой и в новых туфлях. Пробыла полчаса, ничего толком не сказала и уехала. К сентябрю стало ясно, что в школу он пойдёт здесь, у тётки. Тётка сказала: – Ну а куда ж я тебя дену? И записала его в местную школу. Мать звонила. Раз в месяц, потом реже. На Новый год присылала открытки – Костя их складывал в коробку из-под обуви, сам не понимая, зачем это делает. В тринадцать лет он ещё ждал её. В четырнадцать – перестал. В шестнадцать тётка как-то сказала за ужином, не глядя на него: «У неё там мужик. Он детей не любит». Дядя Гриша крякнул и налил себе ещё. Костя доел картошку и вышел. Продолжение👇

Дочь сдала мать в дом престарелых и уехала. Через год ей позвонили и велели забрать наследство Марина сдала мать в дом престарелых холодным февральским днём. Оформила бумаги, отдала пакет с вещами, чмокнула в морщинистую щёку и уехала. Всю дорогу назад убеждала себя, что поступает правильно. А как иначе. Квартира тесная, двушка. Свой подросток-сын, которому нужна отдельная комната. Муж, который давно уже сквозь зубы намекал, что тёща зажилась. Работа с утра до ночи. А мать старая, болеет, требует внимания, лекарств, разговоров. И вечно этот взгляд, тихий, виноватый, будто извиняется, что живёт. «Там за тобой профессионалы присмотрят, мам», – говорила Марина, собирая её вещи. «Врачи под боком, режим, компания. Тебе там лучше будет, чем со мной, я же целыми днями на работе». Мать не сказала ни слова. Не упрекнула, не заплакала, не вцепилась. Просто сложила руки на коленях и смотрела в окно, пока Марина складывала в сумку её кофты и тапочки. Только один раз спросила тихо: «А Настенька, внучка, приезжать будет?» Марина отмахнулась: «Конечно, будет, мам, что ты». Дом престарелых был приличный, платный, Марина не поскупилась. Чистые коридоры, цветы на подоконниках, вежливый персонал. Она успокаивала совесть тем, что мать в хороших руках. Первый месяц Марина навещала её по выходным. Привозила гостинцы, сидела полчаса, поглядывая на часы. Мать оживлялась, начинала что-то рассказывать, а Марина её торопила, ей всегда было некогда. Потом стала приезжать раз в две недели. Потом раз в месяц. Дела, дела. Настя занята учёбой, у мужа своя жизнь. Марина звонила иногда, коротко: «Мам, ты как? Нормально? Ну и хорошо, я побежала». А потом и звонить стала реже. И приезжать перестала. Затянуло. То ремонт, то отпуск, то у сына экзамены. Мать где-то там, в своём доме престарелых, под присмотром, а у Марины тут своя жизнь бурлит. Прошёл почти год. Ты, наверное, думаешь, что мать засыпала её звонками, обижалась, требовала внимания. Нет. Мать не позвонила ни разу. Ни одного упрёка. Как будто и не было её. Иногда, поздно вечером, Марина ловила себя на мысли о матери. Вспоминала, как та собирала её в школу, как сидела ночами у постели, когда Марина болела ангиной. Мысль царапала, кололась. Марина отгоняла её. Завтра позвоню. В выходные съезжу. Вот разберусь с делами. Но выходные заполнялись другим. То сыну надо помочь с курсовой, то мужа везти на дачу, то генеральная уборка. Мать всё время оказывалась в самом конце списка. А список не кончался никогда. Однажды Настя спросила: мам, а бабушка как там? Мы к ней когда поедем? Марина отмахнулась: съездим, съездим, вот только освобожусь немного. Настя посмотрела на неё как-то странно, но промолчала. А Марина в ту ночь долго не могла уснуть. И всё равно не поехала. И вот в декабре, под самый Новый год, Марине позвонили из дома престарелых.

Моя мама всю свою жизнь посвятила медицине. Буду­чи подростком, она хотела стать химиком, но после того, как тяжело заболела и умерла ее маленькая сестренка, твердо решила пойти учиться на детского онколога. Мама очень была привязана к Люсе, младшенькой. Это даже была не сестринская любовь, а почти ма­теринская. Катя очень хотела, чтобы у нее появился братик, и, когда уже почти потеряла веру в то, что родите­ли подарят ей это счастье, родилась Люся. Моей маме было 10 лет, так что была она уже сознательной и безот­казной няней для малышки. Ласковее, заботливее старшей сестры не бывало на свете. Так Катя стала незаменимой помощницей для своей матери. Но в 6 лет Люсе поста­вили страшный диагноз. Родители почернели от горя, мать непрерывно плакала, и Катя, от которой все скры­вали, еще не понимая, что за беда пришла в их дом, плакала тоже, чув­ствуя надвигающуюся катастрофу. Люся умирала тихо, слава богу без особых болей. Она просто постоянно спала, а открывая глаза, видела сест­ру, лежащую рядом, и нежно брала ее за руку. — Почитаешь? — спрашивала она слабым голоском. — Конечно! Какую сказку? Когда сестры не стало, Катя замол­чала на две недели. Она сидела в углу дивана, глядя в окно, и не произноси­ла ни слова. Почти не ела. Ее даже по­казывали врачам, но те только прописали успокоительное. Почти год Катя приходила в себя, а потом объявила родителям: «Стану врачом! Спасу как можно больше детей!» И стала. Окончила вуз с красным дипломом. Потом диссертацию на­писала. И больше 20 лет лечила ре­бятишек от рака. И каждое выздо­ровление считала своей большой победой, а каждую смерть — личной трагедией. Всегда вспоминала Люсю. И говорила: «Вот опять предала ее». Я, конечно, кидалась убеждать, горя­чо твердила: «Ты все сделала, что мог­ла!» Но мама считала, что в ответе за каждую неспасенную жизнь. Три года назад мама сама заболела онкологией. Не знаю, как мы прогляде­ли эту страшную гадость, но, когда выяснилось, что у мамы рак, оказалось, что делать операцию уже поздно. До последних дней, пока позволяли силы и здоровье, мама пыталась вырвать из лап смерти хоть еще одного ребенка. Ходила на работу, несмотря на то что была на краю. Однажды она упала в обморок прямо во время обхода. И вот тогда главврач и близкий друг нашей семьи настоял на том, чтобы мама взя­ла длительный отпуск, как он сформулировал, «чтобы восстановить силы». — Сереж, не надо сказок, я же врач, ты забыл? — улыбалась мама. — Дядя Сережа, скажите, что все будет хорошо! — требовала я, хватая его за руку. — Ну, скажите ей, что она выберется! — Врать не стану, — опускал он глаза. — Мы будем пытаться… А ты увези ее на дачу пока. Пусть забудет о работе… Там свежий воздух и соловьи поют… В начале июня мы с ней уехали в деревню под Рузу. Я понимала, что конец близок, но старалась держаться изо всех сил. Изображала энтузиазм и веру в светлое будущее. Плакать по­зволяла себе только ночью. Мама в первые дни еще гуляла по саду, по­том, когда пошли сильные обезболи­вающие, почти не вставала с постели. Это было грустное лето… В тот августовский день разбуше­валась страшная гроза. Молнии свер­кали так, словно кто-то решил разне­сти наш домик с мезонином в клочья. На небо страшно было взглянуть: оно полыхало и готово было обрушить­ся на землю. Дождь хлестал яростно, словно небеса исторгли годовой запас воды. И ветер, я помню, как пугающе завывал шквалистый ветер. — Сонечка, отведи меня на веран­ду, пожалуйста, — попросила мама. — Но там такой ураган, мамуль. — И хорошо, — настаивала она. — Хочу ощутить силу стихии! Я вывела ее на веранду, усадила в кресло. Закутала в плед. Мне было не по себе. Я закрывала уши руками от жутких раскатов грома, втягивала го­лову от пугающих вспышек и ежилась от пронизывающего ветра. А маме вроде даже было хорошо. Она улы­балась и чуть взмахивала исхудавшей кистью, словно дирижировала этим светопреставлением.

Перед армией я встречался с девушкой. Даже замуж ее звал, но она говорила: - Вот вернешься из армии, тогда и поженимся Фактически мы жили одной семьей, но мне хотелось узаконить отношения, хотелось уверенности в завтрашнем дне, хотелось детей. Ведь мне на тот момент было уже 22 года, и я думал о будущем. Когда я ушел в армию, то получил одно единственное письмо. Она написала, что никогда не любила меня, что встретила свою судьбу и уезжает навсегда. Просила простить и забыть. Вернувшись из армии, я попытался разыскать ее, но безуспешно. Через три года я женился. Прожив в браке один год, мы заподозрили неладное и обратились к врачам. Оказалось, что виной всему аборт, который сделала жена в 19 лет. Детей она иметь не может. Уговорил жену взять ребенка из детского дома. Она не возражала, но и энтузиазма не проявляла - Давай возьмем, раз ты хочешь… - Ты кого хочешь девочку или мальчика? - Кого ты захочешь, того и возьмем Началась эпопея по сбору документов и визитам в детские дома. Вижу детей и жалко мне их, а сердечко не ёкает. Жена говорит: - Решай сам, мне все равно В нашем городе я никого так и не присмотрел. Поехали в другой – то же самое. Думаю, съездим еще в один город и если никого не найдем – откажусь на время от своей затеи. Входим в детский дом, и первой мне бросается в глаза девочка лет шести-семи. Увидел ее и обомлел – это тот ребенок, которого я искал. Чувствую, как жена схватилась за мою руку - Давай эту девочку возьмем – она так на тебя похожа. Присматриваюсь – и правда моя копия, только более нежная, утонченная Так в нашем доме появилась Аленка. Мы с женой приняли ее как родную, доченька тоже тянулась к нам. В четырнадцать лет, за ужином, Аленка сказала: - Мама, папа, я вас люблю, но хочу узнать кто мои родные мама и папа. Вы мне поможете? Начался кропотливый сбор информации. Выяснили, что в роддом пришла молодая женщина без документов, у которой начинались роды. В 23-10 она родила девочку, а утром следующего дня сбежала из больницы, не оставив о себе никаких данных. Удалось разыскать врача принимавшего роды, и она вспомнила, что у роженицы на бедре было довольно большое родимое пятно в форме ромба. Меня как током ударило – у девушки, с которой я встречался до армии, было точно такое родимое пятно. Если отсчитать время назад, то Аленка вполне может быть моей дочерью. Посовещавшись с женой, решили ничего пока не говорить дочери, но сделать ДНК экспертизу. Для верности, я сходил к родителям предполагаемой мамаши, якобы узнать, где она и как. Оказалось, что она подсела на наркотики и умерла полгода назад. Тем не менее, я спер с расчески несколько волос, ведь связь с бабушкой и дедушкой все равно выплывет. Наши подозрения оправдались. Аленка – моя дочь и теперь она знает правду. По желанию дочери, мы сказали об этом и бабушке с дедушкой по линии матери Получается, что я ходил по детским домам, и искал не абы какого ребенка, а собственную дочь, даже не подозревая о ее существовании.

Она усыновила троих: один воровал, второй сбегал, третий молчал годами. А спустя двадцать лет они построили ей дом. Ей было тридцать восемь, когда она осталась одна. Не одна в том смысле, как бывает — муж ушёл, или запил, или помер. Нет. Одна — в самом глубоком, самом страшном смысле. Одна во всём белом свете. Муж умер пять лет назад — трактор перевернулся на лесозаготовках. Детей не было — не дал Бог. Родители давно на погосте. Брат уехал на Север и не писал. Сестра вышла замуж в город, и связь оборвалась — так бывает, когда у людей разные жизни. Звали её Вера. Вера Николаевна. Для деревенских — просто Верка. А когда заговорили о её решении — Верка-дура. Так и пошло. Жила она в небольшой северной деревне. Дом — старый, ещё отцовский, рубленый из сосны, с покосившимся крыльцом и прохудившейся крышей. Огород — семь соток. Сарай. Баня по-чёрному. Коза — единственная живая душа. Работала Вера на почте — почтальоном. Ходила по деревням с тяжёлой сумкой, разносила пенсию, письма, газеты. Платили копейки, но на хлеб и на козу хватало. Годы шли. Жизнь проходила. И однажды осенью, когда дождь барабанил по крыше, а ветер выл в печной трубе, Вера вдруг поняла: ещё немного — и она превратится в старуху. В ту самую старуху, что сидит у окна и смотрит на дорогу. Которую обходят стороной. Про которую говорят: «Жалко её». И ничего впереди. Никого. Пустота. Она не спала всю ночь. А утром собралась и поехала в район. В районном центре был детский дом. Она никогда там не была. Знала только, что стоит он на окраине — двухэтажное здание из серого кирпича, с облезлой штукатуркой, с чахлым палисадником. Детей там было человек сорок. Разных — от грудничков до старшеклассников. Разных судеб. Разных матерей. Разных отцов. Вера вошла в кабинет директора и сказала: — Я хочу взять ребёнка. Директор — усталая женщина в очках, с седым пучком на затылке — посмотрела на неё поверх стёкол. — Одного? — Да. Мальчика. Чтобы помощник в доме. — Возраст? — Лет десять. Чтобы уже не маленький. Чтобы разговаривать можно. Директор кивнула, полистала папки. Потом подняла глаза и сказала: — Приходите завтра. Познакомитесь. На следующий день Вера пришла снова. Её провели в комнату — пустую, с голыми стенами, с железными кроватями. Там стояли трое. — Вот, — сказала директор. — Это Андрей, двенадцать лет. Это Илья, десять. Это Рома, одиннадцать. Они братья. От одной матери. Мать лишили прав два года назад. С тех пор они здесь. Мы бы не хотели их разлучать. Но вы же хотите одного... Вера смотрела на них. Андрей — старший. Высокий, худой, угловатый. С тёмными глазами, в которых стояла такая взрослая, такая тяжёлая настороженность, что Вере стало не по себе. Он смотрел на неё исподлобья и молчал. Илья — средний. Светленький, с большими оттопыренными ушами. Он не смотрел на Веру вообще — смотрел в пол и ковырял носком ботинка линолеум. Рома — младший. Круглолицый, с конопушками, с живыми, любопытными глазами. Он единственный улыбнулся. Чуть-чуть. Краешком губ. Но тут же одёрнул себя, заметив взгляд старшего брата. Вера стояла и смотрела. И молчание затягивалось.

Меня отпустили с того света. Все мы живем в мире, который нам неподвластен. Человек думает, что он все может, но это не так. Существует некая форма энергии во вселенной, информационное поле, в котором есть прошлое, настоящее и будущее. И только немногим из нас приоткрывается занавес в то неизведанное и мистическое, что будоражит умы ученых, простых людей и философов. Здесь я хотела бы рассказать историю, которая заставила меня убедиться в том, что смерть – это лишь этап в нашем вечном существовании. Все мы теряем близких людей и каждый переживает утрату по-разному. Вот и я, прожив 30 лет со своей бабушкой (мама не захотела меня воспитывать), стала одним целым с ней. У нас было все: и ссоры, и разлуки, и любовь… И в один миг, суровым февральским утром, бабушки не стало. Что происходило со мной в дни подготовки похорон, трудно объяснить. Это нельзя пережить заново. Первый день пролетел быстро, словно на «автопилоте». Как робот я решала необходимые вопросы. На какое-то время я даже почувствовала себя зомби, как во сне. Вечером я отключилась, как только голова коснулась подушки. Погрузившись в сон, я оказалась там, по ту сторону реальности, куда уходят все усопшие…Словно наяву, я почувствовала руки бабушки, крепкие и сильные. Они взяли меня за запястья и не сильно, но настойчиво тянули куда-то... Проснувшись утром, я почувствовала острую головную боль. Весь день мне нездоровилось, я практически ничего ни ела и ни пила. Спать легла очень рано, не было еще 9-ти. И опять сон. Сидят все мои умершие родственники, среди них и бабушка, и что-то тихо обсуждают. Сначала я не могу разобрать, о чем они говорят, но затем, мало-помалу понимаю, что они решают «брать меня с собой или нет»… Бабушка поднимает глаза, мы встречаемся с ней взглядами, и она громко оглашает вердикт, но каков он я не слышу… Резко просыпаюсь. Пот льется градом, однако я чувствую облегчение – меня отпустили с того света, бабушка окончательно рассталась со мной… В день похорон крупными хлопьями повалил снег, но перед въездом на кладбище резко перестал, тучи расступились, и выглянуло солнце. Я ощутила, что это бабуля дарит нам свою улыбку. И каждый раз, когда я прихожу на могилку, даже в самую мрачную погоду, выглядывает солнце. Пусть на миг, но я знаю, это моя бабушка радуется нашей встрече.

Наша бабуля чуть ли не половину своей жизни откладывала деньги. Сначала на книжку, как и многие соотечественники. Потеряв там значительную сумму, бабушка решила воспользоваться старым банальным способом – хранить аккуратными стопочками где-то в доме. Ближе к старости бабушка стала называть эти деньги гробовыми и говорила, что копит себе на похороны. Места хранения время от времени менялись. Так, однажды, после прочтения очередного детектива, бабуля решила спрятать заветный конверт среди страниц любимой книги. После того, как стопочка выросла и просто перестала помещаться в книжке, место хранения было решено сменить. Так конверт переехал в тумбу с бабушкиным «приданным» и стал соседствовать со старыми вышитыми наволочками, чепчиками ее детей и маленькими носочками внуков. Идеальное вроде бы место, спустя несколько лет, было решено забраковать. В одной из передач по телевизору рассказывалось, что хранить деньги в таких предсказуемых местах, все равно, что сразу вручить их грабителям. Бабушка с воодушевлением взялась искать новое место для схрона. Собственно, таких мест было еще немало, ожидаемых и не очень, но когда для денег пришло то самое время, о них никто и не вспомнил. Бабуля ушла тихо, одной зимней ночью. Наутро ее нашли как будто спящей. Приехавший агент взял на себя все формальности. Произошло это во время вспышки коронавируса, поэтому вся прощальная процедура была быстрой, безэмоциональной и достаточно бюджетной. На прощальном обеде кто-то из родственников вспомнил о пресловутом конверте. Поискали, но во всех привычных тайниках было пусто, и мы оставили все как есть. Через пару месяцев бабуля мне приснилась. Сон был такой реальный и яркий, что я даже не сразу разобралась, что к чему. Бабушка была на кухне и пекла своё фирменное печенье. Если честно, она этого не делала последние лет 15, но запах во сне был тот самый, родной, из самого детства. Замешивая тесто, она что-то рассказывала и приговаривала. А потом неожиданно прямо посреди стола поставила большой цветочный горшок. Я вроде бы удивилась, зачем он ей в печенье, а она лишь поманила пальцем, указывая вглубь. Цветок стоял в двойном горшке, и бабуля хитро улыбалась, демонстрируя это. Проснувшись, сначала, конечно, в мои мысли ворвалось бабушкино печенье. А чуть позже вопрос: а при чем здесь цветок? Заехав через пару дней в бабулину квартиру, я сразу увидела тот самый цветок, стоявший в двойном горшке. Какая-то неведомая сила подтолкнула меня к нему, и я взяла его в руки. Достав верхний горшок, внизу я обнаружила сверток, плотно завёрнутый в целлофан и скотч. А внутри стопочку аккуратных купюр. Я поблагодарила бабулю от всего сердца, ведь этой суммы как раз хватало на новую кровать и мебель в комнату ее правнука. Как вовремя бабушка пришла к нам на помощь. Даже с того света.

У моего дедушки было три незамужние тётушки, которые наряду с родителями, окружали его любовью и заботой. Для них он был единственным ребёнком в жизни. Когда дедушка вырос, его заинтересовало, почему тётушки – настоящие красавицы, выпускницы Института благородных девиц, так и не вышли замуж. Его мама корректно уходила от обсуждения подобных тем, но дедушка умел быть настойчивым. И она рассказала ему историю своих сестер. У её родителей было четверо дочерей. Отец – дворянин, потомок украинской казацкой старшины, поначалу очень тяготился тем, что у него нет продолжателя фамилии. Но, наблюдая как растут его красавицы-дочери, смирился с этим. Он мечтал, что они выйдут замуж и нарожают ему внуков. Три старшие девочки - Елена, Татьяна и Мария (по-домашнему Маруся), были погодками, а Анастасия (по-домашнему Наця) родилась, когда старшей сестре было уже 10 лет. Родители старались дать девочкам хорошее образование. До десяти лет девочек воспитывали дома, а после отдали учиться в Институт благородных девиц. Именно там и случилось событие, которое и является началом этой истории. Сестры жили в пансионе при институте, домой уезжали на выходные, праздники и каникулы. Однажды, долгим зимним вечером, девочки проводили время за вышиванием и разговорами. Постепенно тема перешла на будущих женихов. Одна из девочек предложила погадать на «суженого-ряженого». Самым достоверным гаданием они посчитали гадание на зеркалах и свече. Когда очередь дошла до Елены, в зеркале она увидела человека в военной форме. То же увидели Татьяна и Мария. Из этого они сделали вывод, что их будущие суженые будут офицерами. Прошло несколько лет. Девочки подросли. Однажды подружки затащили их к цыганке-гадалке. Раскинув карты, она сказала, что в скором времени у них появятся женихи и что они будут братьями! На вопрос девушек, как сложится их судьба в браке, цыганка ответила, что любовь у каждой из них будет одна и до гроба. Уже перед тем, как сестры уходили, цыганка сказала им: «Эх, красавицы! Лучше бы вам вообще любви не знать! Не принесет она вам счастья!». Сначала девушки расстроились, но потом решили, что будет любовь – будет и счастье. Как и нагадала цыганка, в скором времени у сестер появились женихи. Однажды на благотворительном балу старшая сестра познакомилась с молодым офицером, только что окончившим кадетский корпус. У него оказались два младших брата-близнеца, которые ещё продолжали там учиться. Братья и сестры перезнакомились, и постепенно их дружеские чувства переросли в любовь. Прошло пару лет, и сестры окончили институт. Их «кавалеры» стали офицерами. Старший из братьев посватался к старшей сестре, и её родители дали свое согласие. Уже прошла помолвка и была назначена свадьба, когда пришло известие, что Россия вступила в войну против немцев и их союзников. Шел 1914 год, началась І-я мировая война. Свадьбу решили отложить до конца войны. Перед отправкой на фронт с Татьяной и Марией обручились и их молодые люди. Братья воевали на фронтах І-й мировой войны. За отвагу неоднократно награждались. После революции старший брат стал адъютантом командующего Добровольческой армии Антона Ивановича Деникина, средний служил под началом командующего армией Директории УНР Симона Петлюры, младший - под командованием барона Врангеля. Лихолетье гражданской войны не пожалело и их – все они погибли, старший в 1918 году, остальные в 1920. Сестры узнали об их смерти, но продолжали их ждать, надеяться, что они живы. К красавицам-сестрам часто сватались, но они всегда отказывались, сохраняя верность погибшим женихам. Поскольку своих детей у них не было, сестры всячески опекали сначала дедушку, единственного сына своей младшей сестры, а потом и его детей. Все три сестры дожили до преклонных годов, пронеся свою любовь до гроба.

ПАУК. Когда-то давно я прочла эту историю. Может упустила некоторые детали, так что извиняйте:«Случилось это во время Великой Отечественной. Муж Натальи ушел на фронт. Но исправно писал каждую неделю несколько писем любимой. Наталья ждала каждой весточки, очень боялась за мужа. И вот однажды письмо не пришло. Женщина не находила себе места, вся извелась. Уже начали соседские сыновья, отцы и мужья с фронта возвращаться, а мужа Натальи все не было. И решила она сходить к одной бабуле деревенской, которая и людей лечила, и гадать умела. Пришла, рассказала свои тревоги. А старушка велела принести ей кувшин глиняный и паука амбарного. Наталья все сделала, принесла все необходимое. Тогда бабуля посадила паука в кувшин, а сверху горлышко завязала марлей и что-то нашептала. И сказала, чтобы Наталья шла домой спать. А сутра приходила обратно, смотреть: чем выше паук сплетет паутину в кувшине тем быстрее вернется муж, а если вовсе не сплетет, то не жди его больше. Не спалось Наталье, не могла она дождаться утра, а чуть солнце взошло, то она уже на пороге знахарки стояла. Принесла бабуля кувшин, сняла аккуратно марлю. Заглядывает Наталья внутрь, нет паутины нигде. Женщина ни жива не мертва сидит, но тут ей бабуля показывает марлю, на которой паук и сплел свою паутину, и говорит: «беги домой, муж твой на пороге уже стоит». Так и случилось. Прибежала Наталья к дому, а там муж ее ждет на крыльце. На фронте он получил ранение, долго пролежал в госпитале, а письма в дороге затерялись.» Вот такая история с хорошим концом.

ВСТРЕЧА ПОГРАНИЧНИКОВ И ТИГРИЦЫ. Тигриная благодарность. Отец частенько вспоминает одну удивительную историю. Мы жили (служили) на небольшом острове на реке Амур на пограничной заставе. Морозы в ту зиму держались жесточайшие! Случалось по крепкому льду через реку к нам приходили уссурийские тигры. Как-то отец, тогда ещё старший лейтенант, получил сообщение с участка: – Тут, это, тигр… Старший наряда, помнится казах, таких больших кошек ещё в жизни не видел. – Тигр? Если начнёт проявлять агрессию, стреляйте! – скомандовал отец, забыв, что тигр в красную книгу занесен, – жизнь солдат важнее. – Мы сейчас приедем. – Он уже 20 минут сидит и ничего не делает, просто смотрит и всё! Но страшно. Отец позвонил куда надо, сообщил командованию и с тревожной группой прыгнул в машину. Спустя некоторое время они были на месте. Точно! Сидит себе так смирненько тигр, не дергается. Точнее тигрица, потому что за деревьями тигрята прячутся. – Товарищ старший лейтенант, – подал голос сержант из местных. – Это в лесу есть стало нечего, вот она тигрят и привела, чтоб отдать. – А нам-то они зачем? – удивился отец. Снова связался с командованием. За старшего в тот день оставался майор-начпрод, удивительно мудрый и спокойный человек. Выслушал он всё и призадумался. Ну ни брать же тигрят, в самом деле. Стрелять в тигрицу тоже нельзя: нужда привела, да и жаль животину. – Вот что, старлей, ты давай ко мне рули, к складу, буду ждать. На складе майор некоторое время порыскал и вручил моему бате … мороженную половину коровы. – Держи, тигрице кинешь. Только смотри там осторожнее. Сказать легко, да только сделать как? Туша тяжелая, снег глубокий. Вдвоём с сержантом, закинув автоматы за спину, поволокли тушу к тигрице, строго наказав казаху смотреть в оба и стрелять в случае чего. Тигрица сидела не шевелясь только глазами желтыми зыркала. Подтащили мясо и отошли. Тогда тигрица степенно поднялась, понюхала, что принесли, зубами цап – и в лес. Через пару дней отец шёл проверять посты. Ночь, звезды сияют, хорошо-то как! Поглядел на это великолепие и решил закурить. Чиркнул спичкой – да так и обмер: в темноте возле забора сидела тигрица, та самая. «Близко слишком пистолет достать не успею», – подумал. Тигрица встала, бесшумно подошла к нему. «Ну всё, вот она, смертушка», – промелькнуло в голове. И вот чудо! Зверюга ткнулась мордой в руку, ну прямо как кошка у нас дома, хвостом обласкала и так же бесшумно исчезла. Отец до сих пор вспоминает этот случай, хоть и давно было. И до сих пор уверен, что звериная благодарность есть.