Аналитика каналаMaxКорзинка

— Заберу в августе, — сказала дочь, привезя троих детей... Раиса Сергеевна поняла, что обычным воскресным визитом дело не ограничится, когда Павел внёс в прихожую большой красный чемодан. Следом появились три рюкзака, пакет со сменной обувью и сумка с детскими вещами, которую пришлось поставить возле шкафа, потому что на тумбе уже не осталось места. Десятилетний Миша молча расшнуровывал кроссовки, семилетняя Лиза рассказывала, какие книги взяла с собой, а четырёхлетняя Соня прижимала к груди игрушечного зайца и спрашивала, где будет спать. Оксана тем временем проверяла что-то в телефоне и вела себя так, словно мать была в курсе всех планов. — Зачем вы привезли чемодан? — спросила Раиса Сергеевна. — Вы же собирались заехать на несколько часов. Оксана подняла глаза от экрана и с удивлением посмотрела на мать. — Разве я не говорила? Завтра рабочие начинают разбирать кухню, а в четверг мы с Пашей улетаем. Детям среди пыли и инструментов делать нечего. — Ты говорила, что летом вам может понадобиться помощь. О месяце речи не было. Павел, до этого стоявший у двери, кашлянул и принялся поправлять ручку чемодана. Было видно, что вмешиваться он не собирается. Оксана же прошла на кухню и начала выкладывать продукты: крупу, макароны, две упаковки котлет, молоко, сок и детское печенье. — На первые дни хватит, потом я тебе деньги переведу. Мишка уже большой, Лиза самостоятельная, хлопот в основном с Соней. Ничего сложного. Раиса Сергеевна посмотрела на дочь, ожидая, что та всё-таки назовёт точную дату возвращения. — Заберу в августе, — сказала дочь, привезя троих детей. До августа оставалось больше четырёх недель. — Оксана, я на это не соглашалась. — Мам, мы уже всё оплатили. И рабочим задаток внесли, и поездку. Что нам теперь делать? — Наверное, то, что делают родители, когда собираются уехать: заранее договариваться, кто останется с детьми. Дочь поджала губы. Павел тем временем вынес из комнаты пустую дорожную сумку, которая лежала внутри чемодана, и убрал её обратно. Они явно рассчитывали, что спор быстро закончится. — Ты же на пенсии и работаешь дома, — напомнила Оксана. — Свои заказы можно немного отложить. Дети к тебе едут, а не к чужому человеку. Раиса Сергеевна действительно несколько лет занималась подгонкой одежды. В шкафу висели платья, которые нужно было отдать заказчицам до середины июля, а на столе лежали подготовленные к работе брюки. Дочь знала об этом, но всерьёз работу матери никогда не воспринимала. Оксана с Павлом уехали через двадцать минут, пообещав вечером всё спокойно обсудить. Когда Раиса Сергеевна позвонила дочери, та отклонила вызов и написала в MAX, что они заняты разговором с рабочими. До спокойного разговора дело дошло только после девяти. За это время Соня пролила компот, Лиза отказалась от гречки, потому что котлета коснулась салата, а Миша несколько раз спрашивал пароль от домашней сети. Раиса Сергеевна разложила диван для девочек, застелила его чистым бельём, а внуку поставила раскладушку в своей комнате. Затем собрала разбросанные вещи и освободила для детской одежды две полки. — Бабушка, мама сказала, что я могу присматривать за Соней, если тебе нужно шить, — негромко произнёс Миша, когда младшие наконец легли. Он сидел на краю раскладушки и старательно расправлял покрывало, хотя оно и без того лежало ровно. — Присматривать несколько минут, пока я готовлю обед, можно. Отвечать целый день за двух детей ты не будешь. — Мама сказала, я уже взрослый. — Для сестёр ты брат, а не няня. И это не обсуждается.

«ОНА РОЖАЛА В СТАРОМ СЕЛЬСКОМ МЕДПУНКТЕ, ГДЕ НЕ БЫЛО АППАРАТОВ. И Я ЗНАЛА, ЧТО ЭТО КОНЕЦ»Я услышала вой нашей старой поселковой скорой-«буханки» ещё с улицы. Резкий, надрывный, захлебывающийся в ночной деревенской тишине. У нас в селе этот звук всегда режет по сердцу — после него точно знаешь, что в чей-то дом пришла беда и сейчас будет очень тяжело.Наша фельдшерица, Нина Игнатьевна, выбежала на крыльцо ФАПа. Я поспешила за ней. Меня выдернули из дома десять минут назад звонком: «Вера Павловна, бегите в медпункт, ваша бывшая ученица рожает! До города не дотянули, пришлось скорую обратно в село разворачивать. Она от страха кричит и только вас зовет!»Водитель резко затормозил, распахнул задние двери. На носилках — женщина. Наташа. Моя девочка, я же ее за первой партой помню. Лицо белое как мел, волосы прилипли ко лбу, всё искажено жуткой болью.— Двадцать восьмая неделя, — быстро, на ходу говорил водитель, помогая Нине затащить тяжелую каталку в коридор. — Повезли было в район, да куда там — дорогу после дождей размыло, растрясло на ямах, она прямо в машине рожать начала. Я по тормозам и обратно к нам!Я знала ее историю, в деревне же ничего не утаишь. Наташе тридцать один. Вторая долгожданная беременность, первая закончилась выкидышем на раннем сроке. Эту она берегла как хрустальную вазу. Лежала на сохранении в городе дважды. Анализы были хорошие, городское УЗИ показывало, что ребёночек развивается нормально, но маленький. Двадцать восемь недель — это рано. Страшно рано.— В процедурную ее, быстро! Пеленки грей! — скомандовала Нина санитарке, а потом обернулась ко мне и сунула в руки накрахмаленный белый халат. — Надевай, Вера, руки с мылом мой до локтей и стой с ней! Она никого не слышит!Мы вкатили каталку по линолеуму, санитарка с Ниной тут же перехватили Наташу под мышки и перетащили на гинекологическое кресло под яркие белые лампы. Наташа вцепилась в поручни кресла так, что костяшки пальцев побелели. Дышала рывками, со свистом. И вдруг между схватками открыла глаза — и посмотрела прямо на меня.— Вера Павловна... Он выживет? — прошептала она сухими, потрескавшимися губами. — Скажите честно. Вы же мне в школе никогда не врали.У меня внутри всё оборвалось. Я не ответила сразу. Не могла соврать. Не имела права, глядя в эти отчаянные глаза.— Нина сделает всё, что в человеческих силах, девочка моя, — сказала я тихо, встав у ее изголовья и вымытыми руками погладив ее по мокрым волосам.Она всё поняла. Закрыла глаза. Губы задрожали мелкой дрожью.Нина быстро ее осмотрела, и лицо у нашей старой, опытной фельдшерицы потемнело. Раскрытие уже семь сантиметров. Схватки лупят каждые две минуты. Нина щелкнула кнопкой на карманном допплере и прижала датчик к Наташиному животу. На весь кабинет раздался частый, захлебывающийся стук. Сердцебиение у плода учащенное, бьётся как у загнанного воробья, сильный стресс.Двадцать восемь недель. Девятьсот граммов, может чуть больше. Лёгкие ещё не созрели. Дыхательная система не готова. В нашем сельском медпункте нет инкубаторов, реанимационных столов и ИВЛ. Даже если родится живым — шансов почти нет.Я знала это. Нина это знала. И Наташа тоже. Но процесс уже шёл. Остановить природу было невозможно.Нина крикнула санитарке: «Звони в городскую санавиацию! Пусть немедленно гонят детскую реанимацию с кювезом!» А сама начала лихорадочно готовить инструменты. Городская машина, дай Бог, приедет через час. А то и через полтора.Я стояла рядом с Наташей. Она лежала, уставившись в облупленный потолок нашей больнички. Слёзы безостановочно текли по вискам, заливаясь в уши.

Подруга с завистливым сердцем В Берёзовке когда-то жили две подруги — Нина и Лида. Росли они почти в соседних домах, вместе ходили в школу, сидели за одной партой и даже платья на праздники друг у друга брали. Со стороны казалось, что ближе их никого нет. Только Нина долго не замечала одной странности: Лида радовалась её удачам лишь до тех пор, пока сама получала больше. Стоило Нину похвалить, подарить ей что-нибудь красивое или поставить в пример, как лицо подруги сразу менялось.В детстве такие вещи казались пустяками. Получит Нина пятёрку — Лида скажет, что учительница ей подсказывала. Купит мать Нине новые туфли — подруга обязательно заметит, что каблук кривой. Позовёт Нину танцевать самый красивый мальчик на школьном вечере — Лида весь следующий день будет рассказывать, что он сделал это на спор. Нина не обижалась. Она думала, что у подруги просто язык острый, а сердце доброе.Однажды в восьмом классе Нина победила в районном конкурсе сочинений. Ей вручили грамоту и большую книгу с цветными иллюстрациями. Лида сидела в первом ряду и хлопала громче всех, а вечером зашла к подруге посмотреть подарок. Полистала книгу, похвалила картинки и попросила взять её домой на одну ночь. Вернула через три дня — с вырванной страницей.— Наверное, сама выпала, — сказала Лида. — Книги теперь плохо делают.Нина поверила. Или сделала вид, что поверила. В пятнадцать лет человеку легче обвинить плохой клей, чем признать, что подруга могла испортить твою вещь из зависти.После школы их дороги ненадолго разошлись. Нина выучилась на швею и вернулась в Берёзовку. Лида окончила торговое училище и устроилась продавцом в сельский магазин. Обе вышли замуж, обе родили детей, продолжали ходить друг к другу в гости и отмечать вместе праздники. Только с годами зависть Лиды стала уже не детской, а злой и расчётливой.Нинин муж Павел не пил, работал трактористом и всё нёс в дом. Сам починил крышу, сложил баню, сделал детям качели. Муж Лиды, Виктор, был человеком неплохим, но слабым: получит зарплату — половину оставит возле рюмки, пообещает отремонтировать крыльцо и забудет. Лида могла бы сердиться на него, но почему-то сердилась на Нину. — Повезло тебе с Пашкой, — говорила она. — Наверное, крепко держишь его. Шагу без разрешения ступить не даёшь.Если Нина покупала занавески, Лида вскоре покупала почти такие же. Если Павел привозил жене из города сапоги, Лида неделю не разговаривала со своим мужем. Когда у Нины появилась новая швейная машинка, подруга пришла посмотреть и весь вечер искала недостатки.— Шумит сильно. И строчка неровная. Наверняка бракованную подсунули.Машинка была хорошая. Нина стала шить соседкам платья, халаты, школьную форму. Работала аккуратно, денег брала немного, поэтому заказов становилось всё больше. В трудные годы этот заработок очень помогал семье.Сначала Лида всем рассказывала, какая Нина мастерица. Потом заметила, что люди благодарят подругу, приносят ей продукты, приглашают на праздники. И тогда разговоры изменились.— Я бы у Нинки ничего дорогого не заказывала, — предупреждала она покупательниц в магазине. — Она хорошая женщина, только ткань любит подменять и остатки себе забирает.Это была неправда. Но в деревне слух распространяется быстрее почтовой машины. Несколько женщин забрали у Нины ткань, не объяснив причины. Одна потребовала вернуть даже обрезки. Нина не понимала, что происходит, пока соседка не рассказала ей о словах Лиды. Вечером она пришла к подруге.— Зачем ты говоришь, что я ткань ворую?Лида даже не смутилась.— Я такого не говорила. Люди сами выдумали, а свалили на меня.— Три человека назвали твоё имя.— Значит, хотят нас поссорить. А ты им поверила, не мне?Нина ушла с тяжёлым сердцем. Она ещё пыталась оправдать подругу, вспоминала их детство, общие тайны, прогулки до рассвета. Очень трудно признать, что человек, которого считаешь родным, давно смотрит на тебя как на соперницу.

Свекровь каждые выходные обчищает наш холодильник, еще и возмущается, что плохие продукты купили — Света, ну разве это сыр? Это же замазка для оконных рам, им только щели в полу заделывать! — бодрый голос Риммы Васильевны раздался из кухни, аккомпанируя дребезжанию дверцы старенького, но вместительного холодильника. — И за что вы только деньги отдаете, ума не приложу.— Качественный продукт, Римма Васильевна, сорок процентов жирности, — отозвалась Света, привычным движением убирая со спинки дивана разбросанные дочерьми футболки. — Сама вчера в супермаркете выбирала, свежий, без заменителей.— Вот именно, что в супермаркете, там один обман для честных граждан, — отрезала свекровь, и в воздухе раздался характерный, зловещий шорох плотного полиэтиленового пакета.Середина июля выдалась такой жаркой, что асфальт во дворе напоминал пластилин, а мысли в голове Светы плавились и лениво перетекали одна в другую. Трехкомнатная квартира в панельном доме сейчас напоминала филиал вокзала в час пик. Три растущих организма требовали непрерывного, высококалорийного питания. Сын Юра, которому недавно стукнуло семнадцать, рос с такой скоростью, будто его тайно поливали удобрениями для бамбука.Вечером купленный батон исчезал в его недрах за один присест, оставляя после себя лишь робкую горстку крошек на столе. Двойняшки Аня и Алена, четырнадцатилетние барышни, находились в том прекрасном возрасте, когда одежда покупается исключительно «на вырост», но становится малой уже через две недели. Девочки то сидели на строжайших диетах, состоящих из трех листиков салата, то внезапно сметали половину содержимого кухонных шкафов, включая запасы сахара и сушек.Над всем этим кулинарным хаосом гордо парил муж Виталик. Виталик обладал редким даром: в моменты назревающего бытового шторма он умел сливаться с интерьером так качественно, что его не обнаружил бы даже чуткий поисковый пес. Вот и сейчас он сидел в кресле, уставившись в экран телефона, и с таким упоением изучал характеристики моторных масел, будто от этого зависела судьба мировой цивилизации.Света вздохнула, глядя на мужа. Финансовая стабильность их ячейки общества держалась на честном слове и Светином умении распределять бюджет. Зарплата Виталика уходила на оплату коммунальных услуг и бесконечный кредит за семейный хэтчбек, который ломался с регулярностью швейцарских часов, но требовал ремонта по ценам хорошего антиквариата. На Светины доходы они жили, одевались и пытались хоть иногда вывозить детей на речку.Римма Васильевна жила всего в трех автобусных остановках. По законам природы, это расстояние преодолевалось ею каждую субботу ровно в одиннадцать утра. Свекровь не приходила в гости. Она приходила с инспекцией.— Посмотрю, как вы тут выживаете, — заявляла она с порога, вытирая пот со лба кружевным платочком.Выживание, по мнению Риммы Васильевны, проходило из рук вон плохо. Света зашла на кухню и оперлась о косяк. На столе уже красовался внушительный натюрморт, извлеченный из холодильных недр. Две пачки сливочного масла, килограмм отборных томатов, купленных Светой на утреннем рынке у знакомого фермера, и увесистый брусок того самого «плохого» сыра.— Римма Васильевна, вы зачем это все вытащили? — спокойно, контролируя каждый атом своего голоса, спросила Света. — Я из этих помидоров собиралась ужин делать. С чесноком и зеленью, как Виталик любит.— Виталику вредно столько пасленовых, у него предрасположенность к подагре, — авторитетно заявила свекровь, ловко упаковывая томаты в свой пакет. — А сыр этот я заберу. Переплавлю, добавлю соды, может, хоть на горячие бутерброды сгодится. Вам же все равно некогда готовить, пропадет.— У нас ничего не пропадает, — Света постаралась улыбнуться, хотя внутри у нее зашевелилось что-то очень похожее на проснувшийся вулкан. — Юра за вечер этот сыр с чаем уничтожает в один миг.— Юрочке нужно полноценное мясо, а не этот суррогат, — Римма Васильевна даже не повернулась, продолжая ревизию.

Тамара положила на тарелку перед мужем два сырника и отвернулась к плите, снять остальные со сковороды. Обернувшись, увидела, как Степан вяло ковыряет сырник.- Ты чего сегодня такой? Ешь скорее, опоздаешь на работу.Степан доел свой завтрак и, вздохнув, встал из-за стола.- Не забудь бутерброды. – Она подала бумажный сверток.После ухода мужа, делала свои обычные дела по дому. Потом собралась в магазин. На лестнице встретила Фёдора со второго этажа.- Степан дома? Хочу пригласить его на бой.- Какой ещё бой? Сдурел старый? – Тамара строго посмотрела на соседа.- Да не пугайся. Это я так, образно выразился. В домино поиграть во дворе хотел позвать. Витька с женой уехали на дачу, а у нас некомплект, так сказать. – Федор выставил вперёд коробку с домино.- Да на работе Степан. Разве не знаешь? Пятница сегодня. Работает он. – Тамара уже собралась спускаться по лестнице дальше.- Опять на работу устроился? Ну, даёт! Не сидится пенсионеру дома. – Фёдор усмехнулся, но увидел удивлённый взгляд Тамары и стушевался, отвёл глаза и спустился на ступеньку ниже.- Нет, ты постой! - Тамара ухватила его за рукав старого потёртого пиджака. - Он и не уходил с работы. Так и работает на своём заводе.- Я, это… Пойду я… - Федор дёрнул рукой, освобождаясь от цепких пальцев.- Нет уж, погоди. Я чего-то не знаю? Стой, говорю! – Тамара спустилась на несколько ступенек за Фёдором и снова ухватила за руку.- Ох. - Фёдор почесал затылок. - Ладно. Уволили его, на пенсию отправили. Шестьдесят восемь лет все-таки. Две недели назад ещё. Не сказал? Прости, я думал, ты знаешь. А он, выходит, не сказал. Вон оно как. А где он тогда?- Вот и я хотела бы знать, – задумчиво произнесла Тамара. – Каждый день уходил на работу, бутерброды брал с собой… Ну, Стёпа! Только вернись домой, устрою допрос с пристрастием. Вздумал в шпионов играть на старости лет. – Тамара отпустила руку соседа и вернулась в квартиру.Села на низкий табурет в прихожей, раздумывая, куда же уходил Степан каждый день. Она вспомнила, каким он пришел с работу две недели назад. Сказал, что заболел. Действительно лежал все выходные на диване, отвернувшись к стене. Она его отпаивала отварами и бульоном. А в понедельник, как ни в чём не бывало, он пошел на работу. Вспомнила, как ковырял вилкой сырники сегодня утром. «Мне бы сразу сообразить, что что-то не так».Тамара спохватилась, вскочила. «Надо его найти. Город небольшой. На реке может быт с рыбаками или...» Она всплеснула руками, взяла сумочку и торопливо вышла из квартиры.Ходила по городу и глядела по сторонам. Ни на реке, ни в парке Степана не нашла. Хотела было на завод заглянуть, но не пойдёт он туда – гордый. Да и не пустят его через проходную. Тамара, измученная и усталая, вернулась домой уже в пятом часу дня. Села на диван и прикрыла глаза.- Что же это я? Скоро же Степан вернётся. – Она вскочила и заспешила в кухню готовить ужин. Даже не вспомнила, что сама с утра не ела ничего.Поставила варить картошку, взялась жарить котлеты. К шести часам у нее всё было готово, как всегда. Она смотрела на стрелки настенных часов и ждала. Заскрежетал замок. Тамара вскочила было, но тут же села обратно, стараясь успокоиться.Степан, медленно, не глядя на жену, вошёл и сел у стола.- Ты чего сегодня рано? – она старалась говорить спокойно, не подавая вида, что знает. – Бледный ты, болит что? – спросила встревожено.- Как всегда. Не рано. – Степан отвернул лицо в сторону.- Помой руки. Я сейчас стол накрою, ужинать будем. – Тамара встала.

Наташе исполнилось шестнадцать, когда она познакомилась с дядей Колей. Мужчине на тот момент было тридцать два. Он работал с отцом девочки и часто бывал у сослуживца в гостях. Юная красотка произвела на Николая неизгладимое впечатление. «Будет моей женой, – решил он, – сам же и воспитаю». С того дня мужчина стал ухаживать за девушкой. Ухаживать – сильно сказано. Он просто сделал все, чтобы стать для Наташи самым близким другом. Поскольку девушка была совсем юной, отношения между ней и Николаем не выходили за рамки приличия. Наташа смотрела на Николая влюбленными глазами, ловила каждое слово, искала встреч. Он – прекрасно все видел и понимал. Умело воздействовал на ее чувства, которые усиливались день от дня. Когда Наташе исполнилось восемнадцать, Николай сделал предложение. Родители девушки, да и самого Николая, восторгов по этому поводу не испытывали. Понимали: такая разница в возрасте ни к чему хорошему не приведет. Однако, свадьба состоялась. В первые годы Николай был просто идеальным мужем: любил, заботился, носил юную жену на руках. Наташа чувствовала себя самой счастливой! Поначалу немножко робела перед мужем: все-таки он был намного старше, но с годами это ощущение прошло. Тем более, что Николай не кичился своим возрастом, опытом, не пытался как-то влиять на поступки и решения супруги. Лишь иногда добродушно говорил: – Дорогая, я давно забыл то, о чем ты только начинаешь думать… Словом, несмотря на опасения родителей, Наташа и ее муж жили в мире, любви и согласии. Проблемы, конечно, случались, но супруги с ними справлялись. Пока Николаю не стукнуло пятьдесят шесть. Наталье в то время исполнилось сорок. В семье подрастали две дочери: одна – пятнадцати, другая – восьми лет. В начале года старенькая мама Николая серьезно заболела. Оставлять ее одну даже на час было никак нельзя: прогрессировала болезнь Альцгеймера. Поэтому Наташа через день ездила к брату мужа (старушка жила с ним), чтобы подменить, наготовить, убраться, постирать. Она металась между умирающей свекровью, собственными детьми, мужем, работой, семейными заботами. А Николай в это время… благополучно встречался с другой женщиной. Наташа сначала ни о чем не догадывалась. Ей и в голову не могло прийти, что муж, который значительно старше ее и уже приближается к пенсионному возрасту, на такое способен. Однажды задержалась в доме свекрови, домой приехала поздно и обнаружила, что дочери дома одни: – А где папа? – спросила Наталья. – Не знаем, – дружно ответили девчонки, – он часто приходит, когда мы уже спим. Наташа удивилась. Не успела даже проанализировать услышанное, как появился Николай. От него пахло спиртным, женскими духами, глаза сияли, хотя он старательно изображал усталый вид, на шее красовался новый шарф, явно повязанный умелой рукой. Наталья вопросительно смотрела на мужа. – Ну чего ты вылупилась? – неожиданно взорвался мужчина, – да, я был с другой женщиной. Я что, не имею права общаться с кем хочу? – Имеешь, конечно, – Наталья не нашлась, что ответить. – И нечего мне тут истерики закатывать! – истерично выкрикнул Николай, не понимая реакции жены. – Ты сама во всем виновата! – Да-да, конечно, – пробормотала Наталья… Разговаривать не хотелось. Наташа на автопилоте покормила детей, поцеловала на ночь. Пришла на кухню, взялась готовить, хотя завтра у нее был выходной и ехать к свекрови не было нужды. Николай терпеливо ждал ее в спальне: нужно было закончить начатый разговор. Но Наташа не торопилась. Тогда он встал и направился на кухню: – Ты время видела? Сколько можно ждать? – А ты меня ждешь? Зачем? Разве ты не устал? Дополнительная нагрузка в твоем возрасте…, – улыбнулась жена. Вроде ничего не сказала, но Николай намек понял: – Разве это нагрузка? – зло парировал он. – Конечно! Тебе и основная уже не под силу, а тут такое… – Что ты себе позволяешь?! Совсем стыд потеряла?! – Я? Ты ничего не перепутал, или у тебя тоже деменция началась? Кстати, маму навестить не пробовал? Она вообще-то умирает… – Это не твое дело!

Первая жена была бесплодна, и он развелся. Вторая —родила ему двоих, но умерла. А потом он кое-что понял... Они поженились рано. Ей — двадцать. Ему — двадцать три. Познакомились в райцентре на танцах. Она приехала из соседней деревни — тихая, с длинной косой, с глазами цвета речной воды. Он был местный — весёлый, шумный, первый парень на деревне. Гармонист. Балагур. — Всё, Петька пропал, — говорили мужики. — Окрутила его приезжая. А он и не спорил. Влюбился. Да так, что самому не верилось. Раньше за девками бегал — так, для смеху. А тут — как током ударило. Увидел её в клубе, в ситцевом платье, смущённую, — и всё. Ходил за ней три месяца. Провожал до общежития. Носил цветы. Стихи читал — чужие, из школьной программы, но от сердца. Она долго не соглашалась. Что-то её смущало. Может, разница — не в возрасте, а в характерах. Он — как ветер: сегодня здесь, завтра там. А она — как река: течёт медленно, но глубоко. Но он был настойчив. И она сдалась. Свадьбу сыграли шумно. Гуляли три дня. Мать Петра — дородная, властная Антонина — поджимала губы: «Невеста-то — ни роду ни племени. Кто её знает, чего от неё ждать». Но он не слушал. Ему казалось — вся жизнь впереди. Дом построят. Хозяйство заведут. Детей нарожают — троих, не меньше. Всё будет как у людей. Даже лучше. Первый год прошёл хорошо. Она оказалась работящей. Не пилила его за посиделки с мужиками. Не жадничала. Дом держала в чистоте. Готовила вкусно. И любила его — тихо, без громких слов, но так, что он чувствовал это каждый день. По тому, как она утром наливала ему чай. По тому, как встречала с работы. По тому, как ночью прижималась к плечу. Одно было плохо: детей не было. Сперва не тревожились. Думали — не получается сразу, бывает. Год прошёл — ничего. Два — ничего. На третий она сама забеспокоилась. Поехала в район, к врачу. Обследовалась. Вернулась — бледная, молчаливая. Он спросил: «Ну что там?» Она ответила: «Говорят, всё в порядке. Просто время нужно». Но время шло. Год за годом. Четыре года. Пять. А детей всё не было. Мать Петра начала донимать. Сперва намёками: «Что-то живота у Вальки твоей не видать. Может, порченая?» Потом — в открытую: «Сколько ждать-то, Петь? Баба в доме — для чего? Для детей! А эта что? Пустоцвет». Пётр отмахивался. Но внутри уже закипало. Не то чтобы он так уж хотел детей — хотел, конечно, как все. Но страшнее было другое: что люди скажут? Соседи. Родня. Мужики в гараже. У всех — дети. У одного — уже трое. У другого — двое. А у него — ничего. Как будто он не мужик вовсе. И он начал меняться. Сперва — молчал. Потом — стал раздражаться по пустякам. То суп недосолен. То рубашка не поглажена. То денег мало. Она терпела. Думала — устаёт, работа тяжёлая, бригадиром поставили, ответственность. Пройдёт. Но не проходило. Хуже того — он начал выпивать. Раньше — по праздникам, теперь — почти каждый вечер. Приходил навеселе, садился за стол, смотрел на неё тяжёлым взглядом. — Ну что, Валь? — говорил он. — Когда рожать-то будем? Или ты у нас вовсе пустая? Она молчала. А что тут скажешь? Однажды — это было на шестой год их брака — он пришёл совсем пьяный. Сел. Уставился. — Я тут подумал... Может, развестись нам? Она замерла с полотенцем в руках. — Ты о чём, Петь? — А о том, — он говорил с пьяной прямотой, — что детишек хочется. Своих. Настоящих. А ты — пустоцвет. Чего мне с тобой делать? Ждать, пока завянешь совсем? — Петь, я же обследовалась. Врачи говорят... — Что врачи говорят? — он ударил кулаком по столу. — Что здорова? А тогда почему? Почему у всех рожают, а ты нет? Может, до меня гуляла? Аборты делала? Вот теперь и не можешь! Она побледнела. Такого он ещё не говорил. — Ты же знаешь, что нет, — сказала она тихо. — Ничего я не знаю! — он встал. — В общем так: или рожаешь — или развод. Всё. Надоело. И вышел из дома. Хлопнул дверью.

645 тысяч рублей в месяц требует современная девушка, чтобы мужчина вообще получил право начать с ней знакомство😲. В список входят аренда, шопинг, косметика, тусовки, ресницы, маникюр и остальные базовые потребности принцессы экономкласса. Если такой уровень расходов не тянешь, девушка просит не тратить ни её, ни своё время. Тут я полностью согласен, выписку из банка лучше присылать сразу вместо «привет, как дела?»В общем, это уже не отношения, а ипотека с ресницами.😆

Нaдя poдилa, кoгдa eй былo 16 лeт. Oтцу peбeнкa былo тoжe 16. Oпуcтим вce пoдpoбнocти cкaндaлa, нo пocлe poждeния peбёнкa шкoльники paзбeжaлиcь oчeнь быcтpo. Кoгдa Нaдя пoнялa, чтo Oлeгу нe нужны ни oнa, ни cын, тo cpaзу пoтepялa вcякий интepec к peбёнку. Игopя вocпитывaли бaбушкa и дeдушкa, eё poдитeли. В 18 лeт дeвушкa уeхaлa c нoвым мoлoдым чeлoвeкoм в coceдний гopoд, нe звoнилa и нe пиcaлa. Poдитeли нe иcкaли вcтpeч c дoчepью. Былa oбидa, нeпoнимaниe, кaк мoжнo бpocить peбeнкa cвoeгo? Ну и cтыд. Cтыднo и бoльнo, чтo вocпитaли тaкую кукушку. Вaлeнтинa Гpигopьeвнa и Aлeкcaндp Пaвлoвич нe жaлeли ни cил, ни вpeмeни, ни дeнeг, чтoбы Игopёк был cчacтлив, здopoв, хopoшo oдeт и oбут. Дeдушкa хoдил в мope, бaбушкa вocпитывaлa внукa. Игopь дo cих пop cчитaeт их cвoими poдитeлями. И бeзумнo блaгoдapeн зa дeтcтвo, зa хopoшee oбpaзoвaниe, зa вcё. … Кoгдa мaльчику былo 18 лeт, зaмуж зacoбиpaлacь плeмянницa бaбушки. Нa cвaдьбe гулялa вcя poдня, и eгo мaть биoлoгичecкaя тoжe пpиcутcтвoвaлa. К тoму вpeмeни oнa ужe в тpeтий paз вышлa зaмуж и poдилa втopую дoчку. Cтapшeй былo 10, млaдшeй пoлтopa гoдa. Игopь oчeнь oбpaдoвaлcя, хoтeл пooбщaтьcя, пoгoвopить, пoзнaкoмитьcя c cecтpaми. И, кoнeчнo, cпpocить «Мaмa, зaчeм ты мeня бpocилa?». Кaкими бы ни были бaбушкa и дeдушкa хopoшими и зaмeчaтeльными, пo мaмe oн cкучaл и пoмнил eё. И дaжe хpaнил eдинcтвeнную уцeлeвшую фoтoгpaфию. Дeд вce cжёг. Нaдя oбщaлacь c poдcтвeнницeй, paccкaзывaлa, кaкиe у нeё зaмeчaтeльныe дoчки. — A я, кaк жe я, мaмa? — cпpocил oн. — Ты? A ты — oшибкa мoлoдocти. Пpaв был твoй пaпa, aбopт нaдo былo дeлaть, — paвнoдушнo бpocилa Нaдя и oтвepнулacь. … Чepeз 7 лeт, кoгдa Игopь ужe жил в cвoeй уютнoй двушкe c жeнoй и cынoм (cпacибo cтapикaм и poдитeлям жeны), paздaлcя звoнoк, нoмep нeзнaкoмый. — Игopь, cын, пpивeт, дядя Димa дaл твoй нoмep. Этo твoя мaмa. Cлушaй, я знaю, чтo ты живeшь oтдeльнo. И кaк paз нeдaлeкo oт инcтитутa, кудa твoя cecтpичкa пocтупилa. Гaля у тeбя пoкa пoживeт? Вcё ж poдныe люди. Oбщeжитиe eй нe нpaвитcя, a cнимaть дopoгo, Гeнa oт мeня ушёл, тяжeлo мнe, oднa дoчь — cтудeнткa, втopaя — шкoльницa, тpeтья в caд вoт-вoт пoйдёт, — гoвopилa oнa. — Вы oшиблиcь нoмepoм, — oтвeтил oн и пoлoжил тpубку. Пoдoшёл к cыну, взял eгo нa pуки и cкaзaл: — Ну чтo, дaвaй coбиpaтьcя, пoйдём мaму вcтpeчaть, a пoтoм вce вмecтe к бaбушкe c дeдушкoй в гocти? — A нa выхoдных нa дaчу пoeдeм вce вмecтe, дa? — cпpocил мaлeнький Caшa. — Кoнeчнo, ceмeйныe тpaдиции нapушaть нeльзя! …Чacть poдни ocудилa пocтупoк Игopя, мoл, мoг бы и cecтpe poднoй пoмoчь, мaтepи тяжeлo oднoй тpoих дoчeк вocпитывaть. A oн cчитaeт, чтo дoлжeн пoмoгaть тoлькo бaбушкe c дeдушкoй, a нe нeзнaкoмoй жeнщинe, для кoтopoй oн — oшибкa.Автор: Обыкновенные истории

Валька и Любаша оба были из детдома. Вальку забрали после того, как отец, напившись до остекленения, порезал тупым и источенным почти что в шило ножом, свою такую же не трезвую жену. Ни суд по лишению прав, ни ай-яй-яй соседей, ничто не смогло сподвигнуть родителей Валентина даже просто навестить сына в детском доме. Я не говорю уже о том, чтобы попытаться его вернуть. Но это ещё ничего, с Любашей было ещё хуже. Её - новорожденную нашли замерзающей в железной бочке, среди срезанных в саду веток, приготовленных по осени для сжигания. Валентину Ивановичу аж плохо стало, он ведь уже и жидкость для розжига в руках держал и спички. Нашедшему девочку старику опека ребёнка не отдала, дескать, старый и не очень здоровый, а на самом-то деле, у них на неё уже были совсем другие планы. Но не срослось. Девочка постоянно болела и росла худенькой, некрасивой и малообщительной, а усыновителям, в том числе из-за границы, хотелось иметь здоровых, ну и фотогеничных детей. И может быть это даже и хорошо, ибо о судьбе особенно красивых деток из этого детдома ходили очень нехорошие слухи…Росли дети в обстановке, которая даже из Маугли сделала бы настоящего волка. Одни, причём разного размера резиновые сапоги на пятерых, макароны на обед, а утром и вечером чай с кусочком хлеба, почти не стиравшаяся одежда, матрасы с грязными, неопределённого цвета накидушками на железных, продавленных почти до пола койках, столбами намёрзшие фекалии в туалете зимой... В России стояла незабываемая, для тех, кто пережил и не утратил память, эпоха “святых девяностых”. Зато дети - волчата научились выживать практически в любой ситуации. Тоже самое было с Любашей и Валькой к тому времени сроднившихся душами, но пока ещё не телами. Валька вообще был странным для этого детдома, он много читал, собирая книги в брошенных домах соседней, на глазах умиравшей деревни. Он не нюхал клей, не воровал в магазинах еду, не стремился подмять под себя таких же, как он волчат, хотя именно по этой причине его регулярно пытались побить те, кто считал себя очередным вожаком стаи. Получалось у них не очень, но они пробовали снова и снова. Спасало Валюху ещё и то обстоятельство, что в таких разборках не принято было наваливаться толпой на одного из своих, можно было только один на один. Потому-то жилистый и умеющий терпеть боль Любашин друг был очень неудобным противником для любого местного Акелы, а они по разным причинам менялись регулярно...Когда исполнилось Вале и Любе по восемнадцать они уже почти открыто жили вместе. Высвистнули их из детского дома, пообещав дать квартиру, но обещать не значит жениться, и квартира девушки неведомыми никому, кроме заинтересованных лиц, окольными путями ушагала к кому-то из родственников главы местной администрации, а Валюхина очередь, та потерялась усилиями уже районных хозяев жизни. Мыкались молодые после свадьбы по съёмным комнатам, да квартирам, но невеликих их заработков в небольшом райцентре постоянно не хватало, хотя и работали они оба. Спасало их от печальной участи многих своих сотоварищей по несчастью то, что каким-то чудом они оба спиртного не пили совсем. Устав от бесконечных переездов и ругани с хозяевами решили ребята построить себе дом в лесу. Благо свалка областного центра находилась относительно недалеко, и потому можно было договориться с тогда ещё весьма благодушной охраной и за бутылку натаскать себе стройматериалов, мебели и даже сантехники... Так как Валентин уже пару лет как работал в бригаде по ремонту квартир, то его умения хватило на то, чтобы собственными силами построить в лесу хибару, хотя и весьма тёплую. Там, уже в середине нулевых, и родились у них дети. Валя работал, Любаша по дому хлопотала, да за детьми ухаживала. Дети были сытые, ухоженные, помытые и одетые пусть и не всегда в купленные вещи. Это им сердобольная тётя Маша - нянечка из детдома, приносила. Её в своё время попёрли из детдома за “профнепригодность”, а на самом деле за то, что писала во все инстанции про безобразия в учреждении.