"Анюта-ангелочек, лицемерка бесстыдная. Нагуляла ребеночка, тебе на шею повесила" - кричала в гневе сестра
- Давай, учись хорошо, удачи! - крикнул Сергей свому сыну, когда его Ванюшка, восторженный первоклашка, вместе учительницей и одноклассниками, скрылся за дверью школы.
Сергей любил сына безмерно и очень им гордился: Ванюша - ну просто вылитый он в детстве. Так же хохочет, запрокинув голову, также любит всякую технику. Сергей шел и сам себе улыбался. Сын так быстро растет, вот и школу уже пошел. Он счастливый муж и отец, жизнь удалась.
Дома ждал накрытый стол, жена Анечка - хозяйка от Бога. Аромат от ее пирогов вызывал аппетит у всего подъезда. Из квартиры раздавались громкие голоса. Так и есть: старшая сестра Ани, вечно пьяная Марина, опять клянчила деньги. Есть такой вид тунеядцев-родственников, которые считают, что им все должны помогать. Вот и сейчас Марина , заплетающимся языком, она высказывала Анюте:
- Тебе сестра хорошо: ты замужем . А я женщина одинокая, несчастная. Помоги, ты же сестра. Что ж у тебя каменное сердце. Я умру, если не похмелюсь. На твоей совести будет смерть родной души, - и противно подвывала пьяным голосом.
Уборщица нашла младенца в сумке в подъезде, а через 17 лет биологическая мать пришла за талантливым сыном
Январь 2008-го. В подъезде пахло кислой капустой и хлоркой — Надежда только что закончила мыть пролеты с первого по пятый. Спина гудела так, словно вместо позвоночника вставили ржавый штырь. Ей хотелось одного: добраться до своей каморки под лестницей, где она хранила ведра, и просто посидеть пять минут в тишине.
Звук она услышала, когда отжимала тряпку. Не крик, а странное, приглушенное кряхтение. Будто котенок застрял в вентиляции.
Надежда вытерла руки о халат и пошла на звук. К мусоропроводу.
Между стеной и жестяным ковшом стояла спортивная сумка. «Адидас», китайская, молния наполовину расстегнута. Из сумки торчал край байкового одеяла.
Надежда не стала звать на помощь. Жизнь научила ее: пока дозовешься, будет поздно. Она наклонилась и распахнула сумку.
Внутри, среди каких-то тряпок, лежал ребенок. Совсем крошечный, посиневший от холода. Он уже не плакал — сил не было. Просто смотрел мутными глазками в потолок, где моргала перегоревшая лампочка.
Возвращение Марина пришла в себя, она чувствовала на губах соленый привкус крови. Девушка лежала в неудобной позе, сверху была огромная и тяжелая плита, из которой еще и арматура торчала
Марине казалось, что ее жизнь удалась. Она отучилась в институте на педагога. Уже тогда она познакомилась с простым парнем Вадимом. Он сделал ей предложение, и они поженились. Через некоторое время у них родился прекрасный мальчишка – Максим. Обычная семья, как у всех, ничем выдающимся никто из них не отличался.
Марина работала в школе учителем, Вадим тоже трудился здесь же. Максим ходил в детский сад. Однажды вечером они сидели дома перед телевизором, ничего не предвещало беды. Вдруг, где-то прогремело.
— Что это? – Марина вскочила, и посмотрела на мужа. В комнату вбежал Максимка. Вадим ничего не успел ответить, дом начал рушиться. Было очень страшно, стены и потолок просто складывались.
— Вадим, Максим, — кричала женщина. Это казалось, что все происходит медленно. На самом деле все произошло в считанные минуты.
И вот на улице уже собралась толпа людей, приехали спасатели. В подъезде взорвался баллон с газом, половина дома просто сложилась. Тех жильцов, чьи квартиры остались целыми, быстро эвакуировали. А людей, которых завалило нужно было искать и вытаскивать из бетонного плена.
1966 год
СТАРОЕ ФОТО
Таисия держала в руках черно-белое фото и удивлялась – на нём изображена её покойная мать. Только вот на снимке она была не одна, и было непонятно, кто из двоих молодых девушек её мама. На фото им было лет по четырнадцать.
Она недоумённо крутила в руках фото, переворачивая его, и разочарованно вздохнула – на обратной стороне не было подписи.
- Папа, кто это на фотографии? – спросила она, подходя к отцу. Тот глянул на снимок и вздрогнул. Затем поднял на неё глаза, отчего-то вдруг ставшие печальными, и спросил:
- Где ты это взяла?
- Разбирала старый фотоальбом, раскладывала снимки, пытаясь сортировать по годам, и вдруг под одной из фотографий увидела это. Скажи, неужели у мамы была сестра-близнец? Если так, что где она? Почему об этом ничего не говорили? Почему я ничего не знала?
- Её нет, она уже умерла, - поспешно ответил отец.
Но Таисия, слишком хорошо его знавшая, сердито нахмурила брови:
- Ты ведь обманываешь, так? Если бы она умерла, то отчего надо было из этого делать тайну? Я вот сколько помню, мама всегда избегала расспросов о её жизни, при этом, она говорила, что единственная дочь у своих родителей.
- Тая, тебе больше заняться нечем? - отец вдруг повысил голос. – Пошла бы с Вениамином гулять, нечего сидеть в квартире в такой погожий денёк.
- Он сегодня на задании, какого-то воришку ловят. Папа, ты не можешь не знать, кто эта женщина. Которая из них моя мама? Они же один в один, как две капли воды друг на друга похожи.
Отец ничего не сказал, он открыл балконную дверь и схватился за портсигар.
- Не хочешь говорить, значит? А я всё равно узнаю правду!
Таисия сжала в руках фото, пошла в прихожую, обулась и вышла на улицу. Глядя, как дочь удаляется в сторону соседнего дома, Павел вздохнул: пошла к своей подруге Вале, сейчас эти бедовые что-нибудь вдвоём придумают. А ну, как и до правды докопаются? Если бы он знал, что его покойная жена хранила этот снимок, сам бы лично его уничтожил, чтобы ничего не напоминало о том времени… Время его стыда, его мужских слёз и поступка, за который он всю жизнь будет себя корить и поедом есть. Но тогда ему казалось, что он поступает правильно…
****
Таня и Шура были сестрами-близнецами. Порой они подшучивали над знакомыми, которые не могли их отличить друг от друга. Но лишь самые близкие и те, кто потом женился на девушках, знали различия – у Танечки были серые глаза, а у Шурочки голубые. С первого взгляда не различишь, но стоит присмотреться – можно понять, кто перед тобой. А еще у Татьяны было коричневое пятнышко на глазу и маленькая родинка под уголком губы.
С самого детства девушки привыкли одеваться одинаково и так же одинаково причесываться. Только вот всё же были между ними различия – Татьяна стремилась к учебе, любила цифры и решать разные задачки.
Шура же к наукам тягу не питала, зато любила читать. С цифрами управляться ей ещё в школе было трудно.
Поэтому после учёбы Шура выучилась на повара и стала трудиться в колхозной столовой, а Татьяна, получив образование бухгалтера, устроилась туда же счетоводом.
Так уж получилось, что сестры-близнецы и свадьбу в один день устроили – осенью 1940 года. Татьяна вышла замуж за Павла, а Шурочка за Василия.
Спустя несколько месяцев, когда они еще не успели насладиться семейным счастьем, грянула Великая Отечественная. Многих мужчин из села призвали, в том числе и Павла с Василием.
****
- Давай съедемся, так проще будет нам, - говорила Шурочка.- Вдвоем не так тоскливо будет. Да и я от свёкров съеду, там и без меня помощников хватает, не получилось поладить с сестрами Василия.
- Да уж, после смерти матери я места себе в доме не нахожу, хоть волком вой. Был бы папа жив, - Татьяна пустила слезу и всхлипнула.
Отец их в Финской участвовал, оттуда и не вернулся. Мать померла в феврале 1941 года, спустя несколько месяцев после того, как выдала замуж дочерей.
- Вот и будем жить вместе, ждать наших мужей, вместе читать письма станем.
Пятилетняя Васька обожала всякую живность, и эта любовь была взаимной. У неё в кармане всегда было припасено угощение: хлебушек для птичек, кусок котлеты для кошек и собак. Платья без карманов Васька даже мерить отказывалась. А её мама уже просто смирилась с вечно грязными карманами.
Пока мама занималась хозяйством, Васька которая не могла сидеть на месте, успевала сделать круг по всей их небольшой деревне. Заглянет в каждый двор, с каждым поговорит. Везде её радостно встречали и любили за доброту и внимание. Жизнерадостной Ваське никогда не было скучно, тем более, что у неё всегда была компания,ведь всегда во время прогулок следом за ней таскался какой-нибудь кот или пёс.
Начинала свой обход Васька с соседнего дома в котором жил дед Аркадий. Он сидел в это время на лавке возле своего дома и Васька садилась рядом, дрыгала ножками пару минут и убегала дальше. Иногда они разговаривали. Вот и в этот раз Васька поинтересовалась: почему дед такой грустный и почему живёт один?
- Жены уж несколько лет как нет, а сын, так и не женился. Не дождусь видно внуков. Всё деньги зарабатывает. Бизнесмен. - Дед Аркадий тяжело вздохнул - А кому они деньги то? Звал меня к себе, да что мне там в городе...
- Так ты грустный потому что у тебя нет внучки? - догадалась Васька. - Так давай я тебя усыновлю! Будешь моим дедом!
Счастливая от того, что она так ловко всё придумала, Васька даже захлопала в ладоши и весело засмеялась. Ну как тут откажешь?
Вечером она спросила у мамы, что должна делать внучка? Её бабушка жила очень далеко, виделись они совсем редко.
- Помнишь мы ездили в гости к бабашке? - ответила мама - она поила тебя чаем, а ты рассказывала ей стишок.
На следующий день Васька взяла сидевшего на лавочке деда Аркашу за руку и потащила в дом.
- Я расскажу тебе стишок, - на ходу объясняла она - а ты угостишь меня чаем.
- Чаем? Это можно.
Вот так началась их многолетняя дружба. Вся деревня заметила, что дед Аркадий повеселел. Теперь он часто забегал в магазин за конфетами и пряниками. Варил варенье. Вырезал из дерева, чего не делал уже много лет. Однажды он подарил Васёне петушка и зайчика, которых вырезал специально для неё из дерева. Игрушки были настолько чудесными, что открывшая от восхищения рот Васька прошептала:
- Деда, ты волшебник!
А непоседливая Васька специально для деда Аркаши учила стихи. По мере взросления, прибегавшая из школы Васька помогала деду по дому.
- Ты деда отдохни - говорила она - а я помою пол и спою тебе песенку.
И вот однажды прибежавшая Васька застала деда лежащего на своей постели. Говорить он не мог, был очень бледный и только слегка сжал её руку и через силу попробовал улыбнуться. Перепуганная Васька сбегала за мамой, а та уже вызвала скорую помощь и позвонила сыну деда Аркаши. Пока ждали скорую Васька держала деда за руку и шептала:
- Деда, ты только выздоравливай, хорошо? Я буду тебя ждать, деда.
Как только закрылись двери машины скорой помощи, у Васьки подкосились ноги от навалившегося на неё страшного предчувствия. Всегда жизнерадостная и неунывающая Васька ещё долго сидела у дороги и ревела от первого в своей жизни большого горя.
Васька выросла и теперь живёт в городе. Она всё такая же жизнерадостная и неунывающая.
Её непоседливость так и не позволила ей выучится на врача или хотя бы на медсестру, как она хотела. И она работает в детской больнице санитаркой. Но ей нравится её работа. Дети её любят. Если кому-то из маленьких пациентов становится страшно или просто грустно, они всегда зовут её. Василиса всегда утешит, отвлечёт.
А дома её ждёт любящая семья. Муж Женя и два озорных сыночка с вечно грязными карманами. У них дома три кошки, собака и хомячок. И на полочке в серванте, на самом видном месте, стоят деревянные петушок и зайчик.
Бабуля, я замуж выхожу, освобождай квартиру, - радостно сообщила внучка.
Сядь поудобнее, налей чай — крепкий, как сама жизнь.
Сейчас расскажу тебе историю. Не про героев. Про бабушку. Про внучку. Про нас с тобой, если честно.
— Бабуля! — дверь хлопнула, и в комнату влетела Надя — вихрь духов, каблуков и нетерпения. В руке — телефон, волосы — растрёпанные, а глаза — сверкают, как у девочки, которой только что пообещали собаку.
— Спишь?
Я только укрылась, подоткнула одеяло, сняла очки, положила их на салфетку у кровати. Слушала, как щёлкает старый холодильник на кухне. Дом был тихий. Спокойный. Такой, как я люблю.
— Нет, внученька, не сплю. Что случилось?
Она сияла, будто её ударило током радости:
— Я замуж выхожу!
Сердце вздрогнуло. Тревожно. Радостно? Нет… тревожно. Как перед грозой: небо ещё голубое, но воздух уже тянет плёнкой — чувствуется, скоро хлынет.
— Да ты что?! — выдохнула я. — А как же учёба?
Надя фыркнула — будто я предложила ей вернуться в пионерлагерь.
— Учёба? Баб, кому она сейчас нужна? Всё равно я не буду училкой. За копейки? Ни за что.
Я обняла подушку, пахнущую мятой и ромашкой. Вчера как раз стирала.
— А жить-то вы как собираетесь?
— Он будет работать. Содержать меня.
— А он… работает? — спросила я осторожно, будто проверяя, не шучу ли я сама.
— Пока нет. Но у него потенциал. Поняла?
Потенциал… ага. Как у банки с пылью в шкафу: вроде есть — а толку ноль.
— Баб, короче, — Надя откинула волосы назад, щёлкнула жвачкой, — освобождай квартиру. Она моя. По бумагам. Ты же сама оформила.
Сердце застыло. Не остановилось — застыло, как лужа на морозе.
Я вспомнила тот день. Мы сидели за столом, пили чай с вареньем, я достала пирог из духовки. Она смеялась, целовала в щёку:
— Бабулечка, ты у меня самая добрая.
А я… глупая. Глаза на мокром месте. Подписала.
Думала — после смерти. А оказалось — вместо жизни.
— Надюша… Я же пока жива. Мне некуда идти.
— Это уже не моя забота. Есть же дома для стариков. Там чисто, кормят, телевизор есть. Даже вайфай. Всё по-человечески.
Я даже не плакала. Просто сидела, слушала, как хлопает за ней дверь.
Как раньше хлопала — когда она уходила в школу. Только тогда она возвращалась. А теперь — нет.
Я знаю, ты сейчас думаешь: «Неужели она правда пойдёт в суд на родную бабушку?»
Ага. Пошла.
И знаешь, что самое страшное? Даже не суд. Холод в её глазах.
Суд был через месяц.
Я пришла в тёплой кофте, с пуговицей, пришитой ещё Людкой, когда Надя была маленькой. В сумке — валидол и старая иконка. Пальцы дрожали.
А Надя… сидела в красной блузке, с ресницами, как у кукол. Рядом её жених. Щёлкал жвачкой. Как будто ему скучно.
— Она мешает нам начать жизнь. Мы женимся, нам нужно пространство. Всё по закону, — сказала Надя, не глядя на меня.
Судья развёл руками. Закон...
Решение: выселить.
Под лестницей в подъезде я устроила угол.
👇
Поехал Фома в город на заработки да и сгинул. Авдотья, жена его, осталась в деревне. Сначала-то от Фомы весточки приходили, а потом вдруг месяц, другой... нет от Фомы известий. Что, как - ничего неизвестно. Вот уж другие мужики домой вернулись, а Фомы все нет и нет. Стала Авдотья расспрашивать, никто ничего сказать не может. Говорят, отошел он от артели, уехал, а куда дальше делся - кто ж его знает?
Затосковала Авдотья. Ждет, ждет, а никаких новостей нет. Раз только ехал какой-то мужичок через их деревню, сказывал, мол, знавал он какого-то Фому, а уж того или нет, не ведает. Зазноба у него в городе, вот и не хочет домой ехать.
Авдотья-то сперва заругалась на того мужичка, а потом раздумалась: а ну, как и впрямь?.. Соседки посмеиваются, а сказать в ответ нечего. А пуще всех - бабка Чаплыжка. Самая она вредная в деревне была, никому покоя не давала. Язык до того острый, что слова, точно косой, по самому сердцу режут. Выйдешь к колодцу, а уж она там:
- Что-то, Авдотьюшка, давно ты в церкви не была. Другая б на твоем месте все коленки стерла, о муже бы молилась, а тебе, видать, и так хорошо живется.
- Не твоя это печаль, бабка. - бросит Авдотья, а у самой душа не на месте.
Днем-то у нее забот - только успевай поворачиваться, а к вечеру тоска нападать стала. Деток у них с Фомой не было, сидит она одна в избе, на душе безрадостно.
"Что, - думает, - коли приворожила его в городе какая красавица? Мужик он видный, бывало, все девки на него заглядывались."
Задумается так, и до того ей делается горько, что выть охота. Вот раз и взвыла она с тоски да и бросила в сердцах:
- Чтоб тебе провалиться, негоднику, да гореть на сковородке!
Взяла Авдотью обида на долю свою, на Бога, поснимала она иконы да и попрятала в сундук.
Вот неделя, другая проходит. Ночью слышит Авдотья стук в дверь. Испугалась она маленько, спрашивает:
- Кто там?
- Я, - отвечают, - Фома! Открывай, Авдотья!
Обрадовалась Авдотья, скинула засов, распахнула дверь. Фома стоит, улыбается. Тулуп совсем запорошен, шапка вся белая, а уж на валенках-то снега! Кинулась Авдотья к нему на шею, плачет от радости, опомниться не может!
- Фомушка, голубчик! Да как же ты ночью-то! Живой, вернулся, а я уж и не чаяла! Люди разное болтают, совсем я умом рехнулась...
- Ну, ну! - смеется Фома. - Люди болтают, а ты и послушала?
Смутилась Авдотья:
- Да я, Фомушка, не то, чтобы... А давай-ка ужинать тебе соберу!
- Устал я, Авдотья, не хочется. Мне бы отоспаться, а то затемно снова уходить.
- Как так, - спрашивает Авдотья, - затемно?
- Да так... В Лежнево, Ерофей Елисеич - знаешь его - нанял нас помочь ему. Идти не близко, затемно встать нужно.
- Да ведь только приехал ты, Фомушка!
- Что поделать... Нам, Авдотья, заработок не помешает. Плохо у меня дела шли в городе, почитай, я и не привез ничего.
Уложила Авдотья мужа на полатях. Только он голову приклонил, а уж заснул. Затемно, как и обещал, проснулся, засобирался.
- Фомушка, поешь в дорогу, ты ведь с вечера и не ужинал.
- Некогда. Обещал Ерофей Елисеич накормить нас, работников. Пойду поскорее, а к вечеру опять вернусь.
Ушел Фома, а Авдотья радуется: живой, вернулся! А что без денег - ну, что ж, Фома - мужик работящий, заработает! Вон, до петухов еще поднялся, по снегу в другую деревню пешком пошел!
Вот так и повелось: Фома затемно уходит, затемно возвращается. Словечком перекинуться и то некогда: чуть приляжет, тут же храпит. Авдотья уж и рада, и не рада. Изведет ведь Фома себя такой работой!
Вот вышла как-то она к колодцу, бабам жалуется:
- Вернулся мужик мой, а ровно и нет его. Света белого не видит за работой.
Бабы давай расспрашивать. Все им Авдотья перессказла, повздыхали соседки, поохали. А бабка Чаплыжка послушала Авдотью, послушала, усмехнулась:
- Чегой-то не видать его следов-то на снегу. Кабы он ушел, так вон бы куда его следы вели, а то снег лежит ровнехонько!
Осерчала Авдотья:
- Все бы тебе, бабка, смуту сеять! Что с того, что следов не видать? Ветер подул, поземка все и затянула! Мужик мой себя изводит, работает, а ты насмехаться у
Отчим вдруг резко встал из‑за стола и спросил: «Настя, почему у тебя волосы спутанные?» Потом схватил машинку и побрил меня налысо
Я до сих пор помню тот день, когда мама привела Виктора в наш дом. Нас было двое – я, восьмилетняя Настя, и шестилетний Паша. Мы сидели на диване, с любопытством разглядывали высокого мужчину с широкой улыбкой. Он выглядел таким добродушным – в клетчатой рубашке, с пакетом конфет в руках. «Это теперь наш папа», – сказала мама, и в её глазах светилась такая радость, что мы невольно заулыбались. Виктор тут же раздал нам конфеты, подмигнул Паше: «Ну что, помощник, поможешь мне разобраться с сумками?» Паша гордо выпрямился и побежал за ним. Казалось, вот оно – счастье пришло в наш дом.
Первые месяцы всё и правда было хорошо. Виктор помогал маме по хозяйству, водил нас гулять, покупал мороженое. Мы с братом даже начали называть его папой. Мама расцвела – стала чаще смеяться, напевала песни на кухне, наряжалась, когда мы всей семьёй ходили в парк. «Видите, дети, как хорошо, что он с нами?» – говорила она за ужином. Мы кивали, довольные, и мечтали о том самом море, куда обещал отвезти нас новый папа. Помню, как мы втроём катались на карусели, а Виктор держал нас за руки и смеялся вместе с нами.
Но постепенно что‑то начало меняться. Сначала Виктор стал раздражаться по мелочам: если Паша разлил сок на стол, если я не сразу убрала игрушки. «Вы слишком распущенные, – говорил он. – Нужно строже». Мама пыталась его успокоить: «Они же дети, Витечка, дай им время». Но он только хмурился и отмахивался: «Ты их разбаловала».
А потом началось настоящее установление власти. Виктор начал перестраивать наш быт под себя. Первым делом он перевесил все полки в шкафу – так, чтобы «всё лежало правильно». «Зачем тут эти игрушки? – ворчал он, скидывая наши плюшевые зверюшки в коробку. – Захламляете пространство». Мама робко возразила: «Дети же играют…» Но он оборвал её: «Не спорь. Я знаю, как лучше».
Он начал контролировать каждый наш шаг. Проверял, какие книги мы читаем, запрещал смотреть мультфильмы, которые ему не нравились. «Это всё глупости, – говорил он, выключая телевизор. – Лучше займитесь чем‑нибудь полезным». Однажды он нашёл наши рисунки, которые мы с Пашей повесили на холодильник, и сорвал их: «Что за каракули? Научитесь рисовать нормально, тогда и вывешивайте». Мы с братом переглянулись – на глазах у Паши выступили слёзы, но он быстро сморгнул их, чтобы не показать слабости.
Однажды вечером, когда мы ужинали, Виктор вдруг резко встал из‑за стола. «Настя, почему у тебя волосы спутанные?» – спросил он. Я пожала плечами: «Я сама расчёсывалась, но они всё равно путаются». Он подошёл ко мне, схватил за руку: «Значит, будешь учиться делать это нормально. А пока…»
"Анюта-ангелочек, лицемерка бесстыдная. Нагуляла ребеночка, тебе на шею повесила" - кричала в гневе сестра
- Давай, учись хорошо, удачи! - крикнул Сергей свому сыну, когда его Ванюшка, восторженный первоклашка, вместе учительницей и одноклассниками, скрылся за дверью школы.
Сергей любил сына безмерно и очень им гордился: Ванюша - ну просто вылитый он в детстве. Так же хохочет, запрокинув голову, также любит всякую технику. Сергей шел и сам себе улыбался. Сын так быстро растет, вот и школу уже пошел. Он счастливый муж и отец, жизнь удалась.
Дома ждал накрытый стол, жена Анечка - хозяйка от Бога. Аромат от ее пирогов вызывал аппетит у всего подъезда. Из квартиры раздавались громкие голоса. Так и есть: старшая сестра Ани, вечно пьяная Марина, опять клянчила деньги. Есть такой вид тунеядцев-родственников, которые считают, что им все должны помогать. Вот и сейчас Марина , заплетающимся языком, она высказывала Анюте:
- Тебе сестра хорошо: ты замужем . А я женщина одинокая, несчастная. Помоги, ты же сестра. Что ж у тебя каменное сердце. Я умру, если не похмелюсь. На твоей совести будет смерть родной души, - и противно подвывала пьяным голосом.
Уборщица нашла младенца в сумке в подъезде, а через 17 лет биологическая мать пришла за талантливым сыном
Январь 2008-го. В подъезде пахло кислой капустой и хлоркой — Надежда только что закончила мыть пролеты с первого по пятый. Спина гудела так, словно вместо позвоночника вставили ржавый штырь. Ей хотелось одного: добраться до своей каморки под лестницей, где она хранила ведра, и просто посидеть пять минут в тишине.
Звук она услышала, когда отжимала тряпку. Не крик, а странное, приглушенное кряхтение. Будто котенок застрял в вентиляции.
Надежда вытерла руки о халат и пошла на звук. К мусоропроводу.
Между стеной и жестяным ковшом стояла спортивная сумка. «Адидас», китайская, молния наполовину расстегнута. Из сумки торчал край байкового одеяла.
Надежда не стала звать на помощь. Жизнь научила ее: пока дозовешься, будет поздно. Она наклонилась и распахнула сумку.
Внутри, среди каких-то тряпок, лежал ребенок. Совсем крошечный, посиневший от холода. Он уже не плакал — сил не было. Просто смотрел мутными глазками в потолок, где моргала перегоревшая лампочка.
Возвращение Марина пришла в себя, она чувствовала на губах соленый привкус крови. Девушка лежала в неудобной позе, сверху была огромная и тяжелая плита, из которой еще и арматура торчала
Марине казалось, что ее жизнь удалась. Она отучилась в институте на педагога. Уже тогда она познакомилась с простым парнем Вадимом. Он сделал ей предложение, и они поженились. Через некоторое время у них родился прекрасный мальчишка – Максим. Обычная семья, как у всех, ничем выдающимся никто из них не отличался.
Марина работала в школе учителем, Вадим тоже трудился здесь же. Максим ходил в детский сад. Однажды вечером они сидели дома перед телевизором, ничего не предвещало беды. Вдруг, где-то прогремело.
— Что это? – Марина вскочила, и посмотрела на мужа. В комнату вбежал Максимка. Вадим ничего не успел ответить, дом начал рушиться. Было очень страшно, стены и потолок просто складывались.
— Вадим, Максим, — кричала женщина. Это казалось, что все происходит медленно. На самом деле все произошло в считанные минуты.
И вот на улице уже собралась толпа людей, приехали спасатели. В подъезде взорвался баллон с газом, половина дома просто сложилась. Тех жильцов, чьи квартиры остались целыми, быстро эвакуировали. А людей, которых завалило нужно было искать и вытаскивать из бетонного плена.
1966 год
СТАРОЕ ФОТО
Таисия держала в руках черно-белое фото и удивлялась – на нём изображена её покойная мать. Только вот на снимке она была не одна, и было непонятно, кто из двоих молодых девушек её мама. На фото им было лет по четырнадцать.
Она недоумённо крутила в руках фото, переворачивая его, и разочарованно вздохнула – на обратной стороне не было подписи.
- Папа, кто это на фотографии? – спросила она, подходя к отцу. Тот глянул на снимок и вздрогнул. Затем поднял на неё глаза, отчего-то вдруг ставшие печальными, и спросил:
- Где ты это взяла?
- Разбирала старый фотоальбом, раскладывала снимки, пытаясь сортировать по годам, и вдруг под одной из фотографий увидела это. Скажи, неужели у мамы была сестра-близнец? Если так, что где она? Почему об этом ничего не говорили? Почему я ничего не знала?
- Её нет, она уже умерла, - поспешно ответил отец.
Но Таисия, слишком хорошо его знавшая, сердито нахмурила брови:
- Ты ведь обманываешь, так? Если бы она умерла, то отчего надо было из этого делать тайну? Я вот сколько помню, мама всегда избегала расспросов о её жизни, при этом, она говорила, что единственная дочь у своих родителей.
- Тая, тебе больше заняться нечем? - отец вдруг повысил голос. – Пошла бы с Вениамином гулять, нечего сидеть в квартире в такой погожий денёк.
- Он сегодня на задании, какого-то воришку ловят. Папа, ты не можешь не знать, кто эта женщина. Которая из них моя мама? Они же один в один, как две капли воды друг на друга похожи.
Отец ничего не сказал, он открыл балконную дверь и схватился за портсигар.
- Не хочешь говорить, значит? А я всё равно узнаю правду!
Таисия сжала в руках фото, пошла в прихожую, обулась и вышла на улицу. Глядя, как дочь удаляется в сторону соседнего дома, Павел вздохнул: пошла к своей подруге Вале, сейчас эти бедовые что-нибудь вдвоём придумают. А ну, как и до правды докопаются? Если бы он знал, что его покойная жена хранила этот снимок, сам бы лично его уничтожил, чтобы ничего не напоминало о том времени… Время его стыда, его мужских слёз и поступка, за который он всю жизнь будет себя корить и поедом есть. Но тогда ему казалось, что он поступает правильно…
****
Таня и Шура были сестрами-близнецами. Порой они подшучивали над знакомыми, которые не могли их отличить друг от друга. Но лишь самые близкие и те, кто потом женился на девушках, знали различия – у Танечки были серые глаза, а у Шурочки голубые. С первого взгляда не различишь, но стоит присмотреться – можно понять, кто перед тобой. А еще у Татьяны было коричневое пятнышко на глазу и маленькая родинка под уголком губы.
С самого детства девушки привыкли одеваться одинаково и так же одинаково причесываться. Только вот всё же были между ними различия – Татьяна стремилась к учебе, любила цифры и решать разные задачки.
Шура же к наукам тягу не питала, зато любила читать. С цифрами управляться ей ещё в школе было трудно.
Поэтому после учёбы Шура выучилась на повара и стала трудиться в колхозной столовой, а Татьяна, получив образование бухгалтера, устроилась туда же счетоводом.
Так уж получилось, что сестры-близнецы и свадьбу в один день устроили – осенью 1940 года. Татьяна вышла замуж за Павла, а Шурочка за Василия.
Спустя несколько месяцев, когда они еще не успели насладиться семейным счастьем, грянула Великая Отечественная. Многих мужчин из села призвали, в том числе и Павла с Василием.
****
- Давай съедемся, так проще будет нам, - говорила Шурочка.- Вдвоем не так тоскливо будет. Да и я от свёкров съеду, там и без меня помощников хватает, не получилось поладить с сестрами Василия.
- Да уж, после смерти матери я места себе в доме не нахожу, хоть волком вой. Был бы папа жив, - Татьяна пустила слезу и всхлипнула.
Отец их в Финской участвовал, оттуда и не вернулся. Мать померла в феврале 1941 года, спустя несколько месяцев после того, как выдала замуж дочерей.
- Вот и будем жить вместе, ждать наших мужей, вместе читать письма станем.
Пятилетняя Васька обожала всякую живность, и эта любовь была взаимной. У неё в кармане всегда было припасено угощение: хлебушек для птичек, кусок котлеты для кошек и собак. Платья без карманов Васька даже мерить отказывалась. А её мама уже просто смирилась с вечно грязными карманами.
Пока мама занималась хозяйством, Васька которая не могла сидеть на месте, успевала сделать круг по всей их небольшой деревне. Заглянет в каждый двор, с каждым поговорит. Везде её радостно встречали и любили за доброту и внимание. Жизнерадостной Ваське никогда не было скучно, тем более, что у неё всегда была компания,ведь всегда во время прогулок следом за ней таскался какой-нибудь кот или пёс.
Начинала свой обход Васька с соседнего дома в котором жил дед Аркадий. Он сидел в это время на лавке возле своего дома и Васька садилась рядом, дрыгала ножками пару минут и убегала дальше. Иногда они разговаривали. Вот и в этот раз Васька поинтересовалась: почему дед такой грустный и почему живёт один?
- Жены уж несколько лет как нет, а сын, так и не женился. Не дождусь видно внуков. Всё деньги зарабатывает. Бизнесмен. - Дед Аркадий тяжело вздохнул - А кому они деньги то? Звал меня к себе, да что мне там в городе...
- Так ты грустный потому что у тебя нет внучки? - догадалась Васька. - Так давай я тебя усыновлю! Будешь моим дедом!
Счастливая от того, что она так ловко всё придумала, Васька даже захлопала в ладоши и весело засмеялась. Ну как тут откажешь?
Вечером она спросила у мамы, что должна делать внучка? Её бабушка жила очень далеко, виделись они совсем редко.
- Помнишь мы ездили в гости к бабашке? - ответила мама - она поила тебя чаем, а ты рассказывала ей стишок.
На следующий день Васька взяла сидевшего на лавочке деда Аркашу за руку и потащила в дом.
- Я расскажу тебе стишок, - на ходу объясняла она - а ты угостишь меня чаем.
- Чаем? Это можно.
Вот так началась их многолетняя дружба. Вся деревня заметила, что дед Аркадий повеселел. Теперь он часто забегал в магазин за конфетами и пряниками. Варил варенье. Вырезал из дерева, чего не делал уже много лет. Однажды он подарил Васёне петушка и зайчика, которых вырезал специально для неё из дерева. Игрушки были настолько чудесными, что открывшая от восхищения рот Васька прошептала:
- Деда, ты волшебник!
А непоседливая Васька специально для деда Аркаши учила стихи. По мере взросления, прибегавшая из школы Васька помогала деду по дому.
- Ты деда отдохни - говорила она - а я помою пол и спою тебе песенку.
И вот однажды прибежавшая Васька застала деда лежащего на своей постели. Говорить он не мог, был очень бледный и только слегка сжал её руку и через силу попробовал улыбнуться. Перепуганная Васька сбегала за мамой, а та уже вызвала скорую помощь и позвонила сыну деда Аркаши. Пока ждали скорую Васька держала деда за руку и шептала:
- Деда, ты только выздоравливай, хорошо? Я буду тебя ждать, деда.
Как только закрылись двери машины скорой помощи, у Васьки подкосились ноги от навалившегося на неё страшного предчувствия. Всегда жизнерадостная и неунывающая Васька ещё долго сидела у дороги и ревела от первого в своей жизни большого горя.
Васька выросла и теперь живёт в городе. Она всё такая же жизнерадостная и неунывающая.
Её непоседливость так и не позволила ей выучится на врача или хотя бы на медсестру, как она хотела. И она работает в детской больнице санитаркой. Но ей нравится её работа. Дети её любят. Если кому-то из маленьких пациентов становится страшно или просто грустно, они всегда зовут её. Василиса всегда утешит, отвлечёт.
А дома её ждёт любящая семья. Муж Женя и два озорных сыночка с вечно грязными карманами. У них дома три кошки, собака и хомячок. И на полочке в серванте, на самом видном месте, стоят деревянные петушок и зайчик.
Бабуля, я замуж выхожу, освобождай квартиру, - радостно сообщила внучка.
Сядь поудобнее, налей чай — крепкий, как сама жизнь.
Сейчас расскажу тебе историю. Не про героев. Про бабушку. Про внучку. Про нас с тобой, если честно.
— Бабуля! — дверь хлопнула, и в комнату влетела Надя — вихрь духов, каблуков и нетерпения. В руке — телефон, волосы — растрёпанные, а глаза — сверкают, как у девочки, которой только что пообещали собаку.
— Спишь?
Я только укрылась, подоткнула одеяло, сняла очки, положила их на салфетку у кровати. Слушала, как щёлкает старый холодильник на кухне. Дом был тихий. Спокойный. Такой, как я люблю.
— Нет, внученька, не сплю. Что случилось?
Она сияла, будто её ударило током радости:
— Я замуж выхожу!
Сердце вздрогнуло. Тревожно. Радостно? Нет… тревожно. Как перед грозой: небо ещё голубое, но воздух уже тянет плёнкой — чувствуется, скоро хлынет.
— Да ты что?! — выдохнула я. — А как же учёба?
Надя фыркнула — будто я предложила ей вернуться в пионерлагерь.
— Учёба? Баб, кому она сейчас нужна? Всё равно я не буду училкой. За копейки? Ни за что.
Я обняла подушку, пахнущую мятой и ромашкой. Вчера как раз стирала.
— А жить-то вы как собираетесь?
— Он будет работать. Содержать меня.
— А он… работает? — спросила я осторожно, будто проверяя, не шучу ли я сама.
— Пока нет. Но у него потенциал. Поняла?
Потенциал… ага. Как у банки с пылью в шкафу: вроде есть — а толку ноль.
— Баб, короче, — Надя откинула волосы назад, щёлкнула жвачкой, — освобождай квартиру. Она моя. По бумагам. Ты же сама оформила.
Сердце застыло. Не остановилось — застыло, как лужа на морозе.
Я вспомнила тот день. Мы сидели за столом, пили чай с вареньем, я достала пирог из духовки. Она смеялась, целовала в щёку:
— Бабулечка, ты у меня самая добрая.
А я… глупая. Глаза на мокром месте. Подписала.
Думала — после смерти. А оказалось — вместо жизни.
— Надюша… Я же пока жива. Мне некуда идти.
— Это уже не моя забота. Есть же дома для стариков. Там чисто, кормят, телевизор есть. Даже вайфай. Всё по-человечески.
Я даже не плакала. Просто сидела, слушала, как хлопает за ней дверь.
Как раньше хлопала — когда она уходила в школу. Только тогда она возвращалась. А теперь — нет.
Я знаю, ты сейчас думаешь: «Неужели она правда пойдёт в суд на родную бабушку?»
Ага. Пошла.
И знаешь, что самое страшное? Даже не суд. Холод в её глазах.
Суд был через месяц.
Я пришла в тёплой кофте, с пуговицей, пришитой ещё Людкой, когда Надя была маленькой. В сумке — валидол и старая иконка. Пальцы дрожали.
А Надя… сидела в красной блузке, с ресницами, как у кукол. Рядом её жених. Щёлкал жвачкой. Как будто ему скучно.
— Она мешает нам начать жизнь. Мы женимся, нам нужно пространство. Всё по закону, — сказала Надя, не глядя на меня.
Судья развёл руками. Закон...
Решение: выселить.
Под лестницей в подъезде я устроила угол.
👇
Поехал Фома в город на заработки да и сгинул. Авдотья, жена его, осталась в деревне. Сначала-то от Фомы весточки приходили, а потом вдруг месяц, другой... нет от Фомы известий. Что, как - ничего неизвестно. Вот уж другие мужики домой вернулись, а Фомы все нет и нет. Стала Авдотья расспрашивать, никто ничего сказать не может. Говорят, отошел он от артели, уехал, а куда дальше делся - кто ж его знает?
Затосковала Авдотья. Ждет, ждет, а никаких новостей нет. Раз только ехал какой-то мужичок через их деревню, сказывал, мол, знавал он какого-то Фому, а уж того или нет, не ведает. Зазноба у него в городе, вот и не хочет домой ехать.
Авдотья-то сперва заругалась на того мужичка, а потом раздумалась: а ну, как и впрямь?.. Соседки посмеиваются, а сказать в ответ нечего. А пуще всех - бабка Чаплыжка. Самая она вредная в деревне была, никому покоя не давала. Язык до того острый, что слова, точно косой, по самому сердцу режут. Выйдешь к колодцу, а уж она там:
- Что-то, Авдотьюшка, давно ты в церкви не была. Другая б на твоем месте все коленки стерла, о муже бы молилась, а тебе, видать, и так хорошо живется.
- Не твоя это печаль, бабка. - бросит Авдотья, а у самой душа не на месте.
Днем-то у нее забот - только успевай поворачиваться, а к вечеру тоска нападать стала. Деток у них с Фомой не было, сидит она одна в избе, на душе безрадостно.
"Что, - думает, - коли приворожила его в городе какая красавица? Мужик он видный, бывало, все девки на него заглядывались."
Задумается так, и до того ей делается горько, что выть охота. Вот раз и взвыла она с тоски да и бросила в сердцах:
- Чтоб тебе провалиться, негоднику, да гореть на сковородке!
Взяла Авдотью обида на долю свою, на Бога, поснимала она иконы да и попрятала в сундук.
Вот неделя, другая проходит. Ночью слышит Авдотья стук в дверь. Испугалась она маленько, спрашивает:
- Кто там?
- Я, - отвечают, - Фома! Открывай, Авдотья!
Обрадовалась Авдотья, скинула засов, распахнула дверь. Фома стоит, улыбается. Тулуп совсем запорошен, шапка вся белая, а уж на валенках-то снега! Кинулась Авдотья к нему на шею, плачет от радости, опомниться не может!
- Фомушка, голубчик! Да как же ты ночью-то! Живой, вернулся, а я уж и не чаяла! Люди разное болтают, совсем я умом рехнулась...
- Ну, ну! - смеется Фома. - Люди болтают, а ты и послушала?
Смутилась Авдотья:
- Да я, Фомушка, не то, чтобы... А давай-ка ужинать тебе соберу!
- Устал я, Авдотья, не хочется. Мне бы отоспаться, а то затемно снова уходить.
- Как так, - спрашивает Авдотья, - затемно?
- Да так... В Лежнево, Ерофей Елисеич - знаешь его - нанял нас помочь ему. Идти не близко, затемно встать нужно.
- Да ведь только приехал ты, Фомушка!
- Что поделать... Нам, Авдотья, заработок не помешает. Плохо у меня дела шли в городе, почитай, я и не привез ничего.
Уложила Авдотья мужа на полатях. Только он голову приклонил, а уж заснул. Затемно, как и обещал, проснулся, засобирался.
- Фомушка, поешь в дорогу, ты ведь с вечера и не ужинал.
- Некогда. Обещал Ерофей Елисеич накормить нас, работников. Пойду поскорее, а к вечеру опять вернусь.
Ушел Фома, а Авдотья радуется: живой, вернулся! А что без денег - ну, что ж, Фома - мужик работящий, заработает! Вон, до петухов еще поднялся, по снегу в другую деревню пешком пошел!
Вот так и повелось: Фома затемно уходит, затемно возвращается. Словечком перекинуться и то некогда: чуть приляжет, тут же храпит. Авдотья уж и рада, и не рада. Изведет ведь Фома себя такой работой!
Вот вышла как-то она к колодцу, бабам жалуется:
- Вернулся мужик мой, а ровно и нет его. Света белого не видит за работой.
Бабы давай расспрашивать. Все им Авдотья перессказла, повздыхали соседки, поохали. А бабка Чаплыжка послушала Авдотью, послушала, усмехнулась:
- Чегой-то не видать его следов-то на снегу. Кабы он ушел, так вон бы куда его следы вели, а то снег лежит ровнехонько!
Осерчала Авдотья:
- Все бы тебе, бабка, смуту сеять! Что с того, что следов не видать? Ветер подул, поземка все и затянула! Мужик мой себя изводит, работает, а ты насмехаться у
Отчим вдруг резко встал из‑за стола и спросил: «Настя, почему у тебя волосы спутанные?» Потом схватил машинку и побрил меня налысо
Я до сих пор помню тот день, когда мама привела Виктора в наш дом. Нас было двое – я, восьмилетняя Настя, и шестилетний Паша. Мы сидели на диване, с любопытством разглядывали высокого мужчину с широкой улыбкой. Он выглядел таким добродушным – в клетчатой рубашке, с пакетом конфет в руках. «Это теперь наш папа», – сказала мама, и в её глазах светилась такая радость, что мы невольно заулыбались. Виктор тут же раздал нам конфеты, подмигнул Паше: «Ну что, помощник, поможешь мне разобраться с сумками?» Паша гордо выпрямился и побежал за ним. Казалось, вот оно – счастье пришло в наш дом.
Первые месяцы всё и правда было хорошо. Виктор помогал маме по хозяйству, водил нас гулять, покупал мороженое. Мы с братом даже начали называть его папой. Мама расцвела – стала чаще смеяться, напевала песни на кухне, наряжалась, когда мы всей семьёй ходили в парк. «Видите, дети, как хорошо, что он с нами?» – говорила она за ужином. Мы кивали, довольные, и мечтали о том самом море, куда обещал отвезти нас новый папа. Помню, как мы втроём катались на карусели, а Виктор держал нас за руки и смеялся вместе с нами.
Но постепенно что‑то начало меняться. Сначала Виктор стал раздражаться по мелочам: если Паша разлил сок на стол, если я не сразу убрала игрушки. «Вы слишком распущенные, – говорил он. – Нужно строже». Мама пыталась его успокоить: «Они же дети, Витечка, дай им время». Но он только хмурился и отмахивался: «Ты их разбаловала».
А потом началось настоящее установление власти. Виктор начал перестраивать наш быт под себя. Первым делом он перевесил все полки в шкафу – так, чтобы «всё лежало правильно». «Зачем тут эти игрушки? – ворчал он, скидывая наши плюшевые зверюшки в коробку. – Захламляете пространство». Мама робко возразила: «Дети же играют…» Но он оборвал её: «Не спорь. Я знаю, как лучше».
Он начал контролировать каждый наш шаг. Проверял, какие книги мы читаем, запрещал смотреть мультфильмы, которые ему не нравились. «Это всё глупости, – говорил он, выключая телевизор. – Лучше займитесь чем‑нибудь полезным». Однажды он нашёл наши рисунки, которые мы с Пашей повесили на холодильник, и сорвал их: «Что за каракули? Научитесь рисовать нормально, тогда и вывешивайте». Мы с братом переглянулись – на глазах у Паши выступили слёзы, но он быстро сморгнул их, чтобы не показать слабости.
Однажды вечером, когда мы ужинали, Виктор вдруг резко встал из‑за стола. «Настя, почему у тебя волосы спутанные?» – спросил он. Я пожала плечами: «Я сама расчёсывалась, но они всё равно путаются». Он подошёл ко мне, схватил за руку: «Значит, будешь учиться делать это нормально. А пока…»