Аналитика каналаMaxКорзинка

Мать встретила Татьяну на крыльце:— Тань, бабка-то умирает. Уже не узнаёт никого и не разговаривает.Таня быстро прошла в бабкину комнату. Там сидело несколько старух: прощаться пришли, обмыть, одеть.Баба Галя за долгий век (ей далеко за девяносто было) горького хватнула до слёз. Добежав в 30-х годах с Украины до глухого таёжного посёлка в Сибири, в нём и осталась. Отсюда проводила мужа и старшего сына на фронт, здесь получила на них похоронки. Младшего сына она тоже пережила — он в 60 умер от сердечного приступа. С тех пор у бабы Гали по щеке постоянно ползла слеза. Она к ней привыкла, что ли, не вытирала. Доживала со снохой, тоже Галей. Жили дружно, домашнюю работу делали вместе. У каждой свои обязанности.Распорядок у Гали-старой был такой: встать ни свет ни заря и до вечера суетиться по хозяйству. А оно не малое: корова да бык прошлогодний, да телёнок нынешний, да боровок пудов на десять, да куры, да собака — всем дай поесть, за всеми почисти. Всё успевала старая.Сын был большой начальник, он никогда не знал, где вилы или лопата стоят: насчёт навоза сильно брезговал и давно забыл, как в дамских резиновых ботах на высоком каблуке школу заканчивал. А вот дорожки от снега разгребать любил. Что ж... Теперь и эта работа на старой: сноха-то — завмаг, к восьми утра убежит на работу, к восьми вечера вернётся. Словом, хозяйство лежало на бабе Гале.Сноха свекровку уважала, справедливо говорила, что «если б не мама, давно бы в стайке никого не было». Только по одной причине ссорились они: пила свекровь часто, пила, таясь, но как развезёт, выходила «до людей, погутарить» и, конечно, попадалась...И вот теперь она умирала. Чистенькая, сухонькая, лежала она в своей спаленке.Старухи зашевелились, пропуская внучку к кровати. Таня присела на край, позвала:— Баб, а баб... — Но ни реснички ей в ответ не дрогнуло. Таня нащупала пульс не сразу, он был нитевидный, и то был, то исчезал. Таня пугалась, перебирала пальцами, снова нащупывая и снова теряя пульс. Потом из принесённой сумочки достала ампулу с камфорой, шприц, поднялась, чтоб в кухне над ведром отбить горлышко.Старухи зашевелились сильнее, заворчали:— Чего мучить? Отходит. Вон и нос уже заострился.Мать тоже их поддержала:— Не надо, Тань. Ведь ей 96, не забывай. Жалко колоть зря. Не поднимешь.Но Таню в институте учили до последнего бороться за жизнь. И она решительно задрала рукав халата, ваткой, смоченной в спирте, протёрла руку: в маленькой спаленке потянуло спиртовым духом, и Татьяна увидела, как бабка слабо дёрнула носом, как бы принюхиваясь. Татьяна повела ватку в сторону – нос двинулся за ней, Татьяна и шприц опустила.— Мам, у тебя водка есть?— Есть.— Налей-ка полстакана.— С ума сошла?— Налей, говорю, — тон был такой, что мать послушалась, налила полстакана. Старухи заворчали громче:— Какая водка?! Мы вон святой воды принесли, так и губы разжать не сумели. Закостенела уж.Татьяна одной рукой подняла бабушкину голову, другой поднесла стакан к губам. Нос задёргался активнее. Она сильнее наклонила стакан, и умирающая зачмокала губами, втягивая в себя водку. Старухи обомлели.Через несколько минут Таня ещё раз проверила пульс, он был гораздо ровнее и чётче.Бабка Галя открыла глаза:— Тань, чи тоби бачу, чи ни?— Меня, баб, меня. Ты полежи. Я тебе потом и укол поставлю.Старухи, однако, не уходили.Сели обедать. Пригласили и их. Всем налили по рюмочке. Божьи старушки, не чванясь, как по команде, опрокинули рюмки. «Во дают! — мысленно изумилась Татьяна. — А туда же: святой воды...» Старушки так же слаженно заработали ложками. И то сказать, с раннего утра сидели, проголодались.За едой не заметили, как баба Галя вышла из своей комнатки, села на своё обычное место, окинула задорным взглядом обомлевших подруг и сказала:— А щось, девки? Давай заспиваем?.....Прожила после этого дня баба Галя ещё восемь месяцев, никому не мешая, до конца «на своих ногах». Ушла тихо. Просто однажды утром не проснулась.Автор: Людмила Сафонова

Девушка потребовала, чтобы парень избавился от собаки. И тогда он разместил это объявление. Не все люди любят животных. Кто-то жить не может без домашних питомцев, а кто-то не выносит любую живность дома. Именно с человеком второго типа свела судьба парня по имени Гетцен. После 4 лет отношений он решил, что пришла пора наконец, съехаться, со своей девушкой. Но он даже не представлял, как сильно подруга возненавидит его собаку Молли. Девушка поставила Гетцену ультиматум и потребовала избавиться от собаки, чего бы это ему ни стоило. Поразмыслив над этой проблемой, парень дал объявление в газету. «Моей девушке не нравится моя собака Молли. Поэтому мне придется найти ей новый дом. Она чистых кровей, из хорошего региона и провела со мной 4 года. Ей нравится играть в игры, однако она не особо обучена. У нее длинная шевелюра, поэтому она требует чуть более тщательного ухода, особенно это касается ногтей. Но ей нравится, когда за ними ухаживают. Не спит и шумит всю ночь, а спит тогда, когда я работаю. Ест все только самое лучшее и самое дорогое. НИКОГДА не встретит вас у двери после долгого рабочего дня и никогда не подарит бескорыстную любовь, даже если вам плохо. Не кусается, но легко может устроить чертовски неприятную подставу! Поэтому... если кто-то заинтересовался моей 30-летней, эгоистичной, злобной, меркантильной девушкой, придите и заберите ее! Мы с собакой хотим, чтобы она поскорее уехала в другой дом. Срочно!» Спустя несколько дней после размещения объявления Гетцен обновил его и добавил, что девушка была возвращена заводчикам, то есть родителям, а он и Молли ищут новую подругу...

В очереди за творогом две женщины за моей спиной вспоминали школьную подругу. Одна сказала: «Мы дружим сорок лет, но после каждой встречи я два дня прихожу в себя». И в этой фразе было столько усталости, что я невольно запомнила её.Недавно похожую историю рассказала мне Галина. Ей 60 лет. У неё есть подруга юности — Нина. Вместе учились, вместе бегали на танцы, вместе переживали первые влюблённости, свадьбы, декреты, трудные девяностые.Казалось бы, такая дружба — почти родство.Но последние годы Галина стала замечать: после встреч с Ниной ей не радостно, а тяжело. Нина могла обесценить новую стрижку: «Ну тебе, конечно, удобно, но раньше было женственнее». Могла при всех сказать: «Галя у нас всегда всё терпела». Могла часами говорить только о себе, а когда Галина пыталась поделиться чем-то своим, перебивала: «Ой, да это ерунда».Галина сначала оправдывала её. Возраст, характер, проблемы с мужем, давление, усталость. Мы, женщины, умеем находить объяснение чужой резкости. Иногда слишком хорошо умеем.А потом в один день Нина при общей знакомой сказала: «Галине теперь заняться нечем, вот она и ходит на свои курсы рисования».Галина засмеялась вместе со всеми. А дома села на кухне и заплакала.Не потому что курсы рисования были чем-то великим. А потому что это было её маленькое место радости. То самое, куда она приходила не быть женой, мамой, бабушкой, ответственной за всех. А просто держать кисть в руке и смотреть на цвет.Я долго думала об этом.За годы работы с женскими историями я заметила: нам трудно признавать, что некоторые отношения, даже очень давние, могут перестать быть бережными. Особенно если за плечами десятки лет. Кажется, что нельзя отойти от человека, который знает тебя молодой, смешной, растерянной, в старом пальто и с большими мечтами.Но, знаете, что я поняла?Длина дружбы не всегда равна её теплу.Иногда нас связывает уже не близость, а привычка помнить, какими мы были когда-то. И мы продолжаем встречаться не потому, что нам хорошо вместе сейчас, а потому что жалко расставаться с прошлым.Галина не стала устраивать разрыв. Не писала длинных сообщений, не выясняла отношения до последней запятой. Она просто начала реже соглашаться на встречи, где ей заранее было плохо. А когда Нина снова пошутила про рисование, Галина спокойно сказала: «Для меня это важно. Мне неприятно, когда ты над этим смеёшься».Нина удивилась. Даже обиделась. Но Галина впервые не стала сразу извиняться за свои чувства.Мне кажется, в зрелом возрасте особенно ясно понимаешь: рядом нужны не идеальные люди. Таких нет. Но очень нужны те, после кого ты не чувствуешь себя меньше, глупее, старее, хуже.Возможно, стоит однажды спросить себя: «После общения с этим человеком мне становится теплее — или я будто всё время защищаю своё право быть собой?»Ответ многое расставляет по местам.

Дом на двоих... Дом хороший оставила бабушка двум внукам. Комната большая с мебелью, два окна, поэтому светло. Вторая – кухня, но одновременно и другая комната: печь, стол и спальное место. Сени как кладовка, там полки деревянные с вещами. Огород, банька и два сарая – все есть. Один внук интерес к наследству не проявил. Ни разу не приезжал. А второй после бабушки взялся за дело. Так появилась скважина во дворе. До этого воду носили из деревенского колодца. Печь отремонтировал, чтобы не дымила, баню в порядок привел. Сгнившие сараи снес и построил один – крепкий. Сверху что-то вроде мезонина – еще одна комнатка для детей. У него их трое – пусть играют. Короче говоря, много чего сделал. Одно тревожило, что два собственника на одно хозяйство. Поэтому позвонил двоюродному брату и предложил отказаться от доли. Мол, даже заплатить готов. Брат ответил, что ничего не надо: «Мне не доверяешь? Пусть будет так, как было. Делай, что хочешь. Привози на лето детей и жену. Что ты беспокоишься»? А второй поставил новые ворота и сменил забор в огороде. Выкосил бурьян, посадил яблоню и вишню, сделал во дворе настил из досок. Снова позвонил: «Миша, надо бы по закону сделать. Перепиши на меня, документально надо. Если хочешь, расписку через нотариуса напишу, что заплачу». Миша в очередной раз удивился: «Жил спокойно – вот и продолжай так жить. Не лезь ко мне с ерундой. Мы родные, пойми». Крыша другая у старого дома, и окна – пластиковые, по специальному заказу. Перевез из города в деревенский дом большую библиотеку и еще пару коллекций. Теперь в городской квартире больше свободного места. Прошло пятнадцать лет с тех пор, как бабушка ушла. Она так хотела сделать внукам приятно. Виделась идеальная картина, что две семьи проводят в бывшем ее доме лето. Хорошо всем, потому что царят мир и согласие. На деле получилось иначе. У Миши второй брак. С первой женой расстался. Вторая – дама хозяйственная. Поняла супруга, что можно поживиться: продать деревенскую усадьбу, а деньги лишними не бывают. И тогда Миша позвонил: «Слушай, Саня, жена настаивает, чтобы мы все продали. Как ни крути, но часть на мне. И нам деньги нужны». Саня что-то говорил, что много потратил на то, то и то. Но Миша не слушал. Слег Саня – на скорой увезли. Мать в больницу пришла: «Не поняла я. Скажи, тебе жизнь не нужна? У тебя трое. Я с твоей женой поднимать буду? Дом или жизнь? Бог видит, кто кого обидит. Не дури, смотри на все спокойно. Будешь здоров, там же купим что-нибудь. Ты с руками, не надо себя до болезни доводить». Спокойно сказала, без нервного напряга, словно дело не в больнице, а на кухне за чаем. И поправился Саня. Продал Миша дом, деньги поделили. А те, что на ремонт и на прочее ушли – пропали. Как и братство, как и родственные связи. Удалил Саня телефон теперь уже бывшего брата. На улице встретятся – не поздороваются. Кто-то остается порядочным до конца. А у кого-то за румяными щеками гниль прячется. Так у яблока бывает. Некоторые душевные люди из-за денег и собственности так расстроятся, что здоровье потеряют. Иногда и жизнь. А можно ли измерять нашу жизнь метрами квадратными и деньгами? Георгий Жаркой.

«Бабуль, а если я расскажу секрет, папа тебя тоже прогонит?», прошептал внук за блинами За блинами, которые он почти не тронул, мой шестилетний внук вдруг тихо-тихо, глядя в тарелку, спросил: — Бабуль, а если я расскажу… папа тебя тоже прогонит? У меня внутри всё оборвалось. Я сорок лет проработала в детском саду, через мои руки прошли сотни малышей. И я слишком хорошо знала, что означает такой вопрос. Такой взгляд. Такой шёпот. Мой мальчик что-то держал в себе. Что-то страшное. И это «тоже прогонит» ударило меня прямо в сердце. Тоже. Значит, кого-то уже прогнали. Но давай я расскажу с самого начала. Потому что то, что я узнала в тот вечер, перевернуло всё. И заставило меня сделать самый тяжёлый выбор в жизни, против собственного сына. Началось всё за две недели до этого. Поздним вечером раздался звонок. Звонил Антон, мой сын. — Мам, — голос у него был странный, дёрганый. — Тут такое дело. Я в больницу попал, авария. Ничего серьёзного, но полежать придётся. Заберёшь Кирюшу к себе? — Господи, сынок! — всполошилась я. — Как авария? Ты цел? А где Оля-то, почему она с Кирюшей не побудет? Пауза. Долгая какая-то пауза. — А Оля… — он замялся. — Оля уехала к матери. И не вернулась. Бросила нас, короче. Так что с Кирюшей побыть некому. Заберёшь? — Конечно, заберу, о чём разговор. Сейчас приеду. Повесила я трубку и стою как громом ударенная. Оля уехала и не вернулась? Бросила сына? Знаешь, я эту Олю знала пять лет. С тех пор, как Антон её привёл. И скажу тебе честно: лучшей матери и представить нельзя. Она в Кирюше души не чаяла. Ночей не спала, когда он болел. С работы бежала домой, лишь бы лишний час с ним побыть. Она бы себе руку скорее отгрызла, чем бросила сына. А тут, значит, взяла и уехала. И не вернулась. Не сходилось. С самого начала не сходилось. Но я тогда не придала значения, мало ли что в семье бывает. Поехала за внуком. Забрала я Кирюшу. И вот с этого момента у меня сердце и заныло по-настоящему. Мальчик был сам не свой. Ты пойми, я его знала весёлым, болтливым, егозой. А тут ко мне приехал притихший, сжавшийся комочек. Смотрит исподлобья, к себе прижимает старую игрушечную машинку и молчит. В первый же вечер я хлопнула дверцей шкафа, случайно, а он вздрогнул всем телом и втянул голову в плечи. Будто удара ждал. У меня аж мороз по коже. — Кирюш, ты чего, солнышко? — спросила я мягко. — Ничего, — прошептал он и отвернулся. Я не стала лезть. За сорок лет работы с детьми я одно поняла железно: в душу к ребёнку с ноги не входят. Хочешь, чтобы открылся, дай время, дай тепло, дай почувствовать, что он в безопасности. А будешь трясти да допытываться, замкнётся ещё сильнее. Так и жили. Я его кормила, гуляла с ним, читала на ночь. А он всё молчал. Особенно про маму. Стоило заикнуться: «А помнишь, как вы с мамой…», он весь каменел, отодвигал тарелку и уходил в комнату. И глазёнки такие делались, испуганные. Тебе знакомо это чутьё, когда сердцем понимаешь: с ребёнком что-то не так? Не капризы, не тоска по дому. А что-то настоящее, тяжёлое, что ему не по силам нести одному. Я стала приглядываться. Кирюша рисовал, он любил рисовать. И вот я заметила: на рисунках всегда есть он сам, есть я, бабушка, есть дом. А мамы нет. Ни разу. Хотя раньше он маму рисовал всегда, самой большой, с жёлтым солнышком над головой. А теперь нет. По ночам он тихонько плакал. Я слышала через стенку. Подойду, присяду на краешек кровати, глажу по головке, а он притворяется, что спит. И слёзы по щёчкам. Как-то он проговорился во сне. Забормотал: «Мама, не уходи… мама…» А потом: «Тише, тише, папа услышит…» Вот тут я поняла окончательно. Дело не в том, что мать уехала. Дело в чём-то, что случилось при ребёнке. В чём-то, о чём ему запретили говорить. Но я не торопила. Ждала, пока он сам будет готов. И этот день настал. Была суббота. Я напекла блинов, Кирюша их любил, с маслицем, со сгущёнкой. Сели мы завтракать. Он ковыряет блин вилкой, не ест. Задумчивый такой. А потом вдруг поднимает на меня глаза и тихо-тихо спрашивает:

До чего артистичные дети😍

Однажды, нас пригласили на день рождения в ресторан. Юбилей. Гостей человек 60. Родственники и друзья и коллеги юбиляра. Мы мало кого там знали. Большой, длинный стол. Мы садимся на указанные нам места. Я знакомлюсь с близ-сидящими с нами и напротив нас людьми. - Стас - протягиваю руку сидящему напротив меня мужику лет 50-ти. - Его зовут Марк - отвечает сидящая рядом с ним женщина. Мужчина молча пожал мне руку. - Давайте, все наполним рюмки и выпьем за здоровье юбиляра!! - сказал кто-то громко с другого конца стола. Я беру бутылку, разливаю по подставленным рюмкам. Протягиваю бутылку к рюмке Марка. Марк радостно тянется к рюмке. - Марк не пьёт. У него гастрит - резко говорит женщина и смотрит на меня осуждающе. Марк делает вид, что тянется за хлебом. В глазах тоска. Берет хлеб. - Положи хлеб на место Марик. У тебя высокий холестерин. - Снова говорит женщина. Марк молча кладет хлеб на место. И смотрит на часы. Приносят закуски и салаты. - Марк, эти салаты с майонезом. Кто знает когда они сделаны. А у тебя слабый желудок. Лучше съешь огурец. - И кладет в его пустую тарелку огурец. - Помидор оставь в покое Марик. У тебя на них аллергия. Себе же, женщина кладет в тарелку все салаты, хлеб, селёдку и фаршированное яйцо. Марк смотрит с завистью, глотая слюну. - У меня, крепкий желудок - отчеканила тётенька в ответ на удивлённые взгляды.- И налейте мне водки. Марк ест огурец. Пьёт воду и смотрит на часы. Тётенька ест всё и пьёт водку. Марк тяжело вздыхает. Все выпили, общаемся. Разговариваю с сидящим напротив меня и рядом с Марком парнем. Обсуждаем какой-то фильм. - Вы смотрели этот фильм? - обращаюсь я к Марку, чтоб хоть как-то завлечь его в беседу. Марк открыл было рот, ...но... - Марк не смотрел этот фильм. Мы смотрим сериал "От любви, до любви" он идёт уже 2 года. Мы сейчас на 547 серии. И Марку очень нравится.- снова ответила за Марка тётенька. Марк снова молча посмотрел на жену и на часы. У нас уже пошел разговор о работе. - А Марк сейчас не работает. У него была производственная травма. Он порезал палец. И уже 2 недели сидит на больничном. Принесли горячее. Тётенька положила себе горы всего. - Марик,...там жирное мясо. А ты на диете. И поставь пожалуйста на место "Кока-Колу" у тебя сахар повышен. - У него сахар высокий. - еще раз сказала она, но уже глядя на нас. Люди сидящие рядом уже начали явно стебстись над парой. - Свободу Марку - сказал кто-то справа - Отпустите Марика хотя бы пописять - сказал ещё кто -то....может быть даже я. - Пошли покурим? - Сказал парень справа и посмотрел на всех. - Марк не курит. Марк сильно кашляет. У него в детстве был бронхит. Марк снова смотрит на часы. Смотрит не отрываясь секунд 30. И вдруг спокойно так говорит: - Так. Всё!!! Пацаны, налейте мне водочки а? А я пока поем.- И набирает кучу салатов. Мясо. Запивает кока колой. - Ща еще выпьем и пойдем курить!! От неожиданности, парень рядом с Марком, вздрогнул, я поперхнулся. А кто-то даже удивленно сказал: - Господи Исусе - и поцеловал свой маген-давид. - Что уже 8:00? Ну Марик, ты умница моя - улыбнувшись сказала тётенька и чмокнула Марика в щёку. - ешь, солнце моё, ешь!!! Мы в полном о*уе смотрели на этот сюр. Уже в курилке нам Марик рассказывал: - Да, я ей в карты проиграл. Мы, с моей Нинкой на желания играем. Уже лет 20. В этот раз я проиграл, и должен был до 8:00 молчать и со всем соглашаться. Это еще че....В прошлый раз Нинка проиграла, и пошла на свадьбу своей сотрудницы не накрашеная в платье и в шлёпанцах. Вот это была жесть!!! - Обалдеть!!! Как скучно я живу - Сказал какой-то мужик и расстроившись вышел из курилки П.С. Потом Марк и Нина оба ужрались и устроили на танц-поле, практически стриптиз. Наверное проиграли друг другу в домино или в кегли. Люди умеют отрываться!! Стас Вольский

«В СЕМЬДЕСЯТ ДВА ГОДА ВНУК ПОДАРИЛ ЕМУ СМАРТФОН. А ЧЕРЕЗ ПОЛГОДА ВСЁ СЕЛО ЖДАЛО ЕГО УТРЕННЕГО СООБЩЕНИЯ КАК ГЛАВНОЙ НОВОСТИ ДНЯ»Пётр Кузьмич сорок лет отработал механизатором и всю жизнь считал, что техника бывает двух видов: та, которую можно починить кувалдой, и ненужная.Смартфон, подаренный внуком Кириллом на семьдесят второй день рождения, относился ко второму виду.— Дед, тут всё просто. Вот сюда пальцем.— У меня палец, Кирюш, толще твоего телефона.Первый месяц прошёл тяжело. Для села — весело, для Петра Кузьмича — тяжело.Он научился звонить, но не научился класть трубку, и дочь Галина в Липецке дважды прослушала полную запись того, как он колет дрова. Сорок минут. С комментариями в адрес одного особенно суковатого полена.Потом он случайно включил камеру и три дня носил в телефоне двести четырнадцать фотографий собственного уха.Потом нажал что-то не то и поставил отметку «нравится» под снимком одноклассницы Веры Сергеевны от две тысячи четырнадцатого года. Село обсуждало это неделю. Вера Сергеевна — две.Потом он открыл голосовые сообщения — и жизнь села изменилась навсегда.Голосовое у Петра Кузьмича было не сообщение, а радиопередача. Минут на девять. Начиналось всегда одинаково: «Ну здравствуй». Дальше шли погода, спина, цены на солярку, международное положение и в самом конце — то, зачем он, собственно, звонил.Однажды он отправил такое соседке Тамаре, а попал в чат родительского комитета школы, куда его добавили по ошибке. Родители прослушали всё. Молча. А потом попросили не удалять.С автозаменой у него отношения тоже не сложились.Тамаре Ивановне он хотел написать «занесу молоко», а вышло «занесу молоток». Тамара Ивановна, женщина пожилая и мнительная, полдня не открывала дверь.Кирилл приезжал и терпеливо всё чинил.— Дед, ну ты хоть очки надевай. — Я в очках, Кирюша. Это оно само дописывает. Умное больно.— Оно не умное, оно предсказывает.— Вот и я про то. Предсказывает, а не знает. Как ваш телевизор.Перелом случился в феврале.Пётр Кузьмич обнаружил в телефоне погоду. Не просто погоду — с картинками, стрелочками и облачками на десять дней вперёд.И вот тут в нём проснулся профессионал.Сорок лет он выходил в поле, глядя на небо, на дым из труб, на то, как ложится роса и как ведёт себя старый барометр, доставшийся от тестя. Он знал про погоду в этих местах всё, кроме того, что в интернете о ней тоже что-то думают.Он начал сверять. Каждый день. Записывал в тетрадку в клеточку: что обещали и что вышло.Через три недели вынес вердикт:— Врут. Но не всегда.Барометр висел в сенях с семьдесят девятого года. Покойная Нина Фёдоровна двадцать лет грозилась его выкинуть, потому что «висит и пылится», и двадцать лет каждое утро на него косилась — прежде чем развешивать бельё. Теперь Пётр Кузьмич косился за двоих.И начал писать в село.Чат «Наше Заречье» создала библиотекарь Оля, для объявлений о привозе хлеба. Первые полгода там висела тишина и три поздравления с Восьмым марта.А потом туда пришёл Пётр Кузьмич.Каждое утро в семь ноль-ноль появлялось сообщение. Сначала голосовое на девять минут, но народ взмолился, и он перешёл на текст. Текст был примерно такой:«Доброе утро, соседи. В телефоне обещают дождь после обеда, но барометр стоит, ласточки высоко, а у Витькиной собаки шерсть сухая. Дождя не будет. Сено можно ворошить. Пётр.»Дождя не было.Через месяц ему поверили. Через два — стали ждать. Через три Оля-библиотекарь официально переименовала чат в «Наше Заречье и прогноз Кузьмича».Успех вскружил ему голову. Он начал добавлять комментарии. «Обещают минус восемнадцать. Врут, будет минус двадцать два. Кто в чём собрался — передумайте. Особенно ты, Славик, я тебя вчера в куртяшке видел.»Славик передумал.Иногда он ошибался. Тогда назавтра писал коротко: «Вчера сел в лужу. Извиняюсь. Барометр старый, я тоже.»Село его за это уважало ещё больше.К лету в чате сидело девяносто человек — при том что в Заречье жило сто двадцать. Подключились уехавшие дети: читали про сено, ласточек и Витькину собаку из Москвы, Воронежа и почему-то из Мурманска.

Вы очень сильная женщина! Дай Вам Бог Сил и здоровья❤️

В Московском перинатальном центре произошла ужасная ситуация. Муж потребовал жену отказаться от дочери прямо там, но реакция женщины поразила даже врачей. Тусклые лампы родильного отделения бросали холодные пятна света на кафель. Елена лежала на каталке в коридоре, ещё не оправившись после родов. Тело ныло от усталости, но внутри пульсировало удивительное счастье. Рядом в прозрачной колыбельке спала её дочь — крошечный комочек с тёмным пушком на головке, с малюсенькими пальчиками, которые то и дело сжимались в кулачки. Девочка появилась на свет всего три часа назад, и Елена всё ещё не могла поверить, что это взаправду. Девять месяцев ожидания, тревог и надежд — и вот она здесь, живая, настоящая. Её дочь. Дверь в конце коридора распахнулась с глухим стуком. Елена повернула голову и увидела мужа. Максим шёл к ней быстрым, неестественно механическим шагом. Лицо было напряжённым: скулы заострились, губы сжаты в тонкую линию. У Елены внутри что-то оборвалось — она знала этот взгляд: холодный, решительный, безжалостный. — Макс, — тихо позвала она, пытаясь улыбнуться. — Посмотри на неё. Она такая красивая... Он остановился у каталки, даже не взглянув на ребёнка. Его взгляд был устремлён куда-то поверх Елены, будто он видел перед собой не жену, а досадную помеху. — Нам нужно поговорить, — сказал он бесцветным тоном. — Может, подождёшь немного? Меня ещё должны перевести в палату... — Нет, сейчас. Здесь и сейчас. По спине Елены пробежал холод. Проходившая мимо медсестра бросила на них быстрый оценивающий взгляд и ускорила шаг — словно чувствовала приближающуюся грозу. — Я не буду растить эту девочку, — произнёс Максим, и слова упали камнями в тишину больничного коридора. — Я говорил тебе ещё во время беременности. Я хотел сына, наследника, того, кто продолжит мой род, моё дело. А ты родила девчонку. Елена онемела. Она слышала эти слова раньше, на седьмом месяце, когда УЗИ показало пол ребёнка. Тогда Максим три дня не разговаривал с ней, а потом сказал, что передумает, что примет любого ребёнка. Она поверила. Боже, как же она поверила... — Макс, это наша дочь, — прошептала она, и голос предательски дрогнул. — Наша кровь. Как ты можешь? — Могу, — отрезал он. — И вот что я тебе скажу, слушай внимательно, потому что повторять не буду. — Он наклонился ближе, и Елена увидела в его глазах не просто равнодушие, а настоящую ледяную ярость. — Откажись от дочери, или я ухожу. Прямо сейчас ты подпишешь отказ, девочку заберут в приют, и мы забудем об этом. Попробуем снова — родим сына. Я дам тебе ещё один шанс. Или я подаю на развод, и ты останешься без гроша, без жилья, без работы, с ребёнком на руках. Моя мать позаботится, чтобы тебя нигде не взяли. Мы знаем людей. Елена смотрела на него широко раскрытыми глазами. Десять лет брака. Десять лет рядом с этим человеком. Как она могла не видеть, кто он на самом деле? — Ты... ты не можешь говорить серьёзно, — выдавила она. — Я абсолютно серьёзен. У тебя есть десять минут на размышление. — Максим выпрямился и скрестил руки на груди. — Либо отказ, либо я ухожу навсегда. Выбирай. Где-то в конце коридора заплакал младенец. Из палаты донёсся счастливый женский смех. А здесь, в этом тускло освещённом углу, рушилась целая жизнь. Елена молча смотрела на мужа, потом перевела взгляд на спящую дочку — на крошечное личико, маленький носик, приоткрытый ротик. Внутри неё что-то переломилось, встало на место, обрело невероятную, железную твёрдость. Она знала, что сейчас сделает, и знала, что после этого жизнь уже никогда не будет прежней. Елена медленно, с трудом приподнялась на локтях. Каждое движение давалось с болью, но она не обращала на это внимания. Внутри разгоралось не гнев и не отчаяние, а холодная, кристально ясная решимость. — Десять минут, значит? — спросила она, и голос её звучал странно спокойно. — Девять, — поправил Максим, демонстративно взглянув на часы. — Не трать моё время. Елена кивнула. Потом позвала проходившую мимо медсестру — ту самую, что видела начало их разговора.