Аналитика каналаMaxШепотом. Рассказы.

Лена увидела сына на лестнице – без куртки, в слезах. Свекровь: «Пока не извинится, не войдёт!» — Антошка! Ты почему на бетоне?! Без куртки! Пакеты рухнули на ступеньки. Бутылка с молоком покатилась вниз, застучала по бетону, но Лена уже не слышала. На площадке между вторым и третьим этажом сидел её шестилетний сын. Худые плечи в тонкой футболке с динозавром тряслись от подъездного сквозняка. Он обхватил колени и плакал молча — только губы дёргались, будто он боялся даже всхлипнуть громко. — Родной, что случилось? Да ты ледяной весь! Мальчик поднял красные глаза. — Бабушка сказала… пока не извинюсь… не пустит. — За что?! — Лена сжала его ладошки, подышала на них. — Я сказал, что суп невкусный. Просто сказал. Мам, ты же говорила, врать плохо. А она закричала, что я дерзкий, и вытолкала. Велела сидеть тут и думать. И не стучать. Лена представила, как сын жмёт на звонок, а за дверью — ничего. Как садится на холодный пол, потому что ноги уже не держат. Десять минут? Полчаса? В груди сжалось так, будто рёбра стянули проволокой. Утром Раиса Павловна сама вызвалась посидеть с внуком. Лена удивилась — свекровь редко предлагала помощь без подтекста, но решила: вдруг налаживается? Сходила в магазин ненадолго. И вот чем обернулось бабушкино «посижу». Лена стянула кофту, накинула на сына, прижала к себе. — Всё, мой хороший. Мама здесь. Пошли. Она подхватила его на руки — лёгкого, как воробья — и нажала звонок. Долго, не отпуская кнопку. Дверь открылась не сразу. На пороге стояла свекровь в халате, но с уложенными волосами и подкрашенными губами. Поза оскорблённой императрицы. — Явилась, — процедила она. — Забирай своего воспитателя. Я суп на косточке три часа варила, а он: «Бабушка, невкусно». Каково слышать? Лена поставила Антошку в прихожей, но руку не выпустила. Голос её стал плоским, как лезвие. — Вы вышвырнули шестилетнего ребёнка на холодный бетон в одной футболке. Потому что суп не понравился. Вы в своём уме? — Не смей! — взвилась свекровь. — Я у себя дома! Я бабушка, имею право требовать уважения! Меня так воспитывали — и ничего, человеком выросла. — Вижу результат, — Лена кивнула на дрожащего Антошку. — Теперь он будет шарахаться от слова «бабушка». И это последний раз, когда вы его «воспитывали». Она вытащила телефон. Раиса Павловна скривилась — мол, звони кому хочешь, Павлик всё равно мой. Пять лет Лена была в этой семье приложением к наследнику. Свекровь учила её варить, стирать, дышать. Муж отмахивался: «Мама хочет как лучше». Лена глотала. Но сегодня речь не о ней. Сегодня — о сыне. Гудки. Потом голос Павла, перекрытый шумом автосервиса: — Лен, я занят, клиент… — Павел. Твоя мать выставила Антона на лестницу без куртки. Он сидел на бетоне и плакал. Из-за супа. Если через пятнадцать минут тебя здесь нет, я собираю вещи и ухожу с сыном навсегда. Выбирай. Она говорила громко, чтобы свекровь слышала каждое слово. Лицо Раисы Павловны вытянулось, стало серым, как старая замазка. Она вцепилась в косяк. — Ты что творишь?! — зашипела. — Он тебя выгонит! В трубке голос мужа стал резким, чужим: — Что?! На лестнице?! Я еду. Сейчас. Не вздумай уходить. Лена отключилась. Посмотрела на свекровь долгим взглядом — без злорадства, но и без страха. Потом повела Антошку в комнату, закутала в одеяло, принесла тёплое молоко. Села рядом, гладила по голове и рассказывала про соседского кота. Мальчик перестал дрожать, только шмыгал носом и косился на дверь. Через десять минут грохнула входная дверь. Павел влетел в рабочей куртке, пропахшей маслом, с бешеными глазами. Пронёсся в детскую, увидел сына в одеяле, жену с красными глазами. Развернулся к матери. — Ты что наделала?! — голос звенел. — Ребёнка на холод из-за супа?! — Павлик, сынок, он меня оскорбил! — запричитала Раиса Павловна, но уверенности уже не было. — Я старалась, а он… Это Ленка его настраивает! — Молчать! — рявкнул Павел. Свекровь попятилась. — Ты понимаешь, что он мог заболеть? Испугаться и выбежать на дорогу? Ты в своём уме?!...

Когда врач в палате тихо сказал Вере Мельниковой, что ей осталось не больше семи дней, муж не заплакал. Не взял её за руку. Не спросил, больно ли ей. Он наклонился к самому уху, поправил одеяло так, будто заботится, и шепнул: «Как только тебя не станет, квартира в Ярославле, участок под Переславлем и все деньги наконец перейдут туда, где им и место». И именно в эту секунду Вера поняла: страшнее смерти бывает только момент, когда рядом с твоей кроватью стоит человек, который уже мысленно живёт после тебя. Ей было двадцать девять. Возраст, в котором люди обычно спорят о ремонте, выбирают шторы на кухню, думают, когда лучше заводить ребёнка, и обещают себе, что настоящая взрослая жизнь ещё впереди. А Вера лежала под тусклой больничной лампой, с сухими губами, тяжёлой слабостью в теле и руками, истончившимися так, будто силы уходили из неё не неделями, а месяцами. Доктор говорил осторожно. Такими голосами обычно не обнадёживают. Такими голосами уже готовят к худшему. Почки. Печень. Резкое ухудшение. Анализы хуже с каждым разом. Нужно собрать близких. Нужно успеть договорить важное. Илья сидел рядом с опущенной головой так убедительно, что любая медсестра подумала бы: вот человек, которого сейчас сломает горе. Вера бы тоже так подумала. Ещё полгода назад. Но когда дверь закрылась, он поднял лицо — и на нём не было ни одной слезы. — Семь дней, — повторил он почти с облегчением. — Я думал, ты протянешь дольше. Сначала ей показалось, что это жар. Что она ослышалась. Что больничный воздух, запах хлорки и бессонные ночи сделали с ней что-то странное. Но потом память будто сама начала раскладывать по местам всё, на что раньше она боялась смотреть прямо. Его вечерний чай. Каждый день, почти в одно и то же время. Кружка с мёдом и лимоном, которую он приносил с такой тихой, безупречной заботой, что даже санитарки говорили: «Вам с мужем повезло». После этого чая Веру мутило. Потом начиналась слабость. Потом дрожь в ногах. Потом судороги, от которых хотелось вцепиться в край простыни и просто переждать ночь. Она убеждала себя, что это лекарства. Что организм не справляется. Что болезнь так и приходит — медленно, буднично, без театра. Но однажды дома, ещё до госпитализации, Илья поставил кружку на подоконник у кухни, и несколько капель пролились в горшок с геранью. Через сутки листья почернели по краям, как будто их обожгло изнутри. Тогда Вера замерла на секунду, но тут же отмахнулась от собственной мысли. Потому что признать такую мысль о человеке, с которым ты делил дом, ужины, простыню и планы, почти невозможно. Теперь — в больничной палате — она больше не могла отмахнуться. Может, она не умирает. Может, её убивают. Как только Илья вышел, пообещав принести «тот самый чай», Вера с трудом сунула руку под подушку. Там уже три дня лежал старый телефон. Она спрятала его почти машинально, после очередной ночи, когда ей стало хуже сразу после нескольких глотков. Тогда это казалось стыдной подозрительностью. Сейчас — единственным шансом. Первой она позвонила Лидии Сергеевне. Для всех та была просто соседкой по даче, женщиной в пуховом платке, которая знала, как спасать рассаду от заморозков и у кого в посёлке какой характер. Но для Веры Лидия Сергеевна была ближе, чем многие родственники. После смерти её отца именно она первой приходила, когда в доме становилось слишком тихо. Приносила тёплые пирожки в полотенце, ворчала на сквозняки и почему-то всегда замечала то, что другие пропускали. — Верочка? — сразу отозвалась она. Только она одна всё ещё называла её так, как в детстве. — Если вы не поможете мне сегодня, я могу не дожить до седьмого дня, — прошептала Вера. На том конце повисла короткая, жёсткая пауза...

Привез седой дед из чащи чужую красивую женщину и накрепко запер дверь! Той же ночью из его дома раздался такой нечеловеческий крик, что соседка едва не поседела. То, что увидела полиция, выломав дверь, просто не укладывалось в голове… Галина всегда знала, что ее сосед, мрачный отшельник Матвей, скрывает от людей какую-то темную тайну. С тех пор как умерла его жена, мужчина отгородился от всего мира высоким забором. Односельчане старались обходить его двор десятой дорогой, а местная ребятня пугала друг друга байками о злом колдуне. Но в тот промозглый осенний вечер произошло немыслимое! Матвей привез на своей телеге прямо из глухого Волчьего урочища молодую, до смерти напуганную женщину. Она была одета в грязные лохмотья, которые еще утром были дорогой брендовой одеждой, и едва держалась на ногах. Сосед подхватил незнакомку на сильные руки, занес в свой дом и наглухо запер за собой тяжелую дубовую дверь. В селе быстро стемнело. Галина не находила себе места от тревоги. Ее сердце бешено колотилось в предчувствии беды. Не выдержав, старая женщина на цыпочках подкралась к чужому окну, затаив дыхание. И вдруг густую ночную тишину разорвал такой жуткий, надрывный женский крик, что у Гали мгновенно подкосились ноги. Женщина внутри дома выла от невыносимой, адской боли. Ее стоны пробирали до самых костей. — Матерь Божья, он же ее там на куски режет! — прошептала соседка побелевшими губами. Дрожащими руками она достала телефон и набрала номер местного участкового. Молодой офицер примчался на вызов за считанные минуты. Услышав очередной вопль из-за стены, полицейский резко выхватил табельное оружие из кобуры. Он разогнался и изо всех сил ударил ногой в дверь, выбив ее вместе с замком. Офицер влетел в полутемную комнату, готовый к жестокой схватке с маньяком и уже мысленно готовясь увидеть самое худшее. Галина, стоявшая позади, крепко закрыла глаза руками, боясь взглянуть на окровавленное тело несчастной девушки. Но вместо ужасающей сцены расправы, которую рисовало их воображение, перед полицейским и соседкой открылась абсолютно неожиданная картина, заставившая участкового растерянно опустить руки…

казать? Дуся смотрела такими умоляющими глазами, что язык не поворачивался сказать «нет». Мать только перекрестила ее украдкой в спину и сказала: — Ровно в одиннадцать чтобы дома была. Запру дверь на засов, ночевать в сенях будешь. — Приду, мамуль, честное слово! — Дуся чмокнула мать в морщинистый лоб и выпорхнула за порог. Лидия слышала, как стучат ее каблучки по деревянному тротуару. Тук-тук, тук-тук. Совсем другой стук, чем у станка. Живой, легкий, многообещающий. Потом звук затих, растворился в шелесте дождя и собачьем лае. Тишина. Та самая тишина, которая предшествует землетрясению. В одиннадцать вечера Дуси не было. Лидия сидела за столом, подперев голову рукой. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем, в котором плавала муха. Половина двенадцатого. Где-то далеко, за огородами, из клуба еще доносилась музыка — духовой оркестр играл фокстрот. В полночь музыка смолкла. Лидия вышла на крыльцо, накинув на плечи ватник. Вгляделась в темноту. Никого. Только ветер качал фонарь над колодцем, и тени плясали на мокрых досках. В час ночи она поняла, что случилась беда. Такая беда, от которой не спасают ни молитвы, ни половики, ни даже материнское сердце. Она надела сапоги, повязала платок и пошла в ночь. Деревня Глухие Мхи ночью — место гиблое. Фонари погашены, окна зашторены. Идешь по улице, и кажется, что за каждым забором кто-то стоит и смотрит на тебя. Собаки лают, но не выбегают, прячутся по будкам. Лидия шла, хлюпая по грязи, к дому подруги Дуси, Марфы. Та жила на другом конце, у самых бань. Дверь была заперта. Лидия забарабанила кулаком так, что чуть не выбила филенку. — Марфа! Отворяй! Где Дуська? Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось заспанное, помятое лицо. Глаза бегают, зрачки расширены от страха. — Теть Лид, я не знаю. Она раньше ушла. — Врешь! — рявкнула Лидия и рванула дверь так, что цепочка лопнула, как гнилая нитка.

«Спасибо, что вы подложили мне не свинью, а прелестного поросёнка». Ия Саввина рассказывала, что попала в мультфильм «Винни-Пух» почти случайно — через заместителя Ивана Пырьева. Тот посоветовал режиссёру Фёдору Хитруку взять её консультантом. Саввина к тому моменту знала книгу наизусть: Борис Заходер подарил ей экземпляр с очень тёплой надписью, и она выучила текст сразу. От роли консультанта она отказалась: «Давайте я вам лучше сделаю Пятачка». Она долго искала голос персонажа и решила, что Пятачок должен говорить с интонациями Беллы Ахмадулиной — той самой, чуть тягучей, «хрустальной» манеры. Знаменитое «Кажется, дождь собирается…» родилось из этой идеи, только плёнку потом пришлось ускоренно промотать, чтобы добиться нужного звучания. Саввина признавалась, что озвучивать мультфильмы невероятно трудно: актёр не видит картинку, её подкладывают позже. В студии они с Евгением Леоновым составляли удивительную пару: Леонов, по её словам, стоял перед микрофоном собранный и трагический, словно Гамлет, и повторял: «Куда идём мы с Пятачком — большой-большой секрет…» А она в это время рядом, хрустальным, как у Ахмадулиной, голосом произносила: «Ты похож на медведя, который летит на воздушном шаре». Белла Ахмадулина не обиделась. Она позвонила Саввиной и тем же хрустальным голосом поблагодарила: «Спасибо, что вы подложили мне не свинью, а прелестного поросёнка».

Вы когда-нибудь задумывались, почему 12 апреля 1961 года в космос полетел именно Юрий Гагарин, а не Герман Титов? Оба были лучшими в «ударной шестёрке» первого отряда, оба прошли тяжелейший отбор. Но окончательное решение рождалось в мучительных сомнениях и всего за четыре дня до старта. Руководитель подготовки космонавтов Николай Каманин в своих дневниках признавал: Титов был подготовлен физически не хуже Гагарина, а кое в чём даже превосходил его — действовал чётче, тренировки выполнял безукоризненно. И всё же выбор пал не на самого «техничного» кандидата. Помимо профессиональных параметров, решающими стали три неформальных критерия. 1. Происхождение — зеркало эпохи Гагарин был живым воплощением «советской мечты». Сын плотника и доярки, он пережил полтора года оккупации в сырой землянке, а после войны прошёл путь от ремесленного училища до кабины космического корабля. Простой парень из народа, покоривший космос, — идеальный образ для страны и мира. У Германа Титова биография была иной. Его отец — сельский учитель литературы, пушкинист, давший сыну имя в честь персонажа «Пиковой дамы». Такая «интеллигентная» родословная и нетипичное имя делали его образ менее народным в глазах партийных идеологов. 2. Честность — не миф, а реальные поступки Распространён миф, будто на медосмотре кандидатам тайно подмешали препарат, вызвавший головную боль, и только Гагарин честно признался в плохом самочувствии. На самом деле эта история не имеет документальных подтверждений и относится к разряду красивых легенд. Как всё было в действительности? Гагарина ценили за честность, но проявлялась она иначе. Во время изнурительных тренировок на центрифуге и в сурдокамере он не боялся прямо докладывать о малейшем дискомфорте, тогда как другие кандидаты часто замалчивали проблемы, опасаясь отчисления. Для будущего космонавта такая объективная самооценка была критически важнее бравады. Самый же яркий эпизод случился ещё летом 1960 года, когда «ударную шестёрку» впервые привезли в ОКБ-1 знакомить с кораблём. Королёв предложил желающим забраться в кресло пилота будущего «Востока». Гагарин вызвался первым, но прежде чем ступить в кабину, снял ботинки и остался в носках. Удивлённому конструктору он объяснил: «У нас в деревне в чистый дом в обуви не входят». Этот простой жест глубоко тронул Королёва — именно тогда, по мнению многих историков, он разглядел в Гагарине того самого человека. 3. Улыбка, которая покорила планету Первый космонавт сразу становился лицом страны, ему предстояло встречаться с лидерами государств и простыми людьми по всему миру. Титов, при всём своём интеллекте, держал дистанцию и мог быть резковат. Гагарин же обезоруживал открытостью. Его лёгкость в общении и искренняя улыбка сделали его живым символом эпохи. Развязка: четыре дня до легенды Окончательное решение принимала не группа конструкторов, а Государственная комиссия. 8 апреля 1961 года, всего за четверо суток до старта, она утвердила основным пилотом «Востока» Юрия Гагарина, а его дублёром — Германа Титова. Титов не остался в тени: 6 августа того же года он совершил первый в истории суточный орбитальный полёт, доказав, что человек способен жить и работать в космосе. Но символом эры навсегда остался тот, кто по-домашнему снял обувь перед кораблём и затем сказал человечеству: «Поехали!»

Бог дал – Бог взял». Не будет она её кормить, Егорушка. Не будет. – Как же так? – А вот так. Устала, говорит. Закаменела. Понимаешь, Егор? Я когда на маленькую посмотрела… Беспомощная такая, крохотная. И никому не нужна. Мать к ней даже не подошла. – Ты погоди, Марфа, – Егор присел рядом и обнял жену за плечи. – Не терзай себя. Что мы можем сделать? У нас самих скоро ребёнок. И неизвестно, как роды пройдут. – У меня молоко будет, я знаю, – Марфа подняла на мужа глаза. – Слышишь, Егор? Будет. И много. Я чувствую. А та девчонка там пропадёт. Без молока, без ласки. Дети за ней присматривать будут, а сами ещё несмышлёныши. Не выживет она. – Ты о чём это? – Егор нахмурился..

Волочёшь ноги после дежурства, заходишь домой и ... поскальзываешься в луже крови. Поднимаешь мутные глаза, а кровь - ВЕЗДЕ! На стенах, на полу, на диванах и коврах, на кухне - везде! Первая предынфарктная мысль: где-то труп, расчленёнка... Вторая - ну это тот повод, по которому я разрешаю звонить мне на дежурство. Ну не звонили же! Из комнаты выполз сын и довольным голосом сообщил, что наша собака подралась с бродячими псами. И какой он у нас молодец, всем им надавал, но его подрали тоже. На моё истеричное - кого ЕГО? Сын снисходительно заключил, что я после суток невменяемая и речь идёт про собаку, а не про него, конечно же. Он, лично, с собаками не дрался. Предынфарктное состояние отступило, но возник вопрос откуда столько крови и где мой любимый пёс? Сынуля сообщил, что собака кровила из мелких ран, а поскольку мы семья сапожников без сапог и в доме нет ни перекиси, ни спирта, ни перевязочного материала, то ему, бедному, пришлось мочить полотенца в коллекционном папином коньяке для дезинфекции и заворачивать в это собаку. Но собачка выдиралась и бегала по всей квартире, попутно отряхивая коньяк с кровью на стены и окружающие предметы. Всего-то навсего! Подумаешь - проблема! А я могу не волноваться и ложиться спать. И вообще, передвигаться по квартире аккуратно и смотреть под ноги, потому что если ещё и я, уставшая, поскользнусь и упаду, то алкоголя в доме больше нет и обрабатывать мне разбитую голову будет нечем! А он сейчас всё уберёт, вот только прикинет - сколько ящиков с бутылочками перекиси нужно купить в аптеке. А если меня интересует, где собака, то она в ванной. Он её туда затащил и полил для дополнительной дезинфекции двумя бутылками виски. Собака спит, не кровит, может даже пьяная, потому что вылизывалась, а вытаскивать он её не будет - сорок килограмм - хочешь, сама тащи. В ванной мирно спала собака, измазанная кровью, похрапывая и даже, как мне показалось, улыбаясь. Я ей позавидовала. От запаха алкоголя кружилась голова. Я присела на пол в коридоре, достала мобильный и позвонила своей старшей акушерке. На мою просьбу приготовить две пятилитровые канистры с трёхпроцентной перекисью для отмывания пятен крови в квартире, акушерка, ни о чём не спрашивая, абсолютно спокойным голосом и без всякого удивления, предложила взять шестипроцентную - "отмоет так, что следов не останется" (вот это я понимаю - профессиональная закалка!). Прошло несколько лет. Уже дома есть и спирт, и перекись, и перевязочный материал. А вот виски муж где-то прячет... Автор: Наталия Яремчук

В детстве я ненавидела утренники, потому что к нам в садик приходил отец. Он садился на стул возле ёлки, долго пиликал на своём баяне, пытаясь подобрать нужную мелодию, а наша воспитательница строго говорила ему: - Валерий Петрович, повыше! Все ребята смотрели на моего отца и давились от смеха. Он был маленький, толстенький, рано начал лысеть, и, хотя никогда не пил, нос у него почему-то всегда был свекольно - красного цвета, как у клоуна. Дети, когда хотели сказать про кого-то, что он смешной и некрасивый, говорили так: - Он похож на Ксюшкиного папу! И я сначала в садике, а потом в школе несла тяжкий крест отцовской несуразности. Все бы ничего, мало ли у кого какие отцы, но мне было непонятно, зачем он, обычный слесарь, ходил к нам на утренники со своей дурацкой гармошкой. Играл бы себе дома и не позорил ни себя, ни свою дочь. Часто сбиваясь, он тоненько, по-женски, ойкал, и на его круглом лице появлялась виноватая улыбка. Я готова была провалиться сквозь землю от стыда и вела себя подчёркнуто холодно, показывая своим видом, что этот нелепый человек с красным носом не имеет ко мне никакого отношения. Я училась в третьем классе, когда сильно простыла. У меня начался отит. От боли я кричала и стучала ладонями по голове. Мама вызвала скорую помощь, и ночью мы поехали в районную больницу. По дороге попали в страшную метель, машина застряла, и водитель визгливо, как женщина, стал кричать, что теперь все мы замёрзнем. Он кричал пронзительно, чуть ли не плакал, и я думала, что у него тоже болят уши. Отец спросил, сколько осталось до райцентра. Но водитель, закрыв лицо руками, твердил: - Какой я дурак, какой дурак, что согласился поехать Отец подумал и тихо сказал маме: - Я сейчас вернусь. Я на всю жизнь запомнила эти слова, хотя дикая боль кружила меня, как метель снежинку. Он открыл дверцу машины и вышел в ревущую ночь. Дверца захлопнулась за ним, и мне показалось, будто огромное чудовище, лязгнув челюстью, проглотило моего отца. Машину качало порывами ветра, по заиндевевшим стеклам с шуршанием осыпался снег. Я плакала, мама целовала меня холодными губами, молоденькая медсестра обречённо смотрела в непроглядную тьму, а водитель в изнеможении качал головой. Не знаю, сколько прошло времени, но внезапно ночь озарилась ярким светом фар, и длинная тень какого-то великана легла на моё лицо. Я зажмурилась и сквозь ресницы увидела своего отца. Он взял меня на руки и прижал к себе. Шёпотом он рассказал маме, что дошёл до райцентра, поднял всех на ноги и вернулся с вездеходом. Я дремала на его руках и сквозь сон слышала, как он кашляет. Тогда никто не придал этому значения. А он долго потом болел двусторонним воспалением лёгких. Мои дети недоумевают, почему, наряжая ёлку, я всегда плачу. Из тьмы минувшего ко мне приходит отец, он садится под ёлку и кладёт голову на баян, как будто украдкой хочет увидеть среди наряженной толпы детей свою дочку и весело улыбнуться ей. Я гляжу на его сияющее счастьем лицо и тоже хочу ему улыбнуться, но вместо этого начинаю плакать... Автор: Нина Аксенова

Иван Иванович проснулся. В принципе день уже начинался неплохо. Когда тебе исполняется сто восемнадцать лет, проснуться — считай достижение. Первым делом шёл техосмотр: разомкнул левый глаз — работает, затем правый — замутнён. Промыл, закапал — как новенький. Согнул всё, что гнётся, что не гнётся — смазал. Проверил передний и задний ход, провёл диагностику шеи. Убедившись, что всё поворачивается и хрустит, сделал два притопа, три прихлопа и начал новый день. В восемь часов по расписанию ему звонили из Пенсионного фонда: — Лидочка, здравствуйте, — прохрипел радостно в трубку именинник. — И вам здрасти, Иван Иванович, — грустно поприветствовала его Лидочка, — как ваше самочувствие? — Не могу жаловаться, — улыбался в трубку старик. — Очень жаль, Иван Иванович, мне из-за вас уже пятый выговор в этом году! Сегодня тридцать лет, как вы перестали получать накопительную пенсию и перешли на государственную! — Ну, простите. В этом месяце, я слышал, повышение? — Да, повышение… — голос её сделался совсем печальным как у Пьеро, — а вы, часом, нигде не стороне не подрабатываете?! — решила она попытать удачу. — Нет, к сожалению, денег мне хватает с головой. — Жаль… Всего вам…— она не закончила фразу и положила трубку. В девять часов Иван Иванович садился завтракать со своим праправнуком, который с ним не жил, но всегда открывал дверь своим ключом. Зайдя внутрь, он обычно первым делом занимался замерами. То кухню померит, то ванну. Потом сидит — высчитывает материалы, прикидывает стоимость работ, рисует мебель. Сегодня пришёл без рулетки — забыл. — Возьми на серванте, — предложил Иван Иванович, — от твоего деда ещё осталась, — грустно хихикнул он и налил заварку в чайник. Мужчина лишь тяжело вздохнул и сел есть знаменитую яичницу прапрадеда. В десять часов старик вышел покурить у подъезда. — О! Иваныч, опять смолишь! А ты в курсе, что курение вызывает…— сосед осёкся, глядя на вполне себе живого старца, который курить начал в том возрасте, когда обычно помирают от того, что «вызывает». — А мы вот в Москву собрались сегодня. — А чего там делать? — Покатаемся на метро, сходим на Красную площадь, на Ленина посмотрим, пока не закопали. — А чего на него смотреть-то, Ленин как Ленин. — А ты сам-то видел его? — Да, он как-то приезжал к нам в село. — В гробу?! — Нет. В купе. — Слушай-ка, а тебе сколько лет вообще? — Восемнадцать исполнилось, — жевал старик губами фильтр. — Да иди ты!.. — Ну да, я на второй срок остался. — Ну, с совершеннолетием тебя тогда! — Спасибо, — с этими словами Иванович возвратился домой. В одиннадцать позвонил директор МТС и слёзно просил сменить тариф. Тот, на котором сидел Иван Иванович, существовал уже лишь из-за него одного и в пересчёте на современные деньги ничего не стоил, даже наоборот, МТС ему немного доплачивал. В пять часов Иван Иванович появился в магазине. В день рождения гипермаркет предоставлял скидку, равную возрасту. Иван Иванович взял торт, килограмм бананов и широкоформатный телевизор. На сдачу он вызвал такси и грузчиков. В семь часов позвонили из морга и попросили забрать, наконец, свой страховой полис и тапки. В восемь приехали гости, Иван накрыл на стол, включил новый телевизор, разлил вино. Тосты были очень скупые. Гости не знали, чего желать, потому просто вставали по очереди. В десять часов приехала полиция, чтобы попросить вести себя потише, так как за стеной живут пожилые люди. Дверь им открыл именинник, вызвав у стражей порядке парадоксальный сдвиг восприятия. Спать Иванович лёг ближе к полуночи, когда изнуренное празднеством большинство гостей разъехалось по домам и больницам. Улыбнувшись в пустоту, он снял с пальца и положил под подушку волшебное золотое кольцо, которое все эти годы продлевало ему жизнь. На нём мелкими буквами была выгравирована магическая надпись, сделанная по заказу жены перед её уходом: «живи за нас двоих». Так он и делал. (с) Александр Райн