Аналитика каналаMaxШепотом. Рассказы.

65-летняя женщина обнаружила, что беременна. Но когда пришло время рожать, врач осмотрел её и был потрясён увиденным. В 65 лет женщина узнала о своей беременности. Никто не мог представить, что в её возрасте она получит такую ​​новость. Но несколько последовательных тестов показали один и тот же результат: две чёткие полоски. Она плакала от радости, не в силах поверить. «Это чудо», — подумала она. В конце концов, она всю жизнь мечтала о ребёнке, но судьба распорядилась иначе: долгие годы бесплодия, разочарования и врачи, которые в конце концов сдались, сказав, что это невозможно. И вдруг… надежда. Её живот рос, и двигаться становилось всё труднее. Семья наблюдала за ней с осторожностью; врачи опасались, что вынашивание беременности в её возрасте — слишком большой риск. Но она игнорировала их. «Я всегда хотела быть матерью. И теперь у меня есть шанс». Девять месяцев пролетели в мгновение ока. Каждый день она разговаривала с малышом внутри себя, гладила живот и представляла себе момент, когда возьмет ребенка на руки. И вот настал день родов. Она вошла в больничную палату, держась за живот, и улыбнулась врачу. «Доктор, кажется, время пришло…» Молодой врач внимательнее посмотрел на нее и нахмурился, с трудом сглотнул, попросил закрыть занавеску и, прежде чем заговорить, позвал еще двух специалистов, словно ему нужны были свидетели, чтобы вынести истину, которая разрушит его жизнь. Они перешептывались у постели, обменивались взглядами, и наконец один из них сказал:

– Снова дралась во дворе? – Ага! Мама, но я не плакала! Вырасту – выучусь на моряка. Я уже в ванне плавала! – Боже, не девочка, а беда! Сил моих больше нету. – Мама, а вырасту я когда? – Вырастешь! Ешь котлету. – Мама, купим живого коня? – Коня?! Да что ж это делается? – Мама, а в летчики примут меня? – Примут. Куда они денутся?! Ты же из каждого, сатана, душу сумеешь вытрясти! – Мама, а правда, что будет война, И я не успею вырасти?.. Автор: Роберт Рождественский

ители, охранники. Не сменилось только одно: он не любил тишину. Всегда включённый телевизор. Радио в машине. Совещания до ночи. Звонки без причины. Всё, лишь бы не слышать внутри тот детский голос: «Пап, мне холодно». А потом, ровно через двадцать пять лет, произошло то, от чего впервые дрогнул не его голос — а вся его жизнь. В обычный вторник, среди бумаг на подпись, секретарь положила перед ним плотный серый конверт без обратного адреса. Внутри была старая детская варежка. Маленькая. Синяя. С вытертым швом на большом пальце. Та самая. И короткая записка, написанная неровным, но твёрдым почерком: «Я помню, как ты обещал вернуться». А через час в приёмной появился мужчина с тростью. Высокий. Худой. Спокойный. И когда дверь кабинета открылась, Артём Власов впервые за двадцать пять лет увидел глаза, которые узнал сразу.

У советских детей не было конструктора Лего. У них был такой конструктор, что после начальных классов можно было без экзаменов поступать в технический вуз и проектировать мосты и межгалактические капсулы)) В начальной школе урок труда был для меня самым трудным предметом. А собери-ка по инструкции камаз. А тебе 7 лет и ты ещё тайно смотришь по вечерам "Спокойно ночи, малыши") Но всем говоришь, что, конечно же, нет, что ты, маленькая, что ли, пфф. А если не советский конструктор, – то папье – маше. Из него можно даже однокомнатную квартиру слепить, а газет тогда было много) А в старших классах мы шили, вязали, вышивали гладью, крестиком, готовили супы и пироги. А парни мастерили табуретки и что-то ещё, не совсем доступное для моего понимания. Какое там, я даже с пяльцами не разобралась, куда мне)) Да после окончания советской восьмилетки можно было в любой ВУЗ поступать, считай, техникум, по крайней мере, швейный и поварской, ты уже два раза в школе прошла)) А в старших классах у парней была военная подготовка. Это как заочно в армию сходить. Автоматы они собирали-разбирали и на полосе препятствий в школьном дворе тренировались. А ещё были такие предметы, как этика и эстетика семейной жизни. Это вам не ласково рассказывать, что делать после поцелуев, сами разберётесь, товарищи, мы сразу учим вас строить полноценную ячейку общества, а не хухры-мухры. А плюс ещё внешкольные мероприятия. Пионерия, помощь пенсионерам, помощь колхозам при уборке урожая, соревнования, кто больше сдаст макулатуры. Советский ребенок получал образование, даже сам того не желая. Заскучал на уроке, начал смотреть по сторонам, а там – жи-ши пиши с "и", из-за, из-под, гой ты, Русь моя родная, математика – гимнастика для ума, таблица местоимений и склонений по падежам, словарные слова, портреты великих людей. Хочешь – не хочешь, а запомнишь) Советский ребёнок выходил из школы взрослым человеком, готовым к суровой советской жизни, но радостный, всезнающий и всеумеющий)) После окончания советской школы ни один ребенок не получил психотравму. Потому что после ремня в детском саду советским детям сам чёрт был не так страшен, как его малюют) А сейчас что за поколение? Не так на них посмотришь, – психотравму получат. Пфф. Самая лучшая психотерапия – это трудотерапия, это каждый человек, заставший страну советов, скажет. Плохо тебе? Работать надо. Есть время на страдания, – возьми вторую работу. В отпуск в деревню поезжай. На покос и на вечернюю дойку. Хотя бы попробуй что-нибудь собрать из советского детского конструктора)) Орешниковая Соня Иллюстрация: Н.Д. Гохберг, «Получила 5!»

В больницу в тяжелом состоянии привезли трехлетнюю девочку Лизу. Состояние ее с каждой минутой ухудшалось. Нужно было срочно делать переливание крови. В зале ожидания находились ее родители и старший брат, которому недавно исполнилось пять лет. Мальчик в свое время перенес ту же болезнь, от которой сейчас страдала его сестра, и у него в крови выработались антитела. Поэтому врачи надеялись на успех переливания крови брата. Врачу было необходимо уговорить ребенка, и он спросил у брата Лизы, готов ли он отдать кровь своей сестричке. На лице ребенка на мгновение отразилось сомнение, но потом, глубоко вздохнув, он сказал: — Да, отдам, если это спасет Лизу. Мальчика уложили рядом с сестрой и начали переливание. Братишка улыбался, видя, как щечки его сестры заливает румянец. Но вдруг он резко побледнел, улыбка исчезла с его лица. Он очень серьезно посмотрел на доктора и спросил дрожащим голосом: — В котором часу я начну умирать? Выяснилось, что малыш понял врача по-своему: он подумал, что должен отдать всю свою кровь. И, будучи уверенным в этом, согласился.

«Я кyпила кофе бeздомному... Его ответ перeвернул мoй мир» Истoрия, которую не смогу забыть, даже если захoчу. Зимой возле мeтро сидeл мужчина в рваном пальто. Купила ему кoфе и булку. Он посмотрел на меня и сказaл: «Спасибо. Вы третья за 10 лет, кто не бросил деньги, а заговорил». Спросила, как его зовут. Отвeтил: «Раньше звали Сергеем Петровичем. Я был учителем астрономии... Пока не потерял жeну и работу». Мы разговорились. Он цитирoвал Стивена Хокинга и смеялся над тeopией «плоской Земли». На слeдующий день принесла ему старый телескоп из гаража. Сергей Пeтрович дрожал: «Это как вернуть украденное небо». Он начал пoказывать звёзды прохожим. Собралась толпа: дети спрашивали, бизнесмены фотографировали. Через неделю ко мне подошла жeнщина: «Вы та, что дала ему телескоп? Он мой отец... Мы искали eго 8 лет! Он ушёл, когда умерла мама». Но самое невероятное: Когда дочь увезла его домой, он оставил мне записку: «Спасибо за звёзды. Теперь я знаю — она среди них». А через месяц в школу, где я работаю, привезли новый телескоп. На коробке надпись: «От Сергея Петровича. Учите детей смотреть вверх». Теперь каждый вечер мы проводим уроки астрономии во дворе. И да — его бывшие ученики, ставшие учёными, присылают нам фото далёких галактик. Оказалось, даже бездомный может быть Вселенной для кого-то. Автор неизвестен

Женщина: Господи, ОН уходит, уходит, уходит от меня! (Плачет) Мозг: Позитивнее, позитивнее... Женщина: Куда позитивнее-то? Вещи собирает, сволочь... Мозг: Не реви, улыбайся... Загадочно улыбайся... И не размахивай руками, как мельница! Женщина: Сволочь, чемодан укладывает... Порядочный мужик, уходя забирает только носки и трусы, а эта сволочь еще и маечки укладывает... (Плачет) Мозг: Улыбайся! Женщина: Может броситься к нему на шею? Мозг: Дура! Женщина: Может на колени перед ним рухнуть? Мозг: Дура! Женщина: А может его того? Мозг: Что "того"? Женщина: Ну.... Сковородкой по голове тихонечко? Мозг: ? Женщина: Потом кормить его, бедненького, бульончиком... Так месяца два можно протянуть... Может, привыкнет, не уйдет... Мозг: Уголовщина ты всё-таки... А если силы не рассчитаешь? Женщина: А я получше замахнусь и кааааак дам! Мозг: Я не в этом смысле... Баба-то ты сильная... еще убьешь, а это статья! Женщина: Делать-то что, скажи, раз ты такой умный? Мозг: Улыбайся!!!!! Позитивнее, позитивнее... Женщина: Ну, что в этом можно найти позитивного? Я однааааа остаааанусь! (плачет) Мозг: Улыбайся! Во-первых, не одна, а свободная женщина... Женщина: На фига мне такая свобода? Мозг: Улыбайся! Свобода - это прекрасно: будешь заниматься только собой! Женщина: Зачем? (Хлюпает носом) Мозг: Затем! Бразильский выучишь - ты так всегда мечтала смотреть сериалы без перевода. В кружок игры на ударных запишешься - с твоей силищей-то! Женщина: Времени всё как-то не было... Мозг: Сама будешь финансами распоряжаться без всяких глупых покупок американских удочек и вечных ремонтов сдохшего автомобиля! Женщина: Шубу куплю и босоножки... ну, те... с бантиком... (Утирает слезы) Мозг: С тем парнем из юридического отдела поужинать сходишь - он на тебя так смотрел... Женщина: (Улыбается) Ага, в "МакДональдс" сходим, он, между прочим, предлагал уже. Шубу одену, босоножки с бантиком... (Улыбается загадочно) Мозг: Ни готовить никому, ни стирать... Женщина: Только маникюр-педикюр-маски-массажи! (Улыбается от счастья) На экскурсию съезжу по Московской кольцевой дороге... (Мечтательно) Мозг: Вот, а ты позитива не видела... Женщина: Ой, заживу! (Улыбается победно) ОООООООООЙ!!!!!! Мозг: Что? Женщина: Он на коленях стоит с чемоданом, коленки целует! Мозг: Кому? Женщина: Ну, не чемодану же! Говорит, никогда такой, как я, не найдет...Прощения просит... Остаться хочет! Мозг: ОЙ! Женщина: А как же свободная женщина? (Плачет) А как же кружок игры на ударных? Шубка, босоножки те? (Рыдает) Вася из юридического отдела? Мозг: Позитивнее, позитивнее.... Юля

Такие мужчины редко что-то объясняют заранее. Если уж оставляют тайну, значит, на это была причина. Три месяца Валентина Сергеевна прожила в квартире как квартирантка в собственной жизни. Сыновья звонили всё чаще. Денис спрашивал, когда она подпишет бумаги. Игорь интересовался, нашла ли она уже покупателей хотя бы на «тот лес». Алина однажды приехала с образцами плитки, словно дело было решённым. Валентина Сергеевна ничего не объясняла. Она тихо собрала тёплый платок, старый чемодан, документы, банку с таблетками, термос, пару фотографий и тот самый ключ, который Николай Иванович когда-то зачем-то положил в жестяную коробку из-под чая и велел не выбрасывать. Через четыре дня она уже ехала на север. Электричка. Потом автобус. Потом ещё попутка с молчаливым мужчиной, который вёз мешки с комбикормом и включал печку только тогда, когда видел, что у неё совсем побелели пальцы. За окном тянулись серые поля, редкие деревни, мокрый снег по обочинам, чёрные лужи и тот северный апрель, который больше похож на затянувшийся март. В посёлке её высадили у магазина с облезлой вывеской. — Вам к старому кордону? — спросила продавщица, глядя на неё так, будто уже знала ответ. — Наверное, — сказала Валентина Сергеевна. Продавщица странно замолчала. Потом только кивнула в сторону лесной дороги: — По настилу пройдёте. Там увидите. Настил оказался узким, сырым, скользким. Под ним стояла чёрная вода. Слева тянулся редкий березняк, справа — тёмные ели, и где-то далеко стучал дятел. Валентина Сергеевна шла медленно, держась за чемодан и чувствуя, как под ногами отзывается старая доска. Вот тогда ей впервые стало страшно. Не из-за леса. Не из-за одиночества. А из-за мысли, что сыновья, может быть, правы. Что она действительно приехала в никуда. Что последние слова мужа окажутся не опорой, а его странной стариковской прихотью. Что всю оставшуюся жизнь ей придётся помнить, как её вежливо вытеснили из дома, а она даже не смогла защитить ни себя, ни память о человеке, с которым прожила сорок шесть лет. Она уже хотела остановиться и перевести дух, когда тропа кончилась. И тогда Валентина Сергеевна увидела не бурелом. Не пустой лес. Не «бесполезный участок», о котором говорили дети. За поворотом стоял крепкий дом с новой крышей. Чуть дальше — длинный сарай. За ним — ровные ряды молодых кедров. Ещё дальше — пасека. И всё это было не заброшено. Из трубы поднимался тонкий дым. У калитки стоял высокий седой мужчина в ватнике. Рядом — девушка лет тридцати с папкой в руках. А на столбе висела свежая табличка, от которой у Валентины Сергеевны перехватило дыхание. На ней было написано: «Хозяйство В. С. Королёвой». Мужчина снял шапку, словно ждал её давно. Подошёл ближе. И очень тихо сказал: — Наконец-то вы приехали. Николай Иванович велел передать это только вам. Но только если вы придёте одна. Он протянул ей тяжёлую связку ключей… и толстый конверт с её именем, написанным почерком мужа.

...Странные мы..... - говорим: "Мне от тебя больше ничего не надо", когда не можем получить то, что хотим… Мы говорим: "Здесь холодно", когда нам необходимо чьё-нибудь прикосновение… Мы говорим: " Мне незачем больше жить", когда хотим, чтобы нас разубедили в этом… Мы говорим: "Спасибо тебе за то, что ты есть", когда не можем сказать: "Я люблю тебя"… Мы говорим: "Я никому не нужен(нужна)", когда мы в действительности не нужны одному единственному человеку… Мы говорим: "Я справлюсь", когда стесняемся попросить о помощи… Мы говорим: "Ты хороший друг", когда забываем добавить: "…но тебе не стать для меня кем-то большим"… Мы говорим: "Это - не главное", когда знаем, что у нас нет иного выбора, как примириться… Мы говорим: "Я доверяю тебе", когда боимся, что мы стали игрушкой… Мы говорим: "Навсегда", когда нам не хочется смотреть на часы… Мы так много всего говорим, что когда на языке остаются три последних неизрасходованных слова, мы поджимаем губы, смотрим в пол и молчим… Мы смеёмся над смертью и покупаем килограммы таблеток в аптеке… Нам не важно общественное мнение, но мы постоянно спрашиваем: "как я выгляжу?"… Мы любим одиночество и крепко сжимаем в руке мобильник… ....Странные мы.....

Он вывез собственного сына в горы в конце ноября, когда на перевале уже лежал старый снег, и сказал всего одну фразу: «Посиди тихо, я сейчас вернусь». Мальчику было семь. Он почти не чувствовал ног. И всё равно до последней секунды верил не в холод, не в темноту и не в страх — он верил отцу. Такие истории всегда режут по-живому не потому, что в них есть жестокость. А потому, что почти каждый знает это чувство: когда тебя оставляют не чужие, а свои. Когда человек, за которым ты бы пошёл с закрытыми глазами, вдруг делает шаг назад — и ты понимаешь это слишком поздно. В тот вечер на трассе почти не было машин. Чёрный внедорожник остановился там, где заканчивался асфальт и начиналась каменистая дорога к старой метеостанции. Ветер бил в двери так, будто торопил. Небо висело низко, тяжёлое, серое. В салоне пахло кожей, бензином и чем-то ещё — тем металлическим холодом, который бывает только перед снегопадом. За рулём сидел Артём Власов. Его имя знали слишком многие. В Москве его называли человеком, который никогда не проигрывает. У него были стройки, контракты, связи, охрана, кабинеты с панорамными окнами и привычка смотреть на людей так, будто у каждого уже есть цена. Он не повышал голос. Ему это было не нужно. На заднем сиденье сидел его сын, Илья. Худой, бледный, в тёплой куртке на вырост, с пледом на коленях. Ноги у него не слушались с рождения, и каждое движение давалось через усилие. Но в нём не было злости. Такие дети иногда смотрят на мир так доверчиво, что взрослым становится стыдно. — Пап, мы приехали? — спросил он тогда, когда машина замолчала. Артём не ответил сразу. Только крепче сжал руль. Костяшки пальцев побелели так резко, что это было видно даже в сумерках. — Да. Приехали. Он вышел первым. Обошёл машину. Открыл заднюю дверь. Несколько секунд просто смотрел на мальчика, будто ещё можно было не делать то, что уже было принято внутри. Илья улыбнулся. Не потому, что понял. А потому, что дети улыбаются тем, кого любят, даже когда взрослые уже не заслуживают этой улыбки. — Красиво тут, пап. Эти слова, наверное, и были самыми страшными. Артём поднял его на руки. Осторожно. Почти бережно. Как поднимают что-то очень хрупкое и очень своё. Он отнёс сына чуть в сторону, туда, где ветер сдувал снег с плоского камня, и расстелил старое шерстяное одеяло. Поправил край, чтобы не тянуло по спине. Натянул шапку ниже на лоб. Даже застегнул куртку до подбородка. Вот так иногда и выглядит предательство: не крик, не пощёчина, не грубость. А слишком аккуратная забота в ту минуту, когда человека собираются бросить. — Мы будем тут ждать? — тихо спросил Илья, оглядываясь на голые тёмные склоны. Артём стоял над ним и молчал. У него были влажные глаза, но слёзы так и не упали. Не потому, что ему не было больно. А потому, что есть люди, которые всю жизнь учились не плакать даже тогда, когда внутри уже всё развалилось. Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Илья нахмурился, совсем чуть-чуть, будто сначала решил, что это какая-то странная игра. — Пап? Ветер усилился. Где-то ниже по склону лязгнул железный знак на столбе. Мальчик сжал пальцами край одеяла. — Пап, мне холодно. Артём отвернулся. Потом сел в машину. Двигатель завёлся не сразу. Будто даже машина сопротивлялась сильнее, чем человек за рулём. Фары полоснули по камням, по редким кустам, по маленькой фигуре на снегу. Илья поднял руку. Не махнул. Просто поднял — так, как дети тянутся к родителям, когда ещё не знают, что помощь уже не придёт. Эту руку Артём видел потом много лет. В зеркале. Во сне. В отражении тёмных окон. В бокале воды на прикроватной тумбочке. В каждой паузе, когда рядом становилось слишком тихо. Но тогда он уехал. Никто так и не узнал, что именно произошло той ночью на перевале. Официально мальчик исчез. Деньги сделали своё: бумаги пропали, свидетели замолчали, домашний персонал внезапно перестал работать в доме Власова, а имя ребёнка в семье больше не произносили. Будто его никогда и не было. Прошли годы. Потом десятилетия. У Артёма сменились дома, женщины, партнёры, вод