Аналитика каналаMaxАлександр Штейн | Психология души

Женщина средних лет купила по ипотеке квартиру-студию. До этого по чужим углам скиталась. И вот радость – своя крыша... Напряглась, сделала сносный ремонт – полы, потолки, обои на стены, а еще сантехника и мебель необходимая. Заехала – радуется, словами не рассказать. И вдруг катастрофа: осталась без денег – работу потеряла, живи, как хочешь. А у нее большая собака. Сама, как говорится, перетерпишь: в банках и коробках лапша, фасоль, крупы. Можно без хлеба жить и пить кипяченую воду вместо чая. А собака? И вообще безысходность, не к кому пойти. Позвонила единственной родственнице – двоюродной сестре в другой город. Сестра с участием выслушала и сказала, что завтра деньги переведет. Именно завтра, потому что получка. И не сдержала обещание, замолчала, трубку не брала. И тогда бедная женщина поняла, что край. Взять небольшой кредит не решилась – там бешеные проценты, как отдавать? А впереди нет просвета – темные грозовые тучи. Пошла на унижение: отправилась в магазин для животных, позвала директора, плакала, показывала паспорт, просила большой пакет корма в долг. Директор неумолим: мы с вами не в глухой деревне живем, и я вас не знаю. Нет у меня доверия к людям. И добавил: «Идите, дамочка, нечего здесь слезы проливать». Неподалеку – супружеская пара. Переглянулись, подошли, купили два больших пакета корма – вручили. Несчастная чуть рассудок не потеряла от счастья: «Поймите, я не нищая и не попрошайка, заработаю, на работу устроюсь – верну. Тут место дворника освободилось, заработаю». Вышли на улицу, а женщина говорит: «Пойдемте со мной, вы должны увидеть, где я живу, чтобы не беспокоились, что не отдам». Дошли до дома – хорошо по дороге разговаривали. Поднялись в квартиру – на собачку посмотреть. А дальше вот что произошло. Эти люди купили еду: подсолнечное масло, фарш, косточки для бульона, набор разных овощей, сахар, хлеб, молоко – много чего. И приносили продукты две недели. За это время работа нашлась, такая работа, чтобы можно было за ипотеку отдавать и просто – жить. Когда все закончилось, сказала: «Я была уверена, что нет на свете добрых людей. Не верила в них. Вы спасли меня. Главное, собачку спасли, я бы на лапше прожила». И заплакала. Сейчас у нее есть друзья – настоящие друзья, о которых человек мечтает. Близких людей, по-настоящему близких, много не бывает. Это самородки, которые иногда встречаются. Пусть рядом с вами будут такие люди, а остальное приложится! Георгий Жаркой Александр Штейн

Галина уже дней пять бродила по своему дачном участку. Потерянно бродила. Казалось, что-то забыла, не доделала, не усмотрела. Дачу она продала. Она рассматривала, трогала бесконечно дорогие сердцу мелочи — ветхие зачитанные, но любимые книги, фотографии в самодельных рамочках, тряпочки в шкафу, старую посуду в мамином ещё старом резном серванте. Сын прав. Здесь одно барахло. Надо смело расставаться. И не важно, что она здесь проводила шесть месяцев в году, что здесь все соседи стали друзьями. Сына она не видела уже больше десяти лет. Он жил в Европе. А здесь, на даче, осталось всё по-прежнему. Ещё с мужем, когда ушли на пенсию, они приезжали сюда в апреле и уезжали в Москву в глубоком октябре. И теперь одна она приезжала сюда и весь сезон жила на даче. Справа – дача Дёминых. Они всю жизнь дружили семьями. Сыновья были ровесниками и каждое лето гоняли вместе на велосипедах и ловили рыбу. Теперь эта дача Миши, сына Деминых. А родителей уже нет, друг за другом ушли, как часто бывает, когда любят. Миша – молодец. Дачу обновил, расширил. У него бизнес связан со строительством. Теперь отдыхал он тут с семьёй. Тёплые отношения сохранились, и Галя детей Михаила считала чуть ли не внуками. А Миша и ей помогал в ремонте дачи. Слева Марина Игоревна. Приятная, хозяйственная и очень разговорчивая соседка. Вечерами они садились в беседке у Гали или, когда дождило, в пристройке у Марины, к ним присоединялась Софья Константиновна, соседка напротив, и они пили чай с травами. Так и называли свои посиделки - травники. Придумывали спасение от комаров и сидели до той поры, пока совсем не смеркалось. Да разве не найдут о чем поговорить мудрые женщины? И было счастливое общение с состарившимися друзьями. Это были вечера отдыха от дачного хозяйства, это были настоящие дачные тёплые вечера. У каждой из них были и радости и беды. Были проблемы и у Галины. Что-то не ладилось у сына. Вот уже дважды она отправляла ему все сбережения. У неё была неплохая пенсия, потому что всю жизнь проработала на военном объекте. Но накопить не получалось. – Да, – она махала рукой, – Отмени. Я попозже займусь. Вот накоплю.... Деньги срочно Вите потребовались, отправила. А сейчас сын настаивал на продаже дачи. Продать дачу было для Гали концом жизни. Но сын — есть сын. Выхода не было. Она смирилась. Купить дачу с крошечным стареньким домиком мгновенно согласился Михаил. Галя была рада: всё не с чужими людьми дело иметь. Оформили документы. Вырученные деньги Галина уже перевела сыну. А сейчас она бродила по осеннему участку и дому и прощалась. Вроде всё. А если и забыла чего, Миша позвонит. Этот плед – ох, так приятно в него было закутаться и посидеть в беседке. А дома он совсем не нужен. Оставлю ... Уже шелестели осенние листья под ногами. И было ощущение, что осень — больше сезон души, нежели природы. Осень – как конец всего. Даже жить не хочется. Она уже почти собрала сумку. На электричку идти ещё рано. Скрипнула калитка, вошёл Михаил. Это он за ключами от дома пришёл. Миша присел на крыльцо: — Теть Галь, — пробасил он, — Значит так! Мы договор подписали. Получается дача – моя. Теперь я дарю её Вам. Так, устно дарю. Без оформлений. Живите сто лет — дача Ваша. Только продать вы её больше не сможете. Для меня эти деньги роли особой не играют, а Витьке Вашему Вы помогли. Вот и хватит, нечего мать доить! – Да как же так, Миша, – всполохнулась Галина. – Не спорьте. Это в память об отце и матери Вам. Они Вас очень любили. И мне Вы, как мать почти, помощь Вашу и советы ценю очень. И с дачей помогу. Я же вижу, как дорога она Вам. Сдерживаемые слёзы сами потекли из глаз. Миша тяжело встал. И больше, чтоб отвлечь дорогую для него соседку от слёз произнёс: – Сумку разбирайте. Рано ещё домой. Осень-то какая пришла – жить хочется! А жить и правда хочется, – подумала Галя. Как же хочется жить! ©с просторов интернета Александр Штейн

«Мне три. Я еду в санках, укутанная в теплый пуховый платок. Я ничего не вижу вокруг, потому что это невозможно. Платок завязан так сильно, что голову повернуть нельзя. Я смотрю вперед. Перед глазами сверкают папины ботинки. Снег скрипит от его шагов. На улице холодно. Но мне тепло. Потому что на мне платок. Его прислали нам мамины родственники из Оренбурга. Говорят, настоящий пуховый платок может пролезть сквозь обручальное кольцо. Я не знаю, что такое обручальное кольцо. Но когда я вырасту, я обязательно это проверю. *** Мне восемь. Я иду в школу. На улице морозный январь. Все деревья в инее. Очень красиво. И холодно. Все кутаются в шарфы. И надевают капюшоны. А я нет. Потому что мама надела мне теплый пуховый платок. Да, тот же самый. Он служит нам верой и правдой уже много лет. Когда у мамы болит спина, она повязывает на поясницу этот платок и говорит, что боль сразу отпускает. *** Мне семнадцать. Мы с однокурсниками решаем встречать Новый год за городом. На даче. Кто-то предлагает пойти в лес за елкой. Я понимаю, что впопыхах забыла дома шапку. Но меня вновь спасает теплый пуховый платок, который мама мне положила в сумку перед отъездом. Конечно, он давно не такой пушистый, как в детстве, и кое-где уже поеденный молью, но он все еще согревающий меня в зимние холода. Надеваю его на голову и не чувствую декабрьский минус. Мы приносим в дом елку. И она пахнет свежей хвоей. Я помню этот аромат — так пахла елка в моем детстве. Мы накрываем праздничный стол. Все по традиции — оливье, мандарины, шампанское. Кто-то зажигает бенгальские огни и свечи. За окном слышится «Ой, мороз, мороз…», и мы всей толпой выходим на крыльцо, чтобы подпеть проходящей компании. Кто-то говорит, уже пора открыть бутылку «игристого», чтобы проводить уходящий год, и идет в дом. Через несколько минут он выбегает с криком: «Там — пожар!», и мы в панике бежим внутрь. Очаг возгорания — стол, на котором плавится пластиковая посуда. Я хватаю свой платок и накрываю им горящий стол. Когда-то моя бабушка мне рассказывала, что оренбургский пуховый платок можно использовать в качестве спасательного средства во время пожара. Пожар потушен. Но платок уже совсем не годен к дальнейшему использованию. Что сказать маме? По приезду я не хочу расстраивать ее рассказами о происшествии на даче, и поэтому делюсь только приятными моментами. *** Мне двадцать три. Я выхожу замуж. Свадьба. Гости. Море цветов и поздравлений. Мама дарит мне сверток, упакованный красной атласной лентой. Я не знаю, что там, но в этот момент мне почему-то вспоминается та далекая зима. Где мне три года. Я еду на санках, закутанная в теплый пуховый платок. Это самый счастливый день в моей жизни. И мне тепло, как в детстве. Я снимаю с пальца обручальное кольцо. И продеваю сквозь него подаренный мамой пуховый платок. Он действительно легко проходит через маленькое круглое отверстие. Я аккуратно складываю это сокровище и убираю его в шкаф. Когда у меня родится дочь, я буду кутать ее в этот платок. Легкий, невесомый, как облако, но такой же теплый, как материнское сердце». Cветлана Чеколаева Александр Штейн

Челoвек написал письмo владельцу небoльшoгo oтеля: — Я хoтел бы взять с coбoй сoбаку. Она хoрoшo вoспитана, кoнечнo, не дoставит хлoпoт. Вы не вoзражаете? Пoлучил oтвет: — Я сoдержу oтель в течение мнoгих лет и никoгда ни oдна сoбака не украла мoи пoлoтенца, пoстельные принадлежнoсти или картинку сo стены. Я никoгда не дoлжен был вызывать пoлицию из-за тoгo, чтo сoбака напилась и начала скандал в середине нoчи. И никoгда не случалoсь, чтo сoбака не oплатила счет. Пoэтoму с радoстью приветствую сoбаку, и если oна пoручится за Вас - Вы также мoжете приехать. Александр Штейн

За столом гости сидели, вели разговоры о прекрасном и интересном. О живописи, о новых фильмах. О путешествиях говорили, рассказывали наперебой. Вспоминали разные случаи из жизни. И пожилая мама тоже попыталась рассказать про деревню. Как в детстве она нашла потерявшуюся корову. Такой был интересный случай! И ещё про случай в трамвае, как у женщины чуть не вытащили кошелек. Но дочь закатила слегка глаза, вздохнула: мол, мама, хватит уже. Это никому не интересно! И это действительно было никому не интересно. Все о своем говорили. Смеялись. И вставить словечко маме было некуда. Замигала глазами растерянно старенькая мама. Как ребёнок, которого оборвали на полуслове: «Помолчи!». Потом улыбнулась, махнула рукой. Она все понимала. Просто хотелось поговорить. Дочь и зять приходили с работы, мама новости начинала рассказывать; но новости давно известны. В интернете прочитали. И снова мягко обрывали на полуслове. Потом! Да знаю я про это. Сейчас некогда. И внуки не особо разговаривали. У подростков свои разговоры. Бабушку неинтересно слушать. Бабушка понимала. И замолкала. Ей просто хотелось поговорить. И она с котом разговаривала. Кот не отворачивался, слушал, мурлыкал. Смотрел золотыми глазами внимательно. Ему было интересно про спор в магазине. Про воробьев в луже, так потешно купались! Про детство и про деревню. Про новые ботики, которые отец купил к школе. Про дедушку Фёдора. Про политику. Про облако удивительного цвета на горизонте. Про то, что ноги болят. И сердце щемит ночью. Кот слушал. А потом мамы не стало. Она старенькая была. И сердце слабое. И дочь вспоминала со слезами и тяжелой грустью почему-то вот этот мелкий случай за столом: как мама хотела поговорить. Вставить словечко. И как замигала глазами, неловко улыбнулась и замолчала. Чтобы не лезть. Не мешать чужим разговорам, в которых ей не нашлось места. Как всегда. И как потом тихонько носила тарелки на кухню, маленькая молчаливая старушка. Мама. Которой так хотелось поговорить. Но не было времени с ней разговаривать. Жизнь, суета, другие разговоры… А иногда человеку ничего не надо. Только поговорить немножко. Рассказать. Но и этой малой милости и толики внимания лишают старенького человека. Потом поговорим! Конечно. Потом поговорим. Когда времени не будет - в другом смысле. Когда настанет Вечность. И сколько угодно можно будет говорить о чем угодно. Но лучше бы сейчас найти время. Пока оно ещё есть… Анна Кирьянова Александр Штейн

«Только что разговаривала с дедушкой по телефону и вспомнила, как однажды мы пили чай на кухне. Заварили крепкий, как мы оба любим. Кухня такая маленькая, такая узкая и низкая после высоток Франкфурта. Дедушка – мой главный кумир всю мою жизнь, только с ним могу говорить часами. Спрашиваю, как дела в селе. Стали вспоминать прошлое. Очень далекое прошлое, которое я даже не смогу вспомнить, а только прослушать. - Тряпки собирали по всем селу, набивали плотно ватой, а потом сшивали. Так футбольный мяч и получался. Мамка, бывало, тумаков потом выдавала, что нитки утащил. А мне-то что, я на воротах стоял! Такого маяча хватало на три-четыре игры. А зимой делали лыжи. Точнее, лыжу. Одну. Находили длинную деревяшку, часа два варили в кипятке, она размокала, потом сгибали «носочек» и сразу же заливали холодной водой. Так получалась лыжа. Одна – две делать было долго и неудобно. Так на одной и катались, отталкиваясь второй ногой от снега. А ставок в декабре как покрывался льдом, так только в марте и таял. Сорок сантиметров льда! Мы делали из палок клюшки, из камня – шайбу. И – на целый день. Домой приходил весь в синяках. Папка смотрит, спрашивает «опять в хоккей гоняли?», киваю, а он – «ну тогда сегодня без ужина в постель». И я, довольный, бежал в свой угол. Дедушка пьет чай, глаза с морщинами смеются. Я смотрю в окно: школьники с мобильниками в руках идут домой. - Томочка, - смотрит мне в глаза, - скажи, тебе помощь нужна? - В смысле? - Ну, например, финансовая. Я немного с пенсии отложил. Ставлю чашку на стол. Кухня вдруг становится невероятно большой. Больше Франкфурта, больше всего мира. Крепко обнимаю дедушку, чтобы не расплакаться. Я принимала участие в проектах с шестью нулями и ездила в машинах, названия которых дедушка даже не знает. Я пила дорогое вино в старинном замке, в городе, месторасположение которого на карте дедушка никогда не найдет. Это все очень интересные впечатления, я рада, что они были в моей жизни. Но, черт возьми, важно прожить жизнь так, чтобы на восьмом десятке лет у тебя была возможность выпить чаю с человеком, младшим тебя на полвека, и предложить ему свою помощь. Потому что неважно, сколько у тебя есть. Важно, сколько ты готов отдать». Тамрико Шоли Александр Штейн

Дэвид Дойчман много лет работал в сфере маркетинга, после выхода на пенсию ушел преподавать, но ему показалось, что свободного времени у него всё еще много. Однажды он зашел в детскую клинику Атланты, чтобы узнать, не нужны ли там волонтеры. Оказалось, его были рады принять. Пройдя обучение, Дэвид начал новую карьеру, «дедушки из реанимации». Следующие 14 лет два раза в неделю он приходил в больницу, чтобы помогать малышам и их родителям: “В отделение интенсивной терапии каждый вечер поступает два-три новых ребенка, поэтому первое, что я делаю – прихожу к мамам, которые только поступили. Обычно им нужен перерыв или просто человек, с которым можно поговорить. Они могут спуститься позавтракать, а я останусь с детьми до их возвращения, - объяснял Дэвид. - Некоторые мои друзья спрашивают, что я здесь делаю. Я отвечаю: "О, я держу детей. Иногда они на меня срыгивают или могут описать. Это великолепно!" Дочь Дойчмана говорила, что у отца был дар утешать малышей. Поддерживал он не только их, но и родителей, которые оказались разлучены со своими новорожденными детьми. Дэвид считал, что их тоже нужно утешить. А вот, что говорили сами мамы и папы: "Мы провели больше 9 месяцев в отделении для новорожденных. Невозможно сосчитать, сколько раз Дэвид держал на руках нашу дочь или как часто он заставлял мою жену наконец сходить поесть, обещая, что будет заботиться о нашей малышке в ее отсутствие” "Я плачу. Этот человек был рядом, когда мой сын провел 10 недель в отделении интенсивной терапии шесть лет назад. Он качал моего маленького сына! Мне приходилось уходить на ночь к моей дочери, и много раз утром в больнице я обнаруживала, что этот чудесный человек успокаивает моего малыша" Но сам Дэвид Дойчман о своей работе в больнице говорил так: «Я не уверен, понимают ли люди, насколько больше я получаю от этого, чем вкладываю». Александр Штейн

Александр Штейн

Александр Штейн

«В один из студёных периодов своей судьбы я приехала отлежаться к маме — моему бесперебойному источнику тепла и принятия. Мы ели окрошку посреди зимы, и мама вдруг, между двумя ложками, сказала: — Дело не в том, что ты решишь. Дело в том, на что ты решишься. Ты никогда не ела того, что тебе не нравилось. Ни за столом, ни в жизни. Подумай, почему вдруг съела. Не бойся побыть голодной, бойся смириться с отвратной пищей. Придёт день — и ты утолишь голод тем, что действительно захочешь. Я застыла над тарелкой, а она буднично продолжила: — Хорошая окрошка получилась! Даже не скажешь, что зимняя. С той зимней окрошки началась новая страница моей жизни, в которой я, как в детстве, стала есть только то, что было мне по душе. И никогда больше не боялась остаться голодной. Боялась отравиться. Нас не надо воспитывать, особенно если мы взрослые. Нам надо дать понять, что есть место, где нас накормят зимней окрошкой в дни наших сомнений». Лиля Град Александр Штейн