Аналитика каналаMaxКурсы тактической медицины

📆 Еженедельная авторская колонка; ⚡️ Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш» ⚡️ Эксклюзивно для канала «Два Майора»; Часть 53 Колонна техники скрылась за поворотом, оставив после себя только густое облако пыли, медленно оседавшее на разбитую дорогу, и я стоял на крыльце школы, глядя в ту сторону, где исчезли последние машины, а в ушах всё еще звучал тяжелый гул моторов, постепенно затихающий и растворяющийся в далеком грохоте боя. Я вернулся в здание, потому что тишина, наступившая после этого гула, была слишком громкой и давящей, и мне нужно было чем-то занять руки, чтобы не думать о том, что происходит там, за полем, где каждый метр простреливался и где наши парни пытались прорвать оборону. В школе было пусто, только редкие бойцы проходили по коридору, и я слышал шаги, отдающиеся эхом от высоких потолков, и этот звук казался мне чужим, неправильным, потому что привык я уже к постоянному шуму и крикам, а здесь, в этой почти безлюдной тишине, было что-то неестественное, будто мир замер в ожидании чего-то. Я зашел в класс, где были разложены наши запасы, и начал перебирать медикаменты, проверяя, чего не хватает, сортируя бинты и жгуты по стопкам, чтобы быть готовым к любой ситуации, когда снова начнут поступать раненые. Руки работали автоматически, но мысли были далеко, я прислушивался к каждому звуку, доносившемуся с улицы, но вокруг было только затишье, и это был тот самый момент, когда всё замирает перед следующим ударом, и ты просто сидишь и ждешь, а каждая минута кажется вечностью. Я понимал, что где-то там, за горизонтом, сейчас решается судьба наших парней, и я не мог повлиять на это, только готовиться, только ждать и надеяться, что моя работа окажется нужной, что я смогу помочь тем, кто вернется, если они вернутся. Через несколько часов тишина начала нарушаться звуками приближающейся техники, но это были не взрывы и не стрельба, а ровный гул моторов, который постепенно нарастал, и когда я выглянул на улицу, то увидел, как к школе подъезжают первые машины с ранеными. Я выбежал на крыльцо, помогая выгружать носилки, и снова началась та самая привычная работа: сортировка, перевязка, остановка кровотечений, уколы обезболивающего, и я делал это быстро, почти механически, потому что счет шел на минуты, и каждый раненый требовал внимания. В какой-то момент я осознал, что за эти часы я уже перевязал десятки людей, у многих были осколочные ранения, кто-то потерял слишком много крови, и я работал до тех пор, пока не кончились бинты, но, к счастью, запасы, привезенные вчера, еще оставались, и я мог продолжить. Среди раненых я не видел Митяя, но в какой-то момент, когда уже стемнело и я сидел на крыльце, пытаясь перевести дух и отдышаться после бесконечных перевязок, я услышал шаги за спиной и, обернувшись, увидел его. Он стоял на пороге, грязный, уставший, но живой, без единой царапины, и на его лице была та самая кривая улыбка. «Ну что, братан, я же говорил, что вернусь», — сказал он, подходя ближе, и я встал, чтобы обнять его, чувствуя, как внутри меня отпускает напряжение, которое сжимало грудь все эти часы. Мы стояли на крыльце школы, вглядываясь в темнеющее небо, которое начинало проясняться, и впервые за долгие дни я позволил себе выдохнуть, потому что самый страшный день подошел к концу, и мы оба были живы. Я вернулся в помещение, оставив Митяя отдыхать, и снова принялся за работу, но теперь она казалась мне легче, потому что в этом хаосе, в этой бесконечной войне, у нас оставалась надежда. Два майора

📆 Еженедельная авторская колонка; ⚡️ Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш» ⭐ Эксклюзивно для канала «Два Майора»; Часть 58 Когда нас сменили десантники, я почувствовал странное облегчение, смешанное с пустотой, потому что мы передавали позиции бойцам в голубых беретах, которые смотрели на нас с той же усталостью, но в их глазах ещё теплился огонёк, который в нас давно уже погас, и они, не задавая лишних вопросов, просто заняли наши места, привычно проверяя оружие, оглядывая окопы, кивая на пролом в стене, где мы держали оборону, и мы молча собрали свои вещи, закинули разгрузки, автоматы и пошли к машинам, которые ждали нас на окраине деревни, чтобы отвезти в глубокий тыл, туда, где не свистят пули, где можно спать без страха, и где хоть на несколько дней забыть о том, что видели наши глаза. Мы ехали молча, глядя на проплывающие за бортом поля и перелески, и каждый из нас думал о своём, о том, что мы оставили там, за спиной, что мы потеряли, и что теперь нам предстоит жить с этим грузом, который становился тяжелее с каждым днём. Нам дали несколько дней отдыха, и это было не просто перемирие, а настоящая передышка, потому что командование понимало, что мы истощены до предела, что подразделение потеряло командира, и что каждый из нас нёс в себе ту самую усталость, которая въедается в кости и не отпускает даже во сне. Мы расположились в небольшом посёлке, где на окраине стояли дома, уцелевшие почти нетронутыми, и нам выделили один из них, с чистыми стенами и даже с остатками мебели, и я, войдя внутрь, почувствовал, как на меня наваливается тяжесть, от которой не спасала даже тишина, потому что внутри меня всё ещё звучали крики, взрывы и тот самый хриплый голос командира, который теперь уже никогда не скажет нам «всё будет хорошо». Мы разошлись по комнатам, кто-то сразу упал на кровати, не раздеваясь, кто-то вышел во двор, чтобы покурить, и я стоял у окна, смотрел на серое небо, по которому плыли редкие облака, и думал о том, что этот дом когда-то был чьим-то домом, что в нём жили люди, которые улыбались, ели, спорили и любили, и теперь он пуст, как и мы, как и вся наша жизнь, превратившаяся в одну сплошную полосу боёв и потерь. В течение этих нескольких дней мы почти не разговаривали друг с другом, потому что слова были не нужны, мы просто сидели на крыльце, пили чай, который кто-то сварил на старой печке, и смотрели в одну точку, вспоминая командира, который был для нас не просто старшим, а отцом, который учил нас выживать, который никогда не оставлял никого в беде и который ушёл так нелепо и так рано, что в это невозможно было поверить. Я вспоминал его голос, его привычку чесать затылок, когда он думал, его негромкий смех, когда удавалось пошутить, и я понимал, что без него мы как-то потеряли стержень, и что теперь нам придётся учиться жить по-новому, и это было самым страшным в этой войне — не только терять товарищей, но и осознавать, что часть тебя уходит вместе с ними, и ты никогда не станешь прежним. Мы знали, что через несколько дней нас снова отправят на передовую, потому что война не ждала, и мы не могли позволить себе долго отдыхать, но в этом посёлке, где было тихо и спокойно, где по ночам не рвались снаряды и не строчили пулемёты, я впервые за долгое время позволил себе закрыть глаза и не бояться, что этот сон окажется последним. И в этой тишине я понял, что мы, несмотря на потери, несмотря на усталость, продолжим идти вперёд, потому что за нами были те, кто верил в нас, и потому что мы не имели права сдаваться, и каждый из нас знал, что командир, глядя на нас откуда-то сверху, улыбнулся бы и сказал: «Пацаны, вы держитесь, я горжусь вами». Два майора⭐Два майора в ВК

📆 Еженедельная авторская колонка; ⚡️ Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш» ⭐ Эксклюзивно для канала «Два Майора»; Часть 57 Когда добили последних противников, наступила та самая гнетущая тишина, которую я ненавидел больше, чем шум боя, потому что в ней оставались только мы и наши потери. Мы выносили трупы наших парней из разрушенных домов, из-за обломков стен, из воронок и просто с открытого пространства, где они лежали с тех пор, как упали, и тащили их в одно место, за угол школы, чтобы потом, когда стихнет огонь, их можно было эвакуировать и отправить домой. Мы делали это молча, каждый про себя, потому что говорить было не о чем, и мы просто складывали их в ряд, аккуратно, почти нежно, словно надеясь, что они сейчас откроют глаза и засмеются, скажут, что это шутка, но они не открывали, и их лица были спокойными, почти безмятежными, а мы сидели на земле, курили, передавая друг другу одну пачку на всех, и просто смотрели на них, на наших братьев, которые больше никогда не улыбнутся, не выругаются на погоду и не скажут «всё нормально, братан». Среди них лежал и командир. Я не знаю, когда именно он погиб, в какой момент боя его настигла та самая пуля или осколок, но когда мы нашли его, он лежал у разбитого крыльца, лицом вниз, и его автомат был всё еще прижат к груди. Мы перевернули его, и я увидел его глаза, открытые и устремлённые в серое небо, и в них было то же самое спокойствие, что и у остальных, словно он уже знал, что это случится, и принял это как неизбежное. Мы отнесли его к остальным и положили рядом с ними, и я смотрел на его лицо, знакомое до каждой морщинки, и не мог поверить, что этого человека, который был для нас отцом, больше нет, что он не прочитает нам очередную лекцию о том, как надо окопы копать, и не скажет своим хриплым голосом: «Пацаны, вы держитесь, я горжусь вами», и в голове у меня была пустота, которую не мог заполнить даже дым сигареты. Спустя какое-то время к нам привели пленную женщину-медика, которую взяли в том же бою, и она сидела среди нас, бледная, с дрожащими руками, и смотрела на нас с таким страхом, будто мы собирались её убить, но никто даже не думал об этом. Я подошёл к ней, сел рядом и спросил, почему они шли, не прячась, не чувствуя боли, почему они поднимались после того, как их косили из автоматов, и она, немного успокоившись и поняв, что её не тронут, начала рассказывать, что перед каждым серьёзным боем их солдатам вводят специальные препараты, наркотические вещества, которые блокируют чувство страха и боли, и они превращаются в беспрекословных солдат, которые не сдаются, не падают от ран и идут вперёд, пока им не снесут голову или не перебьют позвоночник. Она говорила тихо, почти шёпотом, и в её глазах я видел стыд и отвращение к тому, что она делала, и я понял, что она не была врагом, она была заложницей обстоятельств, и что таких медиков, наверное, было много, и они тоже страдали от этой проклятой войны. Она сказала, что этот случай не единичный, что такая практика распространена, и что они делают это, потому что считают, что это увеличивает шансы на победу, и я слушал её и понимал, что мы сражаемся не просто с солдатами, а с людьми, которых превратили в машины, в зомби, которые не знают пощады и не чувствуют ничего, кроме приказа, и это делало войну ещё более страшной и бессмысленной. Я кивнул ей и, подойдя к Митяю, который сидел, обхватив голову руками, встал рядом и молча закурил, потому что слова были лишними. Мы уже слышали такие рассказы от других ребят, которые приходили с передовой, из тех самых полей, где они сталкивались с этими существами, которые не умирали, пока им не простреливали голову, и я понимал, что мы должны найти способ бороться с этим, но сейчас, глядя на трупы наших товарищей, я не знал, есть ли у нас на это силы. Мы сидели и курили, и тишина вокруг нас была тяжёлой, как бетонная плита, и я понял, что этот день изменил каждого из нас навсегда, и мы уже никогда не будем прежними. Два майора

📆 Еженедельная авторская колонка; ⚡️ Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш» ⭐ Эксклюзивно для канала «Два Майора»; Часть 54 На следующий день, когда остатки нашего батальона вернулись с выполнения той самой задачи, которая стоила нам стольких потерь, я встал в ночное охранение, потому что спать всё равно не мог, да и кто-то должен был следить за тем, чтобы тишина не оказалась обманчивой, а враг не подкрался с той стороны, откуда его совсем не ждали. Ночь была холодной и сырой, ветер гулял по пустым дворам, шевелил обрывки бумаг и сухие листья, создавая иллюзию движения там, где на самом деле никого не было, и я стоял у стены разрушенного дома, всматриваясь в темноту, пока мои глаза не начали привыкать к этому серому, беззвездному небу, которое казалось мне бесконечным и равнодушным. Чтобы хоть как-то согреться, я зашел в блиндаж, выкопанный кем-то из предыдущих подразделений, и внутри, при свете тусклого фонарика, увидел стены, сплошь исписанные карандашом и маркерами, оставленными теми, кто был здесь до нас, и я начал читать эти надписи, как будто они могли рассказать мне что-то важное, что помогло бы пережить эту ночь. Там были имена, даты, короткие фразы, выцарапанные на глине и дереве: «Вова с Урала, был здесь, иду дальше», «Коля, не забудьте налить мне, когда вернусь», «Жди меня, мама, я приду», и я проводил пальцем по этим буквам, чувствуя, как под кожей проступает холод, потому что понимал, что многие из тех, кто оставил эти слова, уже никогда не вернулись, и что эта стена стала для них единственным памятником, который они оставили после себя в этом мире. Уже под утро, когда небо начало светлеть, приобретая тот самый серый, безжизненный оттенок, который всегда предшествует рассвету, тишина взорвалась отвратительным, хлопающим звуком, и я узнал его сразу — это был АГС, автоматический гранатомет, который работал по нашей территории, выпуская гранаты одну за другой, и они падали в шахматном порядке, накрывая двор и здание школы с какой-то механической жестокостью, не оставляя ни одного безопасного места. Я прижался к стене, чувствуя, как земля вздрагивает от каждого взрыва, как осколки цокают по бетону и камням, и я молился, чтобы ни одна из этих проклятых гранат не упала на блиндаж, потому что я знал, что даже тонкий слой земли и досок не спасёт меня от прямой волны. В этот момент, буквально через пару минут после начала обстрела, я услышал технику, и когда я рискнул выглянуть из укрытия, то увидел, как в бетонном заборе, в тридцати метрах от меня, образовался пролом, и из него, разворачиваясь на месте, выполз вражеский БТР, который сразу же начал вести огонь по зданию школы, поливая его длинными очередями из пулемёта, и я понял, что оказался в ловушке, зажат между стеной и этой железной машиной, которая не видела меня, но могла заметить в любой момент. Из школы и из-за забора уже начал сыпаться шквальный огонь — наши бойцы, пришедшие в себя после первых взрывов, открыли ответную стрельбу, и воздух наполнился свистом пуль, криками, лязгом, и этот хаос накрыл нас с такой силой, что я на секунду потерял ориентацию, не понимая, откуда стреляют и куда бежать. И вдруг я увидел, как из здания школы, выскочил Серега, тот самый парень, который всегда находил повод для шутки, и он, не обращая внимания на свистящие вокруг пули, быстро снял штаны, присел, сделал свои дела, достал из разгрузки салфетки, вытерся и, как ни в чём не бывало, вскочил и куда-то побежал за угол дома, а я смотрел на это с таким изумлением, что даже забыл, что вокруг стреляют, и в голове крутилась только одна мысль: «Что это, блядь, было?». Спустя секунд двадцать, когда я всё ещё пытался осмыслить увиденное, Серега выскочил на то же место, высунулся из-за угла, и я увидел, как он наводит РПГ прямо в то место, где стоял вражеский БТР, и через мгновение раздался оглушительный выстрел, а затем грохот взрыва, и БТР заволокло дымом и пламенем. Два майора

📆 Еженедельная авторская колонка; ⚡️ Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш» ⚡️ Эксклюзивно для канала «Два Майора (https://t.me/dva_majors)»; Часть 62 Нас сменили. Приехала другая группа, такие же уставшие парни, которые молча заняли наши места в посадке, проверили секторы наблюдения, разложили карты. Мы передали им координаты, ориентиры, характерные для этого участка особенности. Они кивнули, записали, и мы ушли. Никто не сказал ни слова о том, что здесь ничего не изменится, потому что все это и так понимали. В тыл мы ехали на старой «мотолыге», которая тащилась по разбитой дороге со скоростью пешехода. Внутри пахло соляркой. Кто-то сразу уснул, привалившись к борту, кто-то молча смотрел на проплывающие за кормой поля. Я не спал. Смотрел через бойницу на лесополосы, которые тянулись вдоль горизонта, и думал о том, что где-то там, за этими полями, всё ещё стоит та высота, которую мы не взяли, и что завтра туда пойдут другие, и всё повторится. Эта мысль была не тяжёлой, а просто привычной, как мозоль на ноге, которая ноет, но не мешает идти. В расположении нас встретили без помпы. Дали время на отдых, помывку, приведение оружия в порядок. Я спал почти сутки, потом отмывался в бане, которую топили по-чёрному, и смывал с себя грязь, пот и запах посадки, который въелся в кожу и ткань. Вода была горячей, почти обжигала. После бани мы сели есть. На столе была тушёнка, хлеб, чай. Ели молча, как всегда. Командир собрал нас и сказал, что задача меняется. Наблюдение за высотой снимается, потому что командование решило попробовать другой подход — обходной манёвр через лесной массив справа, в обход открытого поля. Наша группа должна была выдвинуться в новый район и закрепиться там, чтобы обеспечить фланг для наступления. Он говорил коротко, по делу, не рисовал радужных перспектив. Просто поставил задачу и спросил, есть ли вопросы. Вопросов не было. Все понимали, что это не конец войны и не начало чего-то нового, а просто следующая задача, которая может закончиться так же, как и предыдущая, или чуть лучше, или чуть хуже. Но это была работа. Мы её делали. Вечером я собрал рюкзак, проверил автомат, пересчитал магазины. Митяй подошёл, сел рядом на скамейку. Мы не разговаривали. Просто сидели и смотрели, как темнеет небо, как зажигаются звёзды, как где-то далеко, на пределе слышимости, снова начинает работать артиллерия. Завтра мы снова уедем. Туда, где стреляют, где гибнут, где всё повторяется. Но пока мы были здесь, в этом тихом месте, где пахло баней и тушёнкой, и можно было просто сидеть и молчать, я чувствовал, что этого достаточно. Не для счастья, нет. Просто достаточно, чтобы дождаться утра. Два майора⭐Два майора в ВК

📆 Еженедельная авторская колонка; ⚡️ Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш» ⭐ Эксклюзивно для канала «Два Майора»; Часть 52 Школа превратилась в нечто среднее между госпиталем, перевалочным пунктом и просто местом, где собирались те, кому повезло выбраться из этого ада живыми, и каждый день, каждую ночь сюда прибывали машины с ранеными, с теми, кто еще мог говорить, и с теми, кого уже несли молча, накрыв брезентом. Я оставался здесь, помогая сортировать раненых, отправляя самых тяжелых в тыловой госпиталь, а тех, кто мог держать оружие, обратно на передовую, хотя внутри меня разрывалось от понимания, что многих из них я отправляю на верную смерть. Каждый вечер я выходил на крыльцо школы, смотрел в сторону того самого открытого поля, за которым лежала проклятая деревня, и вслушивался в гул артиллерии, пытаясь угадать, где сейчас Митяй, жив ли он, держится ли, и каждый раз, когда разрывы становились особенно плотными, я сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, и шептал проклятия, обращенные в пустоту. Однажды ночью, когда я уже почти не ждал вестей, в школе появился парень из нашей роты, тот самый, который уходил с Митяем в накат, и я узнал его по разбитому автомату и по грязи, которая засохла на его лице коркой. Он сказал, что Митяй жив, что он командует группой, которая закрепилась на окраине села, но что хохлы подтянули резервы и теперь обстреливают их из минометов каждые полчаса, и что связи с командованием почти нет, и что они держатся только на честном слове и на остатках боеприпасов. Он передал мне записку от Митяя, вырванный из тетради листок, на котором было написано всего несколько слов, но они грели меня больше, чем любой долгий разговор: «Живы пока, держимся, не дрейфь, братан. Ты тоже там держись. Как вернусь — выпьем чай в той школе». Я засунул эту записку под бронежилет. Тем временем мотострелки, которые трижды в день пытались штурмовать ту самую деревню, начали нести потери, и я видел их, когда они возвращались, разбитые, измотанные, с пустыми глазами, и они рассказывали, что поле длиной в три километра стало их личным адом, потому что каждый метр простреливался, и не было ни одного укрытия, ни одной воронки, за которой можно было бы укрыться, и они шли, пригибаясь, падая, поднимаясь и снова падая, пока кто-то из них не добирался до края деревни, чтобы тут же быть скошенным очередной пулеметной очередью. Я слушал их и чувствовал, как внутри растет глухая, безысходная злоба на эту войну, на то, что людей посылают на верную гибель без поддержки, без нормальной артиллерийской подготовки, и понимал, что они не смогут взять это село, если что-то не изменится, если не подойдет помощь или если кто-то не совершит невозможное. Однажды утром, когда я сидел в кабинете и перебирал оставшиеся медикаменты, пытаясь понять, хватит ли их на следующую партию раненых, я услышал за окном знакомый звук — низкий гул моторов, и когда я выглянул, то увидел колонну нашей техники, которая медленно, но уверенно двигалась в сторону той самой деревни. Среди них были и танки, и БТРы, и тяжелые самоходные установки, и я понял, что командование наконец приняло решение, что они пошлют туда броню, чтобы проложить дорогу пехоте, чтобы дать парням шанс пройти эти проклятые три километра. Сердце мое забилось быстрее, потому что я знал, что если техника пройдет, то Митяй и его группа смогут удержаться, а если нет — то они останутся отрезанными, и никто уже не сможет им помочь. Я смотрел на уходящие машины и не мог оторвать взгляда, и в тот момент я понял, что надежда — это единственное, что остается у нас, когда все остальное уже потеряно. И я продолжал ждать, продолжать работать, продолжать верить, что этот день принесет нам удачу, и что Митяй вернется живым, и мы снова сядем на крыльце школы, закурим и скажем друг другу: «Ну что, братан, мы выжили». Два майора

📆 Еженедельная авторская колонка; ⚡️ Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш» ⭐ Эксклюзивно для канала «Два Майора»; Часть 55 Из-за того же угла, откуда Серега минуту назад выстрелил из РПГ, высунулся командир, и я увидел, как он, пригибаясь, машет мне рукой, крича что-то, что я не мог разобрать из-за грохота, но смысл его жестов был понятен без слов: мне нужно было среагировать, немедленно выдвигаться к ним, потому что они собирались контратаковать, а я оставался один в той западне, зажатый между стеной и проломом, где, возможно, уже затаился враг, готовый снять меня одним точным выстрелом. Я понял, что все вокруг уже осознали, что я нахожусь в огневом мешке, и что каждая секунда промедления может стать для меня последней. Я посмотрел на угол здания, где уже собралась целая группа наших парней, и среди них я узнал пулемётчика, который устанавливал свой ПКМ, готовясь дать длинную очередь по пролому, и я понимал, что мне нужно добежать до этого угла, преодолеть открытое пространство в каких-то двадцать метров, которые могли стать для меня последними. Пулемётчик наконец начал строчить, его длинные, рвущие тишину очереди прошивали пространство вокруг пролома, заставляя противника прижиматься к бетону, и из глубины здания раздались такие же длинные автоматные очереди, которыми наши ребята пытались подавить огонь врага, чтобы я мог проскочить. Я сжал автомат, сделал глубокий вдох, и в этот момент внутри меня всё замерло, потому что я знал, что бежать придётся под прицелом, что пули могут достать меня в любую секунду, но другого выбора не было, и я рванул, вылетая из-за укрытия с такой скоростью, на какую только были способны мои онемевшие ноги. В голове крутилась одна мысль, назойливая и холодная: что я умру именно сейчас, что пуля догонит меня на полпути и я упаду лицом в грязь, даже не добежав до своих, но тело работало на автомате, и я бежал, не чувствуя тяжести бронежилета, не слыша свиста пуль, только ощущая, как земля уходит из-под ног. Я добежал до угла, и в тот же миг чьи-то руки схватили меня за лямку бронежилета и рывком оттащили в сторону, за стену, где было чуть безопаснее, и я услышал голос командира, который прокричал мне прямо в лицо: «Живой?» Я выдохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и ответил, что всё в порядке, хотя голос мой дрожал, а ноги подкашивались от адреналина, который резко ушёл, оставив после себя пустоту и страх. Командир кивнул, и я увидел, как его лицо, перепачканное копотью и грязью, на секунду расслабилось, прежде чем он снова повернулся к пролому, откуда доносились звуки боя и где всё ещё слышались чужие голоса. Теперь завязался настоящий бой на этом маленьком пятачке, зажатом между руинами и подбитым БТРом, и каждый из нас понимал, что мы находимся в окружении. Мы прекрасно осознавали, что шансов у нас по-видимому очень мало, потому что враг давил со всех сторон, а наши резервы были где-то далеко, и подмога могла не успеть, но мы продолжали стрелять, падать, перезаряжаться и снова вставать, потому что иного выбора у нас не было, и каждый понимал, что единственный шанс выжить — это держаться вместе до последнего, не дать им прорваться, даже если это будет стоить нам жизни. Осколки били по стенам, и я стрелял на звук, не давая себе права думать о том, что всё это может закончиться прямо сейчас, потому что мысль о поражении была страшнее любой пули, и я знал, что мы должны продержаться, просто продержаться, пока в этой суматохе не появится тот самый миг, когда можно будет либо прорваться, либо дождаться тех, кто нас спасёт. Два майора⭐Два майора в ВК