Аналитика каналаMaxКурсы тактической медицины

📆 Еженедельная авторская колонка; ⚡️ Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш» ⭐ Эксклюзивно для канала «Два Майора»; Часть 49 Дни в подвале слились в один бесконечный, серый поток боли и страданий, где утро не отличалось от вечера, а вечер не приносил ни сна, ни отдыха, потому что каждый раз, когда я закрывал глаза на пять минут, меня будил новый крик — еще один раненый, еще одна ампутация, еще одна смерть. Мы с Кротом превратились в тени, механически выполняющие одну и ту же работу: перевязать, вколоть, отложить в сторону того, кто уже не дышит, и снова начать сначала, но паника начала медленно, но верно просачиваться в наши души, потому что запасы медикаментов таяли с каждой минутой, а поток раненых не уменьшался. Я заметил, как мои руки начали дрожать, когда я брал шприц, и как воздух в подвале стал таким плотным, что казалось, его не хватало для дыхания, и каждый вздох давался через силу, как будто лёгкие сжимались от невидимого груза. В какой-то момент, когда очередная серия взрывов сотрясла стены и с потолка посыпалась земля, я поднял глаза на Крота и увидел в них то, что сам пытался скрыть — животный страх, смешанный с безысходностью, потому что мы понимали, что через несколько часов, а может быть, и минут, нам просто нечем будет помогать, и тогда все эти люди, которые смотрели на нас с надеждой, умрут прямо здесь, в этом сыром, тёмном подвале, и мы бессильны что-либо сделать. Паника накатывала волнами, и я чувствовал, как внутри разрастается холодная пустота, когда к нам принесли ещё одного молодого парня, почти подростка, с перебитой ногой и множественными осколочными, и я понял, что у нас нет ничего. Разочарование пришло не сразу — оно пробиралось постепенно, как ржавчина, разъедающая металл, и в тот момент, когда я понял, что эвакуация не придёт никогда, что нас бросили здесь, в этом пекле, без поддержки, без подкрепления, без надежды на спасение, внутри меня что-то надломилось. Я выбежал из подвала на несколько секунд, чтобы глотнуть воздуха, и увидел серое, затянутое дымом небо, над которым снова кружил проклятый дрон, жужжащий, как огромная муха, и я смотрел на него и чувствовал, как в груди поднимается ярость, смешанная с полным бессилием, потому что мы не могли его сбить, не могли спрятаться, не могли остановить этот бесконечный поток смертей. Я вернулся в подвал с трясущимися руками и сбитым дыханием, и Крот, взглянув на меня, понял всё без слов, потому что он тоже знал: мы проигрываем, мы на грани, и если завтра не приедет помощь, мы не выдержим, просто сломаемся, как высохшие ветки под тяжестью снега. Очередной раненый, которого приволокли на плащ-палатке двое запыхавшихся бойцов, был уже без сознания, лицо его было белым, как бумага, и я, посмотрев на него, понял, что даже если бы у нас была полная аптека, мы бы всё равно не успели, потому что кровь хлестала из артерии на шее, и ни жгут, ни тампонада не могли остановить её. Меня вывернуло наизнанку, я упал на колени прямо в лужу чужой крови, и впервые за всё это время позволил себе заплакать — не от слабости, нет, а от того, что мы делали всё возможное и невозможное, мы стояли часами, перевязали сотни ран, спасли десятки, но тех, кого мы теряли, было всё равно больше, и это ощущение бесполезности собственных усилий разрывало душу на части. Крот подошёл ко мне, опустился на корточки и тихо сказал: «Вставай, брат, мы не имеем права ломаться, пока хоть кто-то дышит, мы должны работать, даже если это бессмысленно», но я слышал в его голосе те же нотки отчаяния, что и в моём собственном. Мы продолжали, потому что выбора не было, но паника и разочарование стали нашими постоянными спутниками, и каждый новый взрыв, каждый новый крик, каждый новый труп, который мы выносили из подвала и складывали во дворе в ряд, укреплял во мне убеждение, что эта война беспощадна ко всем, и что даже самая лучшая медицина бессильна перед её лицом. Два майора Два майора в ВК

📆 Еженедельная авторская колонка; ⚡️ Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш» ⭐ Эксклюзивно для канала «Два Майора»; Часть 47 После того как мы вернулись в село и бой наконец затих, командир подозвал меня к себе, и я увидел в его глазах ту самую тяжелую усталость, которая бывает только у людей, принимающих решения, от которых зависит чужая жизнь. Он сказал, что нас не оттянут в тыл, потому что впереди предстоят тяжелые бои, наступление будет продолжаться, потери будут большие, и я должен развернуть полноценное медицинское гнездо прямо здесь, в этом разбитом селе, потому что возить раненых за тридевять земель уже нет ни времени, ни возможности. Я молча кивнул, понимая, что это значит — я остаюсь здесь, в этом аду. Я отправился собирать медицину по подразделениям, обходя окопы, блиндажи и брошенные дома, где временно расположились наши бойцы, и каждый раз, заглядывая в глаза сослуживцам, просил одно: что есть — отдайте, кровоостанавливающие, бинты, жгуты, обезболивающее, антибиотики, всё, что найдется, потому что аптечки пустеют с каждым часом, а новых поставок неизвестно когда ждать. Люди отдавали последнее, кто-то доставал заныканные на черный день пакеты гемостатиков, кто-то отдавал личные запасы промедола, кто-то просто молча протягивал мне свой индивидуальный перевязочный пакет, снимая его с пояса, и в этом молчании было больше благодарности и понимания, чем в любых словах. В одном из подразделений мотострелкового полка, когда я уже почти закончил обход, ко мне подошел молодой парень, совсем еще мальчишка, с живыми, незамутненными глазами, как у человека, который еще не видел самого страшного, что может показать эта война, и представился: санинструктор их роты, позывной «Крот», и сказал, что у него тоже есть кое-какие запасы, и что если мы объединим усилия и развернем медпункт вместе, то сможем помочь большему количеству раненых, потому что одному здесь просто не вытянуть. Мы тут же нашли общий язык. Выбор пал на подвал одного из сельских домов во дворе, рядом с перекрестком, куда удобно подъезжала техника, и хотя дом был разрушен почти до основания, его подвал сохранил своды и стены, которые могли хоть как-то защитить от осколков и непогоды. Спустившись вниз по осыпающимся ступеням, мы включили фонари и увидели помещение, пропитанное сыростью и плесенью, с земляным полом и низким потолком, на котором кое-где держались прогнившие балки, но нам было не до комфорта, потому что от этого подвала теперь зависели человеческие жизни. Мы быстро расчистили мусор, нашли старый стол, притащили ящики с медикаментами, разложили шины, жгуты, системы для переливания, и «Крот» даже умудрился раздобыть где-то две походные койки и ящик с физраствором, который мы поставили в самый темный угол. Слух о том, что в подвале разрушенного дома заработал медицинский пункт, разнесся по позициям с удивительной быстротой, потому что на войне новости распространяются быстрее ветра, и уже через час после того, как мы закончили обустройство, к нам начали поступать первые раненые. Сначала двое, потом четверо, потом их понесли десятками, и бои разгорелись такие свирепые, каких я не видел с самого начала этой проклятой войны, потому что наши наступали, давили хохлов на всех направлениях, и враг огрызался яростно, не жалея ни мин, ни артиллерии, ни снайперов, которые били по санитарам и медикам, зная, что это самый эффективный способ лишить армию боеспособности. В подвале запахло так, как пахнет только на войне: железом, кровью, бинтами, и «Крот», бледный как полотно, но собранный и четкий, как швейцарские часы, помогал мне спасать, при свете тусклых фонарей, когда вокруг стонали, кричали и молились те, кто еще ждал своей очереди. Я делал все возможное и невозможное, чтобы каждый, кто попал ко мне в руки, имел шанс дожить до эвакуации, до госпиталя, до дома. А подвал все наполнялся, и новые раненые тянули к нам руки, и я понимал, что этот ад только начинается, и что я буду работать до тех пор, пока не кончатся бинты, пока не сомкнутся глаза, пока не стихнет стрельба. Или пока не стихну сам я. Два майора Два майора в ВК

📆 Еженедельная авторская колонка; ⚡️ Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш» Эксклюзивно для канала «Два Майора» Часть 48 Несмотря на все наши усилия, на то, что мы с Кротом не разгибали спин, работая в подвале без сна и отдыха, спасти удавалось далеко не всех, и это чувство беспомощности, когда понимаешь, что ранение слишком тяжелое и никакие бинты, жгуты или молитвы уже не помогут, въедалось в память хуже любого кошмара. Я помню молодого парня из мотострелковой роты, которого принесли с разорванным осколком животом, и когда я увидел выпадающие петли кишечника и понял, что повреждена печень, внутри всё оборвалось, потому что в полевых условиях, без операционной, без наркоза, без надежды на скорую эвакуацию, шансов у него не было практически никаких, но мы всё равно боролись, пока он не закрыл глаза и не перестал дышать, и Крот, отвернувшись к стене, вытирал слёзы грязным рукавом, а я просто стоял и смотрел на его лицо, еще минуту назад живое, и не мог выдавить из себя ни слова. Над кем-то мы стояли часами, теряя счёт времени, потому что раненых поступало так много, что подвал превратился в филиал ада, где вместо чертей работали мы, перепачканные чужой кровью, с подгибающимися от усталости ногами, с трясущимися руками и мутнеющим сознанием, но мы не могли себе позволить упасть или закрыть глаза, потому что каждый следующий раненый смотрел на нас с надеждой и требовал помощи. Ноги подкашивались уже к середине вторых суток, но мы продолжали стоять, опираясь на грязные стены, продолжали перевязывать, тампонировать, накладывать шины, продолжали вливать физраствор, чтобы хоть немного поддержать тех, кто потерял слишком много крови, но эвакуации всё не было, потому что артиллерия противника работала по дорогам и перекресткам, простреливая каждый сантиметр, и машины не могли пробиться к нам, чтобы забрать тяжелых. Именно тогда, когда мы уже почти отчаялись и начали готовить импровизированные носилки, чтобы тащить самых тяжелых на себе, в небе над селом появились они — первые вражеские разведывательные дроны, маленькие, жужжащие, как назойливые насекомые, они висели над нашими позициями, зависали над дворами, заглядывали в окна, и тогда мы еще не знали, насколько сильно эти железные твари изменят ход всей войны, превратив каждый наш шаг, каждое скопление людей и техники в открытую книгу для противника. Мы тогда только догадывались, что эти дроны не просто летают и смотрят, а передают координаты туда, откуда через несколько минут прилетит смерть, и каждый раз, когда мы их видели — а видели мы их всё чаще — внутри всё холодело, потому что мы знали: сейчас начнется, сейчас по нам ударит ствольная артиллерия, и прятаться от нее в этом подвале, с его прогнившими балками и тонким перекрытием, было всё равно что укрываться под листом бумаги. Так оно и было, каждый раз без исключения: сначала раздавался тихий, противный жужжащий звук, потом кто-то из бойцов кричал «птица», и мы начинали судорожно прятать всё, что могло привлечь внимание, загоняли раненых в углы, накрывали брезентом ящики с медикаментами, замирали в темноте, надеясь, что дрон нас не заметит, но он замечал, зависал, делал круг и улетал, а через пятнадцать, ну через двадцать минут начинался ад. Снаряды ложились всё ближе, и я, стоя над очередным раненым, иглой входя в вену, или тампонируя рваную рану, чувствовал, как земля вздрагивает под ногами, как с потолка сыплется земля, как стены ходят ходуном, и единственное, что я мог сделать, это продолжать работать и надеяться, что очередной снаряд не упадет прямо на наш подвал, не похоронит нас заживо под обломками этого проклятого дома. Крот за эти дни состарился на десять лет, его живые глаза потускнели, и он уже не шутил, не улыбался, а просто молча выполнял свою работу, подавая мне бинты, ампулы, инструменты, и я видел, как он молится шепотом, когда очередной «прилет» раздавался особенно близко. Два майора Два майора в ВК

📆 Еженедельная авторская колонка; ⚡️ Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш» ⭐ Эксклюзивно для канала «Два Майора»; Часть 51 Когда появилась возможность выкатиться с позиции, я почувствовал, как внутри меня разливается странная, почти болезненная пустота, потому что я должен был уехать, а Митяй и остальные ребята оставались здесь, чтобы идти дальше, в тот самый накат, о котором командир говорил. Меня отправили в тыл, в тот самый небольшой город, где мы когда-то видели дедушку с собакой, где на рынке косились на нас незнакомые лица, а мы в ответ улыбались и не знали, кому из них можно верить, а кто через несколько часов передаст врагу координаты наших расположений. Я вернулся в здание школы, которое теперь казалось мне почти родным, хотя стены его все так же пахли сыростью и гарью, а стекла были забиты фанерой, и в коридорах валялись пустые гильзы. Я был вымотан до такой степени, что каждый шаг давался с трудом, и когда я опустился на знакомый матрас в бывшем учительском кабинете, меня просто вырубило, и я провалился в тяжелый, беспокойный сон без сновидений, просыпаясь только от того, что где-то далеко снова ухали взрывы. Парни отправились дальше, в накат, и я знал, что они пойдут на ту самую деревню, которую мы видели с опушки леса, ту, что лежала в низине и казалась такой тихой и безжизненной, но мы знали, что за каждым окном там может быть засада, а за каждым забором — минометный расчет. Уже к вечеру следующего дня в школу начали поступать первые новости, и они были одна страшнее другой, потому что кто-то из наших уже погиб, кто-то был тяжело ранен, и я, слыша эти обрывки разговоров, чувствовал, как сердце сжимается от страха за Митяя, ведь он был там, вместе со всеми, и я не знал, жив ли он, не ранен ли, не лежит ли сейчас в какой-нибудь воронке с открытыми глазами, пока я здесь, в относительной безопасности, пью воду из бутылки и не могу ничего сделать, чтобы помочь ему. Узнал я о нем от парней, которые выкатились к нам в школу — она стала перевалочным пунктом, откуда мы отправляли раненых в госпиталь и на эвакуацию, куда стекалась информация с передовой, и где каждый час кто-то приходил, чтобы перевести дух, получить новую партию боеприпасов или просто сказать нам, что там, наверху, происходит. Я встретил этих парней в коридоре, когда они, тяжело дыша и опираясь друг на друга, зашли в здание, и один из них, молодой, с перевязанным предплечьем, которое было пробито осколком насквозь, рассказал мне, что Митяй жив, что он цел и даже не ранен, но что хохлы систематически начали поливать их позиции артиллерией, что снаряды ложатся плотно, методично, как будто у них там сидит корректировщик, который видит каждый шаг наших бойцов. Я выдохнул с таким облегчением, что у меня закружилась голова, но внутри меня тут же поселилась другая тревога, потому что я знал, что долго так продолжаться не может, и что каждый следующий день, каждый следующий час может стать последним для кого-то из них. Мы стали биться за следующую деревню, ту самую, что лежала за открытым полем длиной в три километра, и я, стоя у карты в школьном кабинете, пытался представить, как это — идти по абсолютно ровной местности, без единого укрытия, под прицельными выстрелами, под минометным огнем, и понимал, что это настоящее безумие, и что каждый, кто пытается пройти эти три километра, рискует жизнью каждую секунду. Каждый вечер через нас проезжали мотострелки, грязные, уставшие, с пустыми глазами, и они рассказывали, что три раза в день пытались штурмовать это село, но все было безуспешным, потому что их встречали плотным огнем, и им приходилось откатываться назад, оставляя на поле убитых и раненых, и я видел их лица, и в них читалось то же отчаяние, что и у меня, когда я стоял в подвале и не мог помочь тем, кто умирал у меня на руках. Три километра открытого поля, простреливаемого насквозь, стали непреодолимой преградой, и каждый день, когда заходило солнце, я смотрел в ту сторону и молился, чтобы Митяй и остальные ребята дожили до утра. Два майора