Аналитика каналаMaxВОЛОШИНА_НАТАША

Сестра из Парижа Сестра Фаины Раневской Изабелла Фельдман жила в Париже. После смерти мужа её материальное положение ухудшилось, и она решила переехать к знаменитой сестре в Москву. ...Счастливая Раневская встретила её, обняла, расцеловала и повезла домой. Они подъехали к высотному дому на Котельнической набережной. — Это мой дом, — с гордостью сообщила Фаина Георгиевна сестре. Изабелла не удивилась: именно в таком доме должна жить её знаменитая сестра. Только поинтересовалась: — У тебя здесь апартаменты или целый этаж? Когда Раневская завела её в свою малогабаритную квартирку, сестра удивлённо спросила: — Фаиночка, почему ты живёшь в мастерской, а не на вилле? Находчивая Фаина Георгиевна объяснила: — Моя вилла ремонтируется. ...В первый же день приезда Изабелла натянула фильдеперсовые чулки, надела шёлковое пальто, перчатки, шляпку, побрызгала себя "Шанелью", и сообщила: — Фаиночка, — я иду в мясную лавку, куплю бон-филе и приготовлю ужин. — Не надо! — в ужасе воскликнула Раневская. В стране царили дефицит и вечные очереди — она понимала, как это подействует на неподготовленную жительницу Парижа. — Фаиночка, бон-филе надо уметь выбирать, а я это умею, — заявила Изабелла и направилась к двери. ...Но говорят же, что Бог помогает юродивым и блаженным: буквально через квартал Изабелла Георгиевна наткнулась на магазинчик, вывеска над которым обещала "Мясные изделия". Она заглянула вовнутрь: у прилавка толпилась и гудела очередь, потный мясник бросал на весы отрубленные им хрящи и жилы, именуя их мясом, а в кассовом окошке толстая кассирша с башней крашенных волос на голове, как собака из будки, периодически облаивала покупателей. Бочком, бочком она пробралась к прилавку и обратилась к продавцу: — Добрый день, месье! Как вы себя чувствуете? Покупатели поняли, что это цирк, причём, бесплатный, и, как в стоп-кадре, все замерли и затихли. Даже потный мясник не донёс до весов очередную порцию "мясных изделий". А бывшая парижанка продолжала: — Как вы спите, месье? Если вас мучает бессонница попробуйте перед сном принять две столовых ложки коньячка, желательно "Хеннесси". А как ваши дети? Вы их не наказываете? Нельзя наказывать детей — можно потерять духовную связь с ними. Вы со мной согласны, месье? — Да, — наконец выдавил из себя оторопевший мясник и в подтверждение кивнул. — Я и не сомневалась. Вы похожи на моего учителя словесности: у вас на лице проступает интеллект. Не очень понимая, что именно проступает у него на лице, мясник на всякий случай смахнул с лица пот. — Месье, — перешла к делу Изабелла Георгиевна, — мне нужно полтора фунта бон-филе. Надеюсь, у вас есть? — Да, — кивнул мясник и нырнул в кладовку. Его долго не было, очевидно, он ловил телёнка, поймал его, зарезал и приготовил бон-филе. — Спасибо, — поблагодарила Изабелла. — Я буду приходить к вам по вторникам и пятницам, в 4 часа. Вас это устраивает? — Да, — в третий раз кивнул мясник. Расплачиваясь, Изабелла порадовала толстую кассиршу, указав на её обесцвеченные перекисью волосы, закрученные на голове в тяжелую башню: — У вас очень модный цвет волос, мадам, в Париже все женщины тоже красятся в блондинок. Но вам лучше распустить волосы, чтобы кудри лежали на плечах: распущенные волосы украсят ваше приветливое лицо. Когда, вернувшись домой, Изабелла развернула пакет, Фаина Георгиевна ахнула: такого свежего мяса она давно не видела. — Бон-филе надо уметь выбирать! — гордо заявила Изабелла. С тех пор каждый вторник и каждую пятницу она посещала "Мясные изделия". В эти дни мясник закрывал магазин, вешал на дверь табличку "Переучёт", ставил рядом с прилавком большое кресло, усаживал в него дорогую гостью, и она часами рассказывала ему о парижской жизни, о Лувре, об Эйфелевой башне, о Елисейских полях... А он, подперев голову ладонью, всё слушал её, слушал, слушал... И на лице его вдруг появлялась неожиданная, наивная, детская улыбка...

Возвращалась вечером домой мимо младшей школы. Рядом с запертой калиткой - плотное кольцо родителей, встречающих своих первоклашек с продленки. Вспомнилось, как я тут 10 лет назад караулила Вовку. Сканировала в напряжении входные двери и почему-то боялась, что сын выйдет заплаканный. И мне, наверное, придется куда-то идти и что-то выяснять, и страшно этого не хотелось. Но Вовка всегда выбегал веселый. Без шапки и перчаток, в чужой куртке, с чужим портфелем(!), совсем без портфеля, забыв переобуть сменку... Эх, хорошее было время: всех забот - найти и надеть СВОИ вещи. В стороне от родительской толпы на лавочке одиноко сидела симпатичная бабушка в брусничном пальто и беретике. Видимо, пришла слишком рано, стоять тяжело, вот и присела. На коленях двумя руками она держала телефон. И неотрывно смотрела на его потухший экран. Наконец телефон ожил мелодией. - Ало, Мишенька! - мгновенно ответила старушка, одновременно поднимаясь со скамейки. - Выходишь? А я тут жду тебя, миленький... Мишка, Мишенька, какой же ты счастливый и маленький! Как много бы я отдала, чтобы кто-нибудь родной вот так ждал меня у школьной калитки. А потом взял теплой ладонью за руку и повел бы по бульвару в осенних сумерках. И мы бы болтали на ходу обо всяком важном: что наше Солнце, например, погаснет только через 5 миллиардов лет, а это вообще не скоро, и у человечества еще прорва времени, чтобы придумать надежный план эвакуации с Земли. Только для этого нужно хорошо учиться по природоведению и делать домашку по математике, и не перебивать учительницу, и не ковырять в носу. Тогда да, все-все-все обязательно спасутся!

Та самая История про медведя Однажды Леонид Ильич Брежнев пригласил главу ГДР Вальтера Ульбрихта поохотиться на медведя. Немецкий лидер, как и наш генсек, был заядлым охотником. Когда егерям в Завидово поставили задачу, они крякнули: в тех лесах отродясь медведей не водилось. Леонид Ильич коротко, но доходчиво распорядился: "Изыскать!" Что делать? Кинулись по цирковым, нашли одного старого артиста со старым мишкой, который всю свою медвежью жизнь катался по арене на велосипеде. Обманом, лестью, деньгами, правдами и неправдами - уговорили медведя отдать. Привезли немецкого гостя на охоту. А мишку выпустили в лес. Пока политики разминались перед охотой за обильно накрытым столом, медведь покинул отведенный для охоты сектор и упорол в сторону. Да так далеко упорол, что наткнулся на местную почтальоншу, развозившую на велосипеде газеты. Женщина при виде медведя, конечно, испугалась, упала с велика и убежала в страхе в лес. А мишка обнюхал брошенный велосипед и вдруг вспомнил былое! Поднял велик, уселся на него и покатил по просёлочной дороге, которая так удачно шла в том месте под гору. Тем временем изрядно поддатые охотники вышли на позиции. Ульбрихт, заслышав шум, приготовился, вскинул ружьё, однако через мгновение его выронил и схватился за сердце. Он знал, конечно, что в России полно диких медведей. Но что они разъезжают по лесам на велосипедах, немецкого товарища никто не предупредил.

Бананы В четвертом классе папа привез мне из Прибалтики подарок - брюки-бананы из плотной бордовой ткани. Широкие вверху, зауженные книзу, с прорезными карманами и золотистыми клепочками. Это были настолько прекрасные штаны, что я раскладывала их на кровати и танцевала вокруг. Носить не решалась. А вдруг с ними что-нибудь случится - я не переживу. Мама увидела, как я танцую вокруг бананов и вздохнула: «Малиновые штаны - три раза ку!» Потом мы полетели в город Ленинград, папа уже пятый месяц торчал там в командировке, налаживая какую-то установку по обогащению урана. Он сказал, что поселит нас в своем общежитии, и мы будем всю неделю гулять по городским музеям без него, а на выходных все вместе поедем в Петергоф смотреть на фонтаны. Я очень соскучилась по папе, к тому же ехать в Ленинград мне предстояло в бесподобных брюках-бананах: больше надеть было нечего - из старых штанов я вдруг выросла, а новые было не достать. Иркутский аэропорт тем летом закрылся на ремонт, и все самолеты летали с запасного аэродрома на реке Белая. Конечно, военный аэродром к моим шикарным штанам совершенно не подходил: большой и неуютный ангар с железными стульями внутри, бетонные плиты по периметру. Между плитами пробивалась трава – в общем, не Рио-де-Жанейро. Я шагала по плитам, представляя, как обалдеет город Ленинград, когда увидит меня в бордовых бананах. Мне казалось, что все вокруг только на меня и смотрят, и я старалась идти красиво и независимо, как модель, из-за чего мама два раза сказала: «Ты че кривляешься, как Петрушка?» Ну и я запнулась. Грохнулась на плиты, больно ударившись коленом и ободрав ладони. - Довыпендривалась! – констатировала мама, посмотрела на мои ноги и ахнула. На правом колене зияла дыра, и болтался приличный клок ткани. Ссадина под дырой кровоточила. Но мне казалось, это кровоточит моя разорванная душа. Я отчаянно заплакала. Это был крах всего. Конец моей молодой и прекрасной жизни. - Людям на войне руки-ноги отрывало, - дежурно проворчала мама, - и никто не ревел из-за царапины! - Я не из-за царапины! – Слезы сыпались из глаз, как горошины. – Что же теперь делать, мамочка? Пропали брюки! Как же я теперь буду жить? Мамочка, ругаясь последними словами, потащила безутешно рыдающую меня в ангар. Открыла дорожную сумку, долго в ней шарила, наконец извлекла мешочек с нитками, иголками, пуговицами. Я думаю, мама была богиней. Она умела, кажется, всё. Вязать крючком и на спицах, вышивать крестиком и гладью, шить на руках и на машинке. Машинка, кстати, часто ломалась, и мама чинила ее, как и утюг. По выходным она пекла рыбные и ягодные пироги, а по праздникам доставала из духовки сметанник, творожник, медовик. Умела солить грузди и рыжики, помидоры и огурцы, мариновала маслята и опята. Клеила обои, красила, шпаклевала и белила. Как-то по осени в деревне дед слёг, и мама (сосед помог) забила поросенка, освежевала и запекла в русской печи. И приготовила кровяную колбасу. Дрова тоже сама наколола. Воды наносила, баню истопила, как та сорока из потешки. А какие фиалки у нее цвели на окнах! Она знала десятки стихов и песен, могла заговорить любую боль, прогнать любую печаль, вылечить любую хворь, разводила руками тучи, останавливала время… - Снимай штаны! – сурово приказала мама. Я стыдливо оглянулась. - Ой, да кому ты нужна, - поморщилась она, выворачивая брюки. Жалкая и безутешная, я сидела в хлопковых трусиках на холодном железном стуле возле мамы, которая уверенно и быстро клала ровные стежки один за другим, изредка бросая на меня встревоженные взгляды. Бордовых ниток не оказалось, только черные. Слезы на моих щеках постепенно высыхали, я напряженно следила за мамиными руками, удивляясь, как это у нее выходит такая ровная и незаметная строчка. Я была мала и еще не понимала, что мама тогда торопливо штопала сразу две дыры: одну на штанах, другую – в детском сердце. (Бананы я потом носила еще года три, пока безнадежно из них не выросла)

Бабушкин секрет - Мама, всего на три дня, я прошу! - Надя молитвенно сложила руки. – Срочная командировка. Мне больше не с кем её оставить. - Бросает тебя мамка? – Высокая седая старуха посмотрела на свою белобрысую внучку. - Не бросает, а оставляет погостить у любимой бабушки, - мягко поправила Надя. - Так уж и у любимой? – усмехнулась старуха. – Она вон меня боится. И правильно делает. С бабушкой ни один каприз не проканает. – В этой сумке её одежда, тут в пакете еда – убери в холодильник. - Неужто я ребёнка не накормлю? - Чем ты её накормишь? Стейком с кровью? Ей семь, напоминаю, на всякий случай. - Езжай уже, без тебя разберёмся. Надя чмокнула дочку на прощание и прошептала: «Не бойся, она добрая, только чувство юмора своеобразное». Дверь захлопнулась, бабка и внучка поглядели друг на друга. - Пока я грею суп, можешь пойти в гостиную и поиграть. Там в саквояже под столом - пинцеты, зонды, зажимы. - Ты со мной поиграешь? – спросила Любка. - Нет, конечно. Бабушка свое отыграла - 30 лет военным хирургом. Да смотри, пальцы не отрежь. Ковёр на полу светлый, кровью испачкаешь, я тебе шею сверну. - Если шею свернуть, крови ещё больше будет, - резонно заметила Любка. - Соображаешь, - похвалила бабушка. Пока Вера гремела на кухне кастрюлями, Любаша благоговейно перебирала холодные инструменты, представляя себя в операционной. Все женщины у них в семье были медиками. Неужели и она когда-нибудь будет резать живых людей, как бабушка? Жуууть! - Обед! – позвала Вера. – Ешь быстрее, пока заяц на дне тарелки не захлебнулся борщом! Любаша в ужасе посмотрела на бабушку: - Всё маме расскажу. - Обязательно! – кивнула та. После обеда пошли на прогулку. - Можно взять саквояжик с инструментами? – попросила Любаша. Ей страсть как хотелось похвастать перед ребятами во дворе. - Бери, - разрешила бабушка. – Только и трусы свежие надень. - Зачем? – удивилась девочка. - Проткнëшь в песочнице руку, начнётся сепсис, заражение крови. Привезут в больницу, положат на операционный стол, а у тебя трусы грязные. Срамота! - Я всё расскажу маме! – пригрозила Любаша. - Очень на это рассчитываю! - усмехнулась старуха. На детской площадке было шумно. Детвора весело носилась в прятки-догонялки. Мамы и бабушки столпились у грибка, внимая маленькой, но звонкой Ивановне из соседнего подъезда. Вера отошла в сторонку и закурила. Всё это было невыразимо скучно. Вдруг какой-то тощий паренёк в капюшоне легко перемахнул через заборчик, подбежал к грибку, схватил Ивановну удушающим захватом сзади, а другую руку приставил ей к животу. «Это же племянник Ивановны, - удивленно подумала Вера. - Что там у него, кухонный нож?» Мамочки с криком бросились врассыпную. На площадке царила паника. - Пенсия твоя где? – надрывался племянник. «Наркотики – зло!» – подумала Вера, затушила сигарету, открыла саквояж, оставленный Любашей у ее ног, и вынула скальпель. Быстро приблизилась к плачущей Ивановне и ее невменяемому племяннику. - Это настоящий скальпель! - Вера поднесла инструмент к глазам наркомана. – А я - настоящий хирург. Мне хватит двух ударов, чтобы ты навсегда ослеп. А ну, живо отпустил бабку! - рявкнула так, что малыши в колясках притихли. Наркоман испуганно замер, оценивая угрозу. Вера смотрела немигающим взглядом гремучей кобры. Сомнения не было: старуха сумасшедшая. Такая не дрогнув всадит скальпель в глаз. Парень нехотя выпустил бабушку, которая сразу осела, отпрыгнул в сторону, матюгнулся и, как заяц, дал стрекача. - Вставай, Ивановна, ну, чего ты, чего! – Вера подняла соседку. Та тряслась и плакала: - Ты что же, со скальпелем гуляешь? – всхлипывала Ивановна. - Да он игрушечный, - успокоила Вера. – Им и масла не отрежешь. Любка вон в доктора играет. Подбежала Любаша: - Бабушка! Бабулечка! Ну ты даёшь! Вот это я маме расскажу… - Стоп! – прервала внучку боевая старуха. – А вот об этом мы маме рассказывать не будем!

В воскресенье мы с друзьями решили проводить лето, сели на теплоходик и поехали по Москве-реке. Поездка предполагала любование столичными окрестностями, а также ужин под живую музыку. «Если вы планируете поднимать свои бокалы не только в ресторане, но и на верхней палубе, позаботьтесь, пожалуйста, о посуде, из которой будете пить!» - прочитал муж в пригласительном билете и положил мне в сумку 4 рюмки, банку селедки и одну вилку. Саксофонист Павел сразу понял, что на всём теплоходе только наша компания в состоянии оценить джазовое изложение песни «Яхта, парус», поэтому весь вечер не отходил от нашего столика. Играл он очень хорошо и очень громко – разговаривать было совершенно невозможно, оставалось только пить. Потом мы вышли проветриться на палубу, где сначала танцевали под Любовь Успенскую, а потом изображали знаменитую сцену из «Титаника»… Наутро никто из нашей компании не смог встать, кроме меня. Потому что я – мать, и месяц назад я записала Марусю на этот день к окулисту. Отменить и перенести запись было нельзя. Я разбудила дочь в семь, не дав ей поспать в последний летний день перед школой. Превозмогая дикую головную боль и тошноту, приперлась к окулисту и обнаружила, что забыла Машины линзы! А визит к этому дьявольскому доктору без линз вообще не имел никакого смысла. Дело в том, что линзы пришла пора менять. Это 34 тысячи, на секундочку. И я сказала доктору по телефону: «Ничё не пора! Они еще в отличном состоянии! Я за ними очень хорошо ухаживаю, клянусь! Я вам их привезу, и вы сами убедитесь, как я за ними отлично слежу!» В общем, я заранее положила эти чертовы линзы в ярко-желтый круглый футлярчик, носила его всё утро в руке, чтобы не забыть, в итоге - можете представить мое состояние? Я встала сама, я подняла и накормила завтраком дочь, я полчаса ехала на метро, 10 минут тащилась по улице пешком, и вот - дошла до ручки! Врачиха говорит: «Успокойтесь, Наталья Викторовна, наверняка линзы где-то затерялись в вашей сумке, выкладывайте из нее всё на стол, сейчас найдутся». Я подумала: «И правда, не могла я их не взять!» И стала методично выкладывать зонтик, паспорт, кошелек, ключи, очки, ком салфеток, откушенное яблоко (тут бы мне и остановиться, но – нет!), банку селедки, вилку, четыре рюмки… После рюмок доктор окончательно потеряла дар речи, а я испугалась, что где-то просрала линзы и срочно набрала мужу. Почему-то по громкой связи. - Ты не мог бы посмотреть, я дома оставила линзы? Желтый такой футлярчик! – истерично обратилась я к супругу. - Ты издеваешься? – замогильным голосом ответил несчастный муж. - Просто у меня такое ощущение, что я их потеряла! Раздались стоны, скрипы и кряхтение человека, который вчера танцевал вприсядку, выкрикивая: «А я сяду в кабриолет…» - В прихожей нет. В ванной нет, - перечислял благоверный, и было понятно, что с каждым шагом ему всё труднее. – В детской тоже не вижу. А, вот они! На кухне. На разделочной доске, рядом с лимоном.

Консьержка Лена крикнула мне из своего окошка: «Наташа, вы видели эту новость? Искусственные интеллект решил одну из Задач тысячелетия!» - Какую именно? - Уравнение Навье-Стокса, если вам это о чем-нибудь говорит. - Ни о чем не говорит. Я думала, задача тысячелетия – это выяснить, куда после стирки деваются носки. - Боюсь, носки не по зубам ни одному интеллекту! А за решение каждой из семи Задач тысячелетия, между прочим, был обещан миллион долларов! И вот кто его теперь получит? – Консьержка задумчиво посмотрела на потолок, словно всерьез обдумывала, не заняться ли ей на досуге высшей математикой. - Наш учёный Перельман одну задачу таки решил, а от миллиона отказался! - вспомнила я. - Ай, что вы хотите от человека из Петербурга? – Лена поморщилась. - Они же до сих пор называют свои подъезды парадными. А консьержей - этими… как их… подскажите! - Домовыми? – подсказала я, широко улыбаясь. Внезапно Лена присела на четвереньки и нырнула под стол. А я так и осталась стоять столбом, продолжая улыбаться. От входной двери, чуть прихрамывая, приближался лысый старикан в пиджаке и с портфелем. Расстегнув портфель, он достал оттуда шоколадку и заглянул в окошко: - А Елена Владимировна - где? - А-а-а, - беспомощно протянула я, тщетно силясь придумать хоть что-нибудь вразумительное. В голову ничего не приходило. А ведь Лену едва бы обрадовал мой правдивый ответ: «Под столом!» - Отошла что ли? – строго спросил лысый. - Отошла! – с облегчением согласилась я. Но тут же подумала, что старикан может решить обождать консьержку, поэтому я торопливо добавила: – Совсем отошла! Окончательно! И бесповоротно! - Это в каком же смысле? – удивился дедок. - В переносном! – уверенно кивнула я. Черт с ним, пускай считает меня дурой, только бы ушел. Старик с осуждением посмотрел на меня, потом на шоколадку, убрал ее обратно в портфель и с легкой угрозой пообещал: «Тогда я в другой раз!» - Что это было? – набросилась я на Лену, когда лысый наконец-то уехал на лифте, а консьержка вылезла из-под стола. - Простите меня, Наташа, я вас подставила! - С вас шоколадка! – ухмыльнулась я. - Это Павел Иваныч из 47-й! - проговорила Лена трагически. - В конце весны сломал ногу. Его привезли из больницы, он был на костылях. Из лучших побуждений я вышла ему навстречу, чтобы открыть двери и помочь подняться по ступенькам! Клянусь! Ничего другого! - Ну, это вы на суде рассказывать будете… - Да если бы я только знала, чем обернется моя доброта! Он стал носить мне шоколадки. Поначалу я их принимала, я люблю сладкое. Я была уверена, что это обычная благодарность и добрососедские отношения. Он же дед! Лысый дед на костылях, да ещё с портфелем, прости, господи... Но недавно он игриво заявил: "Леночка, думаю, хватит ходить вокруг да около! Может, уже откроете для меня свой альков?!" Заливаясь краской, Лена медленно обвела рукой свою каморку: "Альков, Наташа!" И мы обе покатились со смеху.

⬆️⬆️⬆️ - 90 % случаев рака легких связаны с курением, Коля! Я тебя серьезно прошу: бросай, если ты меня любишь! У тебя теперь семья. Ты в ответе за тех, кого приручил! Николай обещал бросить, но лишь прекратил дымить дома в форточку. А стал уходить в заброшенный уличный сортир в огороде, где, устроившись на пенопластовом сиденье, прятался от посторонних глаз как школьник. - Ты знаешь, что дядя Коля в нужнике курит? - спросил как-то Пашка у матери. - Знаю, - вздохнула та. – Ну вот как на него повлиять? Такой мужик хороший, так нам с ним повезло, а ведь губит себя этими папиросами проклятыми! Пашка не хотел, чтобы мать печалилась и стал думать, как помочь делу. Сначала он подбросил дяде Коле известную книгу Аллена Карра «Легкий способ бросить курить». Без толку. Потом он заказал по интернету тайский эликсир «Хранитель лёгких» и стал потихоньку подмешивать снадобье Николаю в кофе. Николай бросил пить кофе. Пашка заказывал целебные травы, леденцы, жевательную смолку - всё со 100-процентной гарантией. Ничего не помогало, даже экстремальный способ – начинить папиросу стрижеными ногтями! Всякий раз, когда Николай возвращался из своей «курилки», весь пропитанный папиросным дымом, мать с сыном встревоженно переглядывались, а он лишь виновато отводил глаза. И вот однажды Пашка случайно забрел в магазин «Всё для пиротехника», и в голове его родился гениальный план! Он купил тонкий керамошнур и специальный клей для него, и жидкий парафин. И стоило Николаю уехать в очередной рейс, как Пашка пробрался в уличный сортир, чтобы выложить на стене надпись, которую потом надо будет эффектно зажечь! - Только вот что же написать? – рассуждал Пашка. - «Курить – здоровью вредить!» Нет, слишком официально. «Курение убивает!» Тоже не то. Напишу-ка я лучше: «Дядя Коля, не кури!» Ай, да чего там - «дядя Коля». Он же по правде любит и мамку, и меня… До позднего вечера пацан клеил буквы и пропитывал их парафином. Когда работа была закончена, спрыгнул с постамента, да только так неловко, что нога его подвернулась. Пашка упал, распахнув башкой дверь на улицу, и завыл от пронзительной боли. Хорошо, что поблизости гуляла сестренка, она-то и позвала на помощь маму. - Ногу сломал! – всплеснула руками Антонина. – Надо скорую вызывать! Кой черт понес тебя в этот туалет? Приехала скорая, и, помаргивая синими огоньками, увезла в больницу всех троих, за компанию. В это время из рейса вернулся Николай. Ничего не понимая, обошел пустой открытый дом, постоял у форточки, борясь с сильным желанием закурить прямо на кухне. Вышел на крыльцо, поглядел в вечернее небо. - И сказал Бог Аврааму: «Посмотри на небо и сосчитай звезды, если ты можешь счесть их...» - пробормотал Коля, направляясь к старому сортиру. По привычке устроился в полумраке, присев на пенопластовое кольцо, затянулся папиросой. Вдруг краем глаза заметил что-то на стене, поднес поближе зажигалку, чтобы лучше разглядеть - и тут пропитанная парафином веревка вспыхнула! Парализованный от ужаса, Николай таращился на огненные буквы, поочередно загорающиеся перед его лицом. И очень даже удачно получилось, что вся эта феерия развернулась, когда он сидел на очке! «Чем, чем, господи, обидел я тебя?» - стуча зубами, вопрошал Коля, вспоминая Валтасаров пир и таинственную руку, начертавшую в воздухе страшные огненные слова: «мене, мене, текел, фарес». Впрочем, горящая надпись перед ним не обличала - она была полна детской заботы и любви: П А П А! Н Е К У Р И!