Аналитика каналаMaxВОЛОШИНА_НАТАША

Лошадью ходи Есть у нас друг из Минска, Григорий. Очень весёлый товарищ, прямо вот огонëк. Но пьющий. Пить с Гришей опасно, поскольку в нём два метра росту, а тормозов нет. И опасность даже не в том, что у него луженая печень и его не перепьëшь, а в том, что кроме алкоголя Григорий увлекается моржеванием. По пьяни Гриша, что твой спаниель, всегда ищет и, главное, всегда находит воду. Он купался во всех известных реках Европы: в Москве-реке, Неве, Днепре, Сене, Дунае, Висле, Рейне, а также в Тибре и Темзе. Гриша работает переводчиком в торговой компании и бессовестно использует командировки в личных целях. Не раз его извлекали из водоёмов полицейские, и Гриша, будучи полиглотом, всегда старался доходчиво объяснить стражам порядка пользу моржевания на немецком, английском, французском… Но сегодня не об этом. Лет десять назад Гриша пригласил нас встретить Новый год вместе, в Польше, на маленьком, но весёлом хуторке под Краковом. У Гриши жена-полька - это была её идея. - Там будут катать по зимнему лесу в санях! – расписывал Григорий. - Маскарад, конкурсы, жареные на огне колбаски, пятьдесят видов наливки! - Там есть река? Пруд, озеро, прорубь? – спросили мы. - Прорубь? – удивился Гриша. – Нет там никакой проруби. - Тогда едем! В большом деревянном зале стояли богато накрытые столы с закусками и напитками. Публика подобралась интернациональная. В основном, конечно, поляки, но были также немцы, англичане, чехи, словаки, и мы… В тот вечер мы решили начать с пятидесяти видов наливок, и когда дело дошло до конкурсов, нас уж было не удержать. Ведущий объявил конкурс весёлых песен - я и Гриша наперегонки ринулись к ёлке в центре зала. Были там и другие желающие продемонстрировать свои вокальные данные, но – ша! - они не знали, с кем связались. Мы с Гришей выступали парой. Пока я горланила озорные частушки, Григорий рядом скакал вприсядку. Потом он запевал в микрофон басом, а я била каблуками в пол и кружилась волчком. Первым ухнул Гришка: Время сдвинули на час, Почему-то в мае. Раньше хуй стоял в постели, А теперь – в трамвае! Захлопали только русские - остальные не поняли. Григорий сразу сориентировался и начал точно и довольно остроумно переводить наши частушки на все известные ему языки. И вот тут уж зал валялся. Все частушки цитировать не буду, скажу только, что были среди них и приличные. Хотя англичанам особенно понравилась эта: Раз Иваныч невзначай Сунул хуй в английский чай. В тот же миг всё стало новым: Хуй — английским, чай — хуёвым! Мы с Гришкой жгли напалмом. Организаторы не знали, как вообще нас унять. Наконец они закричали: «Конкурс закончен! Вы победили!» И вынесли нам в качестве призов две лошадиные маски – тогда как раз год Лошади наступал. Одна маска была коричневой головой лошади Пржевальского, а другая – полосатой головой зебры. Естественно, мы с Григорием надели маски и остаток вечера провели в них, приподнимая лошадиные головы лишь для того, чтобы выпить. Наутро мне было очень плохо и очень стыдно. И муж мой предложил так в этой маске и ходить до конца новогодних каникул или, может даже, до конца жизни. Потом мы вернулись домой, я засунула голову зебры подальше на антресоли и вспомнила про неё только лет через пять, когда дети в садике стали проходить ПДД. Воспитательница объявила конкурс: «Кто всех креативнее сфотографируется рядом с дорожным знаком, объяснив его суть, тот получит банку яблочного повидла!» Вызов был принят. Я надела сапоги на каблуках, пресловутую маску зебры и вывела семью на пешеходный переход. Дети радостно ржали и тянули в разные стороны, муж с фотоаппаратом краснел и шипел: «Давайте быстрее, позор моего сердца! Да смотрите же вы в кадр одновременно!» Рядом остановился автомобиль: - Кино снимают? – спросил водитель-кавказец. – Про маму-лошадь? - Да! - нервно согласился муж. - Проезжайте, пожалуйста! Но тот не проехал. Он опустил в машине стëкла и на всю улицу врубил мою любимую: «Выйду ночью в поле с конём…» Повидло было наше.

- Кто там? – испуганно спросила я. - Маальчик! – довольно протянула усатая узистка восточных кровей, неторопливо водя своим скользким датчиком по моему огромному беременному животу. - Мальчик, - эхом повторила я, и в горле перехватило. - Занятой такой, главное, ты на него посмотри… - В каком смысле занятой? - Палец сосет! - На правой руке палец? Правшой будет? - Хм-м, трудно сказать! - рассмеялась врач. - Твой мальчик сосет палец на ноге! - Ой, а можно посмотреть, хоть секундочку? - Можно, конечно! - Узистка благодушно развернула ко мне черно-белый экран своего монитора. – Смотри, какой красавчик! А! Видишь? Вот его ножка, вот голова… - Ничего не вижу! – со вздохом разочарования призналась я. - Ну, ничего, не расстраивайся, через 17 лет разглядишь! Разглядываю вот: права была узистка, Вовка, ты - красавчик! С днем рождения!

Та самая История про медведя Однажды Леонид Ильич Брежнев пригласил главу ГДР Вальтера Ульбрихта поохотиться на медведя. Немецкий лидер, как и наш генсек, был заядлым охотником. Когда егерям в Завидово поставили задачу, они крякнули: в тех лесах отродясь медведей не водилось. Леонид Ильич коротко, но доходчиво распорядился: "Изыскать!" Что делать? Кинулись по цирковым, нашли одного старого артиста со старым мишкой, который всю свою медвежью жизнь катался по арене на велосипеде. Обманом, лестью, деньгами, правдами и неправдами - уговорили медведя отдать. Привезли немецкого гостя на охоту. А мишку выпустили в лес. Пока политики разминались перед охотой за обильно накрытым столом, медведь покинул отведенный для охоты сектор и упорол в сторону. Да так далеко упорол, что наткнулся на местную почтальоншу, развозившую на велосипеде газеты. Женщина при виде медведя, конечно, испугалась, упала с велика и убежала в страхе в лес. А мишка обнюхал брошенный велосипед и вдруг вспомнил былое! Поднял велик, уселся на него и покатил по просёлочной дороге, которая так удачно шла в том месте под гору. Тем временем изрядно поддатые охотники вышли на позиции. Ульбрихт, заслышав шум, приготовился, вскинул ружьё, однако через мгновение его выронил и схватился за сердце. Он знал, конечно, что в России полно диких медведей. Но что они разъезжают по лесам на велосипедах, немецкого товарища никто не предупредил.

- Вы знаете, в Азии не принято ругать и наказывать детей до 10 лет, - сказал наш гид, поморщившись от визга, издаваемого 3-летней девчушкой в платье принцессы. - Вьетнамцы, корейцы, китайцы, японцы не делают замечаний детям, даже если те окончательно выходят из берегов. Так они воспитывают маленьких императоров. - Прямо-таки императоров? - улыбнулась я. - Пожалуйста, постарайтесь тоже не нарушать это правило, ладно? - попросил меня гид. - Все-таки со своим уставом в чужой монастырь не ходят. - И в мыслях не было! - Я недоуменно пожала плечами. - Терпеть не могу поучать! Тем более, чужих детей… хехех Вчера на пляже мы строили всякое из песка. Я сделала черепаху. Вовка - мужика, будто бы засыпанного песком. Маруся долго возилась с котом-сфинксом, у него никак не получались уши. Вовке надоело сидеть на берегу, и он умчался купаться, я дорисовала пальцем узоры на черепашьей спине. - Ладно, будет мой кот безухим, - наконец сдалась дочь. - Сфотографируй поделки на память! Я отряхнула руки и поднялась, чтобы сходить к лежакам за телефоном. В этот момент к нам подскочил корейский мальчишка лет шести. Оценив нашу нехитрую лепнину, он резво прыгнул одной ногой ровно в центр моей черепахи! Я онемела, не в силах поверить, что этот манёвр был проделан умышленно. Может, он хотел перепрыгнуть и оступился? Но пацан со смехом развернулся и демонстративно замахнулся второй ногой, примериваясь пнуть Вовкиного мужика по голове, как Ли Кан Ин - по мячу. Тут уж, дорогие товарищи, забрало у меня упало, в ушах лязгнули затворы, и я крикнула так, что всё вокруг замерло. - What are you doing, гадёныш? Did you build this?! Сукин ты сын?! Именно так, перемежая школьный английский и экспрессивный русский. Пацан так и окаменел на одной ноге. Подозреваю, на него впервые орала взрослая женщина. Чужая белая женщина. Белая красная женщина (я же рассказывала, что сгорела на солнце)) Ни о чем не жалею и надеюсь, что была достаточно страшна и напугала засранца на всю оставшуюся жизнь. Я медленно двинулась к нему, всем видом показывая, что «сейчас его будут бить, может быть, даже ногами». С тылу меня прикрывала Маруся, грозно предлагая: «Садануть ему по лбу лопаткой, мам?» Назревал международный скандал) Откуда-то сбоку нарисовался корейский папаша, с кривой улыбкой, в таком же дурацком купальном костюме, как у его отпрыска, он коротко спросил о чем-то сына, тот залопотал с той гаденькой интонацией, для которой не нужен перевод: - Я случайно, папочка, я не хотел... - Ты сделал это специально! - рявкнула я, ткнув пальцем мальчишке в лицо. - Не надо изображать ангелочка! Shame on you! You are very, very bad boy! - We are very sorry! – пролепетал отец, оценив диспозицию и очень сильно побледнев. Пацан заплакал. - Засунь своё сорри, знаешь, куда... - С нехорошей улыбкой посоветовала я папаше. - I'm sorry, we are sorry! - повторял отец как заведённый. - Как я могу исправить? Что мне сделать, мадам? Он с отчаянием покосился на поломанную черепаху, видимо, прикидывая, сможет ли слепить что-нибудь похожее. - Get out of here! - произнесла я раздельно и грубо махнула в сторону заката. - Мадам очень зла, и она не принимает ваши извинения! Идите к черту! Тяжело дыша, я присела рядом с поломанной черепахой и принялась ее переделывать, громко бормоча (в основном, для Машки, конечно), что ни одному говнюку нас так запросто не сломать и рисуя черепахе еще более широкую улыбку. Кореец смиренно поклонился и торопливо удалился в указанном направлении, увлекая за собой размазывающего сопли маленького императора.

В последнем классе у нас была англичанка, Людмила Ивановна. В точности, как эта исступленная пианистка 👆, которая показывает, как надо играть Грига)) Неистовая. Мы долго к ней привыкали. Всё время казалось, сейчас она рассмеется и скажет: «Ладно, девочки, я пошутила! Просто проверяла, есть ли у вас чувство юмора, а то сидите, как президиум верховного суда!» Каждое утро мы начинали с фонетической разминки, забрызгивая слюной парты, старательно повторяли за ней: «З-з-з! Зиис! С-с-с! Сиинк!» Людмила Ивановна заставляла нас, 17-летних девиц, в лицах разыгрывать Церемонию ключей - 700-летний ритуал запирания ворот Лондонского Тауэра. - Whose keys? - Queen Elizabeth's (!!!) keys. И нет, нельзя было подавать реплики обычными девчачьими голосами. Надо непременно рычать басом, раздувая ноздри. И прямые ноги задирать высоко, вышагивая перед доской, как королевский гвардеец, и правой рукой прижимать к себе воображаемое ружье.  У Людмилы Ивановны был проигрыватель с двумя пластинками – Дэвида Боуи и группы «Абба». И весь год мы пели две песни. «Space Oddity» Боуи, которая начинается с тревожной фразы: Ground Control to Major Tom. А если у англичанки было романтическое настроение, то она включала «I Have a Dream» Аббы, и тогда мы пронзительно завывали: «Ай белиив ин энджелс!» Недавно на даче я услышала по радио «Граунд контрол ту мэйджор Том». Рефлекторно встала и изобразила Церемонию ключей. Муж испуганно спросил: «Наташ, ты в порядке?» А я в порядке - и во многом благодаря именно Людмиле Ивановне. В начале 11-го, мы всем классом хотели поступать в иняз, чтобы уехать потом куда-нибудь за границу, к морю, найти там себе работу, выйти замуж (в нашем классе учились только девочки). Но эксцентричная англичанка, как это ни парадоксально, оказалась самой большой, самой горячей патриоткой среди учителей. Она любила загонять нас в тупик вопросом: «А ну-ка, будущие переводчицы, переведите на английский поговорку «На безрыбье и рак – рыба!» Ничего у вас не получится, милые мои! Как не сможете вы перевести: «Если бы да кабы во рту росли грибы». Боже, боже, а ведь это такая прелесть! «В тихом омуте черти водятся». Красота же? Невозможная красота! «Баба с воза – кобыле легче». Остроумно, точно, хлестко! Готовы вы ради бесцветной жизни на чужбине отказаться от всех этих сокровищ, а? Не торопитесь отвечать, девочки, хорошенько подумайте. - Я была замужем за иностранцем! – Людмила Ивановна грустно качала головой. – Но так и не смогла ему втолковать, что значит такая простая и такая славная поговорка: «Утро вечера мудренее»... Вы даже не догадываетесь, какое это счастье, когда ничего не надо объяснять, когда тебя по-настоящему ПОНИМАЮТ!» Никто из нас никуда не уехал, ни за какую за границу… Точнее, уехали двое, самых упертых, но потом вернулись. Потому что... Культурологи говорят, что в языке заключён менталитет народа, его картина мира, его национальный характер. Язык - это хранитель национальной идентичности, истины, свободы и красоты. Язык – это родина. «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, - ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя - как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!» – написал Иван Тургенев в 1882 году. Через столетие после Тургенева Иосиф Бродский сказал: «Язык - начало начал. Если Бог для меня существует, то это именно язык».  Права была Людмила Ивановна, это невообразимое счастье – думать, писать и разговаривать на РОДНОМ языке. С праздником, мои родные! ❤

У меня было кольцо. Очень красивое. Огромный бледно-зелëный цветок из эмали. Что-то русалочье. Лучше всего подходило к летящему шелковому платью. Впрочем, с джинсами тоже хорошо сочеталось: такое кольцо любой ординарный образ сразу превращало в богемный. И вот этот бледно-зелëный цветок взял и отвалился от кольца. И я отнесла его в ювелирную мастерскую. Мастер повертел кольцо в руках, посмотрел на него под лупой и сообщил, что оно сделано из какого-то хитрого металлического сплава, который требует лазерную пайку. Эта пайка тоже не была особо надежной, зато была исключительно дорогой. Короче, всё кольцо столько не стоило, во сколько обошёлся бы ремонт. Я вздохнула, забрала свой цветок и года три носила его во внутреннем кармане сумки. Периодически натыкалась на него, вертела в руках, убирала обратно. Вчера я бродила по нашему району по делам, свернула во дворы, решив срезать, и наткнулась на кривую вывеску "Ювелирная мастерская". Никогда ее раньше не замечала. Ступеньки спускались в подвал. Тугая дверь еле подалась. Внутри было жутко накурено и пахло вяленой воблой. Под потолком горела голая лампочка, а возле верстака сидел натуральный колдырь. Красный нос, редкие зубы и толстые очки, перемотанные изолентой. Ничего из увиденного меня не смутило и не остановило. Казалось, всё нормально, а как ещё должен выглядеть ювелир в подвале? Вообще было ощущение какого-то сна. Золотарь прикрыл жëлтой газетой "Правда" за, наверное, 1978 год, гранёный стакан с пивом и требовательно протянул руку: - Что там у тебя? Как загипнотизированная, я достала из сумки кольцо. - Щас мы его! - уверенно пообещал дед. Закрепил мой дивный цветок в слесарных тисках и взял газовую горелку. Я с уважением посмотрела на лысину, в которой отразилась лампочка, и подумала про хромого Гефеста, греческого бога огня, искусного кузнеца, ковавшего молнии Зевсу. Из горелки вырвался мощный столп голубого пламени. Я опасливо отступила назад. Уверенной рукой Гефест направил огонь на кольцо. Бледно-зелëная эмаль мгновенно почернела и задымилась, а лепестки цветка слегка выгнулись. Я с интересом смотрела на это шоу, восхищëнная невозмутимостью мастера. Тот выключил горелку, помахал над обугленным кольцом рукой, разгоняя едкий дым, и с восторгом констатировал: - Сгорело к херам! - К херам! - подтвердила я, стараясь не смеяться. Кольца жалко не было совершенно: все эти годы оно только тяготило, да выкинуть рука не поднималась. Старик взял цветок плоскогубцами и положил его мне в ладонь. Изуродованный металл был теплым. - Ну всё, иди! - Гефест махнул рукой на дверь и покосился на стакан, прикрытый газетой. - Спасибо! - сказала я, не зная, что ещё сказать. - Пожалуйста! - На полном серьёзе кивнул сумасшедший дед. - Денег с тебя брать не буду, только больше с такой ерундой ко мне не приходи! Я вышла из прокуренной мастерской на свежий зимний воздух и с облегчением выбросила кольцо в урну.

⬆️⬆️⬆️ - 90 % случаев рака легких связаны с курением, Коля! Я тебя серьезно прошу: бросай, если ты меня любишь! У тебя теперь семья. Ты в ответе за тех, кого приручил! Николай обещал бросить, но лишь прекратил дымить дома в форточку. А стал уходить в заброшенный уличный сортир в огороде, где, устроившись на пенопластовом сиденье, прятался от посторонних глаз как школьник. - Ты знаешь, что дядя Коля в нужнике курит? - спросил как-то Пашка у матери. - Знаю, - вздохнула та. – Ну вот как на него повлиять? Такой мужик хороший, так нам с ним повезло, а ведь губит себя этими папиросами проклятыми! Пашка не хотел, чтобы мать печалилась и стал думать, как помочь делу. Сначала он подбросил дяде Коле известную книгу Аллена Карра «Легкий способ бросить курить». Без толку. Потом он заказал по интернету тайский эликсир «Хранитель лёгких» и стал потихоньку подмешивать снадобье Николаю в кофе. Николай бросил пить кофе. Пашка заказывал целебные травы, леденцы, жевательную смолку - всё со 100-процентной гарантией. Ничего не помогало, даже экстремальный способ – начинить папиросу стрижеными ногтями! Всякий раз, когда Николай возвращался из своей «курилки», весь пропитанный папиросным дымом, мать с сыном встревоженно переглядывались, а он лишь виновато отводил глаза. И вот однажды Пашка случайно забрел в магазин «Всё для пиротехника», и в голове его родился гениальный план! Он купил тонкий керамошнур и специальный клей для него, и жидкий парафин. И стоило Николаю уехать в очередной рейс, как Пашка пробрался в уличный сортир, чтобы выложить на стене надпись, которую потом надо будет эффектно зажечь! - Только вот что же написать? – рассуждал Пашка. - «Курить – здоровью вредить!» Нет, слишком официально. «Курение убивает!» Тоже не то. Напишу-ка я лучше: «Дядя Коля, не кури!» Ай, да чего там - «дядя Коля». Он же по правде любит и мамку, и меня… До позднего вечера пацан клеил буквы и пропитывал их парафином. Когда работа была закончена, спрыгнул с постамента, да только так неловко, что нога его подвернулась. Пашка упал, распахнув башкой дверь на улицу, и завыл от пронзительной боли. Хорошо, что поблизости гуляла сестренка, она-то и позвала на помощь маму. - Ногу сломал! – всплеснула руками Антонина. – Надо скорую вызывать! Кой черт понес тебя в этот туалет? Приехала скорая, и, помаргивая синими огоньками, увезла в больницу всех троих, за компанию. В это время из рейса вернулся Николай. Ничего не понимая, обошел пустой открытый дом, постоял у форточки, борясь с сильным желанием закурить прямо на кухне. Вышел на крыльцо, поглядел в вечернее небо. - И сказал Бог Аврааму: «Посмотри на небо и сосчитай звезды, если ты можешь счесть их...» - пробормотал Коля, направляясь к старому сортиру. По привычке устроился в полумраке, присев на пенопластовое кольцо, затянулся папиросой. Вдруг краем глаза заметил что-то на стене, поднес поближе зажигалку, чтобы лучше разглядеть - и тут пропитанная парафином веревка вспыхнула! Парализованный от ужаса, Николай таращился на огненные буквы, поочередно загорающиеся перед его лицом. И очень даже удачно получилось, что вся эта феерия развернулась, когда он сидел на очке! «Чем, чем, господи, обидел я тебя?» - стуча зубами, вопрошал Коля, вспоминая Валтасаров пир и таинственную руку, начертавшую в воздухе страшные огненные слова: «мене, мене, текел, фарес». Впрочем, горящая надпись перед ним не обличала - она была полна детской заботы и любви: П А П А! Н Е К У Р И!

Бананы В четвертом классе папа привез мне из Прибалтики подарок - брюки-бананы из плотной бордовой ткани. Широкие вверху, зауженные книзу, с прорезными карманами и золотистыми клепочками. Это были настолько прекрасные штаны, что я раскладывала их на кровати и танцевала вокруг. Носить не решалась. А вдруг с ними что-нибудь случится - я не переживу. Мама увидела, как я танцую вокруг бананов и вздохнула: «Малиновые штаны - три раза ку!» Потом мы полетели в город Ленинград, папа уже пятый месяц торчал там в командировке, налаживая какую-то установку по обогащению урана. Он сказал, что поселит нас в своем общежитии, и мы будем всю неделю гулять по городским музеям без него, а на выходных все вместе поедем в Петергоф смотреть на фонтаны. Я очень соскучилась по папе, к тому же ехать в Ленинград мне предстояло в бесподобных брюках-бананах: больше надеть было нечего - из старых штанов я вдруг выросла, а новые было не достать. Иркутский аэропорт тем летом закрылся на ремонт, и все самолеты летали с запасного аэродрома на реке Белая. Конечно, военный аэродром к моим шикарным штанам совершенно не подходил: большой и неуютный ангар с железными стульями внутри, бетонные плиты по периметру. Между плитами пробивалась трава – в общем, не Рио-де-Жанейро. Я шагала по плитам, представляя, как обалдеет город Ленинград, когда увидит меня в бордовых бананах. Мне казалось, что все вокруг только на меня и смотрят, и я старалась идти красиво и независимо, как модель, из-за чего мама два раза сказала: «Ты че кривляешься, как Петрушка?» Ну и я запнулась. Грохнулась на плиты, больно ударившись коленом и ободрав ладони. - Довыпендривалась! – констатировала мама, посмотрела на мои ноги и ахнула. На правом колене зияла дыра, и болтался приличный клок ткани. Ссадина под дырой кровоточила. Но мне казалось, это кровоточит моя разорванная душа. Я отчаянно заплакала. Это был крах всего. Конец моей молодой и прекрасной жизни. - Людям на войне руки-ноги отрывало, - дежурно проворчала мама, - и никто не ревел из-за царапины! - Я не из-за царапины! – Слезы сыпались из глаз, как горошины. – Что же теперь делать, мамочка? Пропали брюки! Как же я теперь буду жить? Мамочка, ругаясь последними словами, потащила безутешно рыдающую меня в ангар. Открыла дорожную сумку, долго в ней шарила, наконец извлекла мешочек с нитками, иголками, пуговицами. Я думаю, мама была богиней. Она умела, кажется, всё. Вязать крючком и на спицах, вышивать крестиком и гладью, шить на руках и на машинке. Машинка, кстати, часто ломалась, и мама чинила ее, как и утюг. По выходным она пекла рыбные и ягодные пироги, а по праздникам доставала из духовки сметанник, творожник, медовик. Умела солить грузди и рыжики, помидоры и огурцы, мариновала маслята и опята. Клеила обои, красила, шпаклевала и белила. Как-то по осени в деревне дед слёг, и мама (сосед помог) забила поросенка, освежевала и запекла в русской печи. И приготовила кровяную колбасу. Дрова тоже сама наколола. Воды наносила, баню истопила, как та сорока из потешки. А какие фиалки у нее цвели на окнах! Она знала десятки стихов и песен, могла заговорить любую боль, прогнать любую печаль, вылечить любую хворь, разводила руками тучи, останавливала время… - Снимай штаны! – сурово приказала мама. Я стыдливо оглянулась. - Ой, да кому ты нужна, - поморщилась она, выворачивая брюки. Жалкая и безутешная, я сидела в хлопковых трусиках на холодном железном стуле возле мамы, которая уверенно и быстро клала ровные стежки один за другим, изредка бросая на меня встревоженные взгляды. Бордовых ниток не оказалось, только черные. Слезы на моих щеках постепенно высыхали, я напряженно следила за мамиными руками, удивляясь, как это у нее выходит такая ровная и незаметная строчка. Я была мала и еще не понимала, что мама тогда торопливо штопала сразу две дыры: одну на штанах, другую – в детском сердце. (Бананы я потом носила еще года три, пока безнадежно из них не выросла)