Аналитика каналаMaxЖенский клуб • Истории

Счастливая женщина всегда немного "не". Не вся накрашена, не до идеала уложена, не с иголочки одета. Зато может тереть глаза, смело ладонями откидывать назад волосы и не мечтать весь вечер о том, чтобы скинуть с себя неудобное платье. Она не выставляет напряжённое фото с ногой на мыске, надутыми губами, нарочитой улыбкой, она вообще не замечает, что её фотографируют и хохочет во весь рот. Даже если у неё кривые зубы. Она не боится выглядеть нелепо или смешно. Она не говорит, что все принимают её дочь за подругу или сестру, потому что это так и есть и не требует подтверждения, не раскрашивает ногти хохломой и гжелью, не лежит по три часа под лампой и иголками, чтобы утром муж думал, что она всегда красавица. Не показывает свою кашу с овсянкой публике, потому что каша это просто еда и она её ест. Не демонстрирует свой пресс, даже если он есть. Не идеализирует своих детей, не кидает каждый день картинки с мужем в обнимку... Она просто живёт. Пусть даже немного и "не". Екатерина Бальзамова Иллюстрация: Rita Cardelli

Младший — Кирилл, тридцать два года, живёт здесь же, в Самаре, всего в сорока минутах от меня, но встречаемся мы раз в два месяца, если повезёт. Все трое взрослые, самостоятельные, у каждого своя семья. Я ими горжусь. Я вырастила их одна. Было тяжело, но я не жалуюсь. Просто так вышло. Только порой думаю: помнят ли они? Помнят ли, как я засыпала за швейной машинкой…

Муж двадцать лет «мотался по командировкам» на севера. Я решила сделать сюрприз — и приехала в Сургут. Дверь открылa женщина. За её спиной стояли трое детей, до боли похожих на моего мужа. Сургутский мороз не просто щипал щеки — он будто впивался в кожу, как голодный зверь. Минус тридцать пять, о которых бодро сообщил таксист, ощущались как холод открытого космоса, где нечем дышать. Анна крепче прижала к груди большую коробку с тортом — словно это был не десерт, а единственный островок тепла посреди ледяной пустыни. В другой руке она сжимала старый чемодан, набитый вовсе не праздничными платьями. Там лежали шерстяные свитера, толстые носки, пояса из собачьей шерсти — всё, что заботливая жена везёт мужу, который «гробит здоровье» на тяжёлой работе. Двадцать лет её Игорь «пропадал в болотах», добывая деньги для семьи. Двадцать лет она встречала его редкие звонки с тревогой и ждала возвращения, считая дни до очередной «вахты». — Приехали, хозяйка. Улица Ленина, дом пять, — сообщил таксист, останавливаясь у высокого кирпичного забора. Анна моргнула — ресницы тут же покрылись инеем. Перед ней возвышался не продуваемый барак и не облезлая пятиэтажка, а добротный двухэтажный коттедж с коваными воротами. За ними виднелся тёплый гараж, аккуратная баня, ухоженный двор. Из трубы поднимался уютный дым, пахло берёзовыми дровами и чем-то сытным. Она растерянно посмотрела на квитанцию, которую хранила как святыню. Год назад Игорь просил прислать дорогое лекарство для спины, якобы сорванной на буровой. Адрес — улица Ленина, 5. Ни корпуса, ни дроби. Всё точно. Такси уехало, оставив её одну на морозе. Ветер хлестнул по лицу колючим снегом, будто предупреждая: не входи. «Может, это общежитие начальства? Может, он тут сторожем подрабатывает?» — попыталась успокоить себя Анна. Она нажала кнопку домофона. Калитка щёлкнула и открылась. Двор встретил её запахом жареного мяса, хвои и дорогого угля. Под навесом стоял блестящий японский снегоход — новый, мощный, явно не из «болотной» жизни. Дверь распахнулась, выпуская тёплый пар. На пороге появилась женщина — крупная, румяная, в дорогой дублёнке и нарядном платье. На каблуках, несмотря на мороз. От неё исходила уверенность человека, который привык владеть ситуацией. — Вам кого? — спросила она, окинув Анну оценивающим взглядом. — Мне… Игоря Смирнова. Он здесь работает? — голос Анны дрогнул. — Может, в вагончике… Женщина громко рассмеялась, так, что звук прокатился по двору. — В каком вагончике? Вы, наверное, ошиблись адресом. Игорь! — крикнула она вглубь дома. — К тебе тут, кажется, гостья. Или проверка какая-то?...

Моя сестра увела жениха-миллиардера прямо на помолвке. Забеременела вовремя. Улыбалась в микрофон. А я стояла с бокалом и чувствовала, как меня продали дважды. Тогда я посмотрела на единственного мужчину в зале, на которого никто не ставил. В черной рубашке. С тату. Без галстука. «Бедный», — шептались гости. Я подошла и поцеловала его первой. Донецк ахнул. А потом побледнел. Потому что этого мужчину звали Лука Марченко. И он пришел не на свадьбу — взыскивать долг, который мой отчим прятал три года. Первый документ в его папке был подписан на мое имя…

Всю первую брачную ночь из бани разносились крики. Люди из деревни не смогли долго терпеть, вскрыли дверь и побледнели. Аполлинария была первой красавицей. Мать мечтала выдать её за богатого, чтобы жить в достатке. Полина даже школу не окончила, но родители уже нашли жениха — старого Илью Никифоровича. Девушка пыталась возражать, просила не губить её жизнь с дряхлым стариком. Отец, суровый Владимир Прокопьевич, обрубил: «Я решаю. Будешь готовить и прислуживать как шёлковая». Илья Никифорович приметил Полину ещё двенадцатилетней и ждал, когда подрастёт. С её жадными родителями договорились быстро. У Полины была единственная любовь — одноклассник Никита. Он предложил бежать, но девушка боялась: она несовершеннолетняя, их найдут. Тогда они придумали план. Полина сделала вид, что смирилась и рада богатству. Родители поверили и обрадовались. Свадьба прошла шумно. По традиции молодожёнов заперли в бане, которую жарко истопили с утра. Прошёл час, другой. Из-за двери доносились девичьи вскрики. Гости забеспокоились. Отец сорвал замок, распахнул тяжёлую дверь — и толпа ахнула.

«Представляешь, вскакивaю по привычке утром с тёплых пoдушек, а мне мoй: «Куда? А потянуться, как леди? А где лёгкoе и непринуждённое пробуждение разума и органов? А где радoсть улыбки? А где утреннее глядение в даль через призму линз-монoклей? А?». Только хочу вчерашнего холодного кофе по-быстрoму хлебнуть, а мне мoй: «Куда? Кoфе с пенкой у рта пьётся медленно и непринуждённо, с оттoпыренным мизинчиком на правой руке...». Тoлько собралась бутерброд глотать, а мой: «Милейшая! А бутерброд кусается передними резцами, маленькими кусочками, неторопливо двигаясь по пищевoду, а не цельным куском во весь рoт». Схватила шапку, да на помятую харизму напяливаю, а мне мой: «Унылость и мятость вашего oбраза никак не касательно! Лицо с глазами, губы на месте, брови вразлёт! И никаких там «ой, опять началось!». В женщине должен быть рэбус! Хороший такой рэбус! Пусть будет на всю волшебную голову, но рэбусу быть!». Только кроссовки надевaть, а мой: «Походка должна быть свободнaя от сапога на шпильке. А в кармане деньги. Деньги - ещё не крылья, но походку меняют». Подхожу к стиральной машинке, а мне мой: «Отойди. Твоё место на Мальдивах!» - А «Твой» - это кто? - Внутренний голос!»...😃

Антонина Васильевна растила внука Кирилла одна после гибели дочери в аварии. Мальчик привык к всеобщей жалости и научился ею пользоваться: бабушка потакала ему во всём, учителя завышали оценки. Кирилл вырос тихим домашним мальчиком, и бабушка надеялась, что он никогда не уйдёт от неё. Но появилась Ирина — наглая и требовательная девушка. Бабушка считала, что она не пара внуку. Кирилл же был влюблён и не слушал советов. Тут вмешался сосед Семён Семёнович, которому нравилась Антонина Васильевна. Кирилл надеялся, что бабушка переедет к соседу, освободив квартиру. Семён уговорил Антонину Васильевну переехать к нему, чтобы дать молодым свободу. Ирина перебралась к Кириллу, но бабушка каждый день приходила с проверками и критиковала всё подряд. Кирилл не защищал девушку, а просто ждал, когда «ситуация разрешится сама». Здоровье Антонины Васильевны ухудшилось: кружилась голова, темнело в глазах. Семён Семёнович настоял на визите к врачу. Результаты обследования повергли женщину в полный шок — такого она никак не ожидала.

— Ты на фронте давно воюешь? — Пятый месяц уже пошёл. — Сам - то родом откуда будешь? — С под Орла. — Ну так ты орёл! Э как сильно тебя задело! Турникеты бы подкрутить, А то, знаешь, такое дело... Можем и не договорить... А семья у тебя большая? Дома ждут, или ты один? — Только старая мать, больная. Я у мамы единственный сын. — А жена? А детишки!? — Нету. — Как же так? — Не сложился быт... — Да, наверно не просто это, Одиноким на свете быть..? Тебя миной или снарядом? Чем накрыло - то, не пойму? — Вроде мина взорвалась рядом, Жалко маму не обниму... Что-то холодно, холодно стало, Умираю похоже я... До чего же обидно малой Оказалась вдруг жизнь моя. — Погоди умирать, служивый!? Эх, проклятая ты судьба! Эй, в окопе? Ребята! Живы?! Эй, тут триста! Сюда!! Сюда!!! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . И поднявшись со дна воронки, Смерть тихонечко вдаль пошла... Жалко стало ей похоронки, Для старушки из - под Орла. ✍️ Сергей Шаров

агрессии. Инна сделала шаг к кухне. Не потому, что испугалась, а потому, что ей нужно было отвлечь его от ванной. Если он пойдёт искать детей — план рухнет. — Я здесь, Паш, — сказала она тихо. (В горле было сухо, как после смены в тридцать шесть часов.) Он сидел за столом, на нём была всё та же форменная футболка, которую он донашивал уже три года. На столе — початая бутылка и её телефон. Он взял его, повертел в руках. — Ты кому-то звонила? Я же видел, ты руку к часам поднесла. Кому ты строчишь вечно? Опять своим диспетчерам? — Я проверяла время, — Инна смотрела на его переносицу, не в глаза. Это старый приём — так не вызываешь прямой агрессии взглядом. — Пора кормить детей. — О детях она вспомнила, — он усмехнулся, и эта усмешка была похожа на оскал. — Дети спят. Или должны спать. А ты сядь. Мы ещё не договорили о том, почему ты задержалась на пятнадцать минут в четверг. Инна села на край табурета. Девять минут. Время тянулось, как густой сироп. Каждый звук в квартире стал объёмным: тиканье настенных часов, гул старого радиатора, тяжёлое дыхание Павла. Она видела, как на его шее бьётся жилка. Он был на пределе. Алкоголь не успокоил его, а только раздул угли. — Паш, четверг был тяжёлый. Крупная авария на трассе, я не могла бросить смену. — Не могла она, — он хлопнул ладонью по столу. Бутылка подпрыгнула. — Ты просто любишь быть важной. Любишь, когда люди от тебя зависят. А дома ты — никто. Понимаешь? Просто баба, которая должна вовремя варить суп и не открывать рот. Инна кивнула. Шестьдесят секунд. Ещё шестьдесят секунд. Она вспомнила, как три года назад принимала вызов от женщины, которая шептала в трубку: «Он за дверью с топором, пожалуйста…». Инна тогда вела её, говорила спокойным, ровным голосом, пока не услышала звук выбиваемой двери. А потом — крик и тишину. Та женщина не выжила. Экипаж опоздал на четыре минуты из-за закрытого переезда. Инна тогда три дня не могла спать. А потом поняла: эмоции убивают диспетчера быстрее, чем пули. Нужно просто следовать протоколу. Сегодня протоколом была она сама. Павел встал. Он был выше Инны на голову и шире в плечах почти вдвое. Когда-то эта мощь казалась ей защитой, теперь она ощущалась как нависшая бетонная плита, которая вот-вот даст трещину. — Что ты молчишь? — он подошёл ближе. — Опять это твоё лицо «я выше всего этого». Ты думаешь, ты самая умная? Потому что у тебя в трубке вся область плачет, а ты ими рулишь? Инна почувствовала на лице его дыхание — смесь спирта и дешёвых сигарет. Она не отстранилась. Она знала: если она сейчас качнётся назад, он ударит снова. — Я просто устала, Паша. Давай завтра поговорим. — Завтра не будет, — он внезапно схватил её за плечо, пальцы впились в кожу через тонкую ткань домашней кофты. — Ты сейчас мне скажешь правду. У тебя там кто-то есть на этой работе? Этот твой Дениска? Он тебе звонит в нерабочее время? Инна посмотрела на свои часы. Семь минут до конца двенадцатиминутного интервала. Денис — это просто голос в гарнитуре. Человек, который знает, сколько секунд нужно реанимации, чтобы доехать до Пятого микрорайона. Он не любовник. Он — часть системы, которая сейчас летит по ночным улицам Коломны с включёнными маяками. Без сирены — она просила «тихий заход», чтобы Павел не успел схватиться за нож или забаррикадироваться с детьми. — Паш, мне больно, — сказала Инна. (Это была констатация факта, а не жалоба. Её тело фиксировало повреждение: синяк на плече будет в дополнение к скуле.) — Больно ей, — он тряхнул её так, что голова мотнулась. — А мне не больно? Жить с женщиной, которая меня за человека не считает? Которая смотрит на меня как на статистическую единицу? Думаешь, я не вижу, как ты на меня глядишь? Как на вызов категории «Б» — бытовой конфликт, средняя степень тяжести?...

Заболела теща, через неделю умерла. Забираем тестя к себе, благо место есть. У тещи был пес, просто черный лохматый урод. Забрали и его, себе на горе. Все грызет, детей прикусывает, на меня огрызается, гадит, гулять его надо выводить вдвоем, как на распорке. Вызывал кинологов, денег давал без счету- чтоб научили, как с ним обходиться, без толку... Говорят, проще усыпить... Тесть решил, собачка умрет, тогда и ему пора. Оставили. Дети ходят летом в джинсах, с длинными рукавами: покусы от меня прячут, жалеют дедушку. К осени совсем кранты пришли, озверел, грызет на себе шкуру, воет. Оказывается, его еще и надо триминговать. Объехали все салоны, нигде таких злобных не берут. Наконец знающие люди указали одного мастера... Привожу. Затаскиваю. Кобель рвется, как бешеный. Выходит молоденькая девчушка крошечных размеров. Так и так, говорю, любые деньги, хоть под наркозом (а сам думаю, чтоб он сдох под этим наркозом, сил уже нет). Берет из рук поводок, велит прийти ровно без десяти десять, и преспокойно уводит его. Прихожу как велено. Смотрю, эта девчушка выстригает шерсть между пальцами у шикарного собакера. Тот стоит на столе, прямо, гордо, не шевелясь, как лейтенант на параде, во рту у него резиновый оранжевый мячик. Я аж загляделся. Только когда он на меня глаз скосил, понял, это и есть мой кобель. А пигалица мне и говорит: - Покажу, как ему надо чистить зубы и укорачивать когти. Тут я не выдержал - какие зубы! Рассказал ей всю историю, как есть. Она подумала и говорит: - Вы должны вникнуть в его положение. Вам-то известно, что его хозяйка умерла, а ему нет. В его понимании вы его из дома украли в отсутствие хозяйки и насильно удерживаете. Тем более, что дедушка тоже расстраивается. И раз он убежать не может, старается сделать все, чтобы вы его из дома выкинули. Поговорите с ним по-мужски, объясните, успокойте. Загрузил кобеля в машину, поехал прямиком в старый тещин дом. Открыл, там пусто, пахнет нежилым. Рассказал ему все, показал. Пес слушал. Не верил, но не огрызался. Повез его на кладбище, показал могилку. Тут подтянулся тещин сосед, своих навещал. Открыли пузырь, помянули, псу предложили, опять разговорились. И вдруг он ПОНЯЛ! Морду свою задрал и завыл, потом лег около памятника и долго лежал, морду под лапы затолкал. Я его не торопил. Когда он сам поднялся, тогда и пошли к машине. Домашние пса не узнали, а узнали, так сразу и не поверили. Рассказал, как меня стригалиха надоумила, и что из этого вышло. Сын дослушать не успел, хватает куртку, ключи от машины, просит стригалихин адрес. - Зачем тебе, спрашиваю. - Папа, я на ней женюсь. - Совсем тронулся, говорю. Ты ее даже не видел. Может, она тебе и не пара. - Папа, если она прониклась положением собаки, то неужели меня не поймет? Короче, через три месяца они и поженились. Сейчас подрастают трое внуков. А пес? Верный, спокойный, послушный, невероятно умный пожилой пес помогает их нянчить. Они ему ещё и зубы чистят по вечерам... Не зря говорят, что собаки верные и очень умные животные. А разговаривать... так со всеми надо разговаривать и объяснять свою точку зрения, тогда и жизнь становится заметно лучше.