Аналитика каналаMaxЖенский клуб • Истории

Муж привёл любовницу и выгнал меня… Но один документ перевернул всё с ног на голову... — Ключи на комод, Полина. И не надо на меня так смотреть, я не нанималась тебя после твоих «женских процедур» выхаживать. У Ромочки новая жизнь, а ты здесь — как сорняк в клумбе. Антонина Степановна стояла посреди прихожей, скрестив руки на груди. От неё пахло лавандовым мылом и чем-то приторно-сладким, что Полина за пять лет брака научилась распознавать как запах надвигающейся грозы. За спиной свекрови, в глубине коридора, маячил Роман. Он не смотрел на жену. Он сосредоточенно изучал носки своих домашних туфель, словно в их ворсе была скрыта вся мудрость мира. Полина прислонилась к дверному косяку. В животе еще тянуло после операции, а в голове шумело, как в пустой ракушке. Выписка из гинекологии в три часа дня — не самое лучшее время для великого переселения народов. Она сжала в кулаке ремешок сумки, в которой лежали только тапочки, халат и пачка обезболивающего. — Роман, ты серьезно? — голос Полины был тихим, почти бесцветным. — Прямо сейчас? — Поля, ну а что тянуть? — Роман наконец поднял глаза, но тут же отвел их в сторону зеркала. — Мы же обсуждали. Нам тесно. Всем тесно. Маме нужен покой, мне… мне нужно двигаться дальше. Юля уже вещи привезла. Нехорошо получается, человек в дверях стоит с чемоданами. — Человек? — Полина едва не рассмеялась. — То есть Юля в дверях — это нехорошо, а я после наркоза на лестнице — это в порядке вещей? Антонина Степановна сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. Её маленькие глазки-бусинки блеснули торжеством. Она ждала этого момента долго. С того самого дня, как Роман привел в их родовое гнездо «эту серую мышь из проектного бюро». Свекровь всегда считала, что Полина — временное недоразумение, ошибка молодости её идеального сына. — Твои узлы я уже собрала, — отрезала Антонина. — Выставила к лифту. Там всё: и тряпки твои, и книжки эти дурацкие. Утятницу только я оставила, это семейная вещь, еще моей матери принадлежала. Нечего её по общагам таскать. Полина посмотрела на кучу черных мешков, сваленных у дверей лифта. Из одного торчал рукав её любимого кашемирового свитера — подарка отца. Мешки были вспороты, словно свекровь проверяла, не прихватила ли «приживалка» лишнюю серебряную ложку. В этот момент из кухни вышла Юля. Она была моложе Полины лет на десять, вся какая-то сахарная, в розовом плюшевом костюме, который в этой квартире с трехметровыми потолками и лепниной выглядел как пластиковый стаканчик на антикварном столе. Юля держала в руках ту самую стеклянную кружку с двойными стенками, которую Полина купила себе на первую премию. — Ой, здрасьте, — пропищала Юля, отпивая чай. — А я вот… обживаюсь. Антонина Степановна сказала, что это место теперь свободно.... Ставьте ❤️ и читайте продолжение…

Он приехал в детский дом не из любви к детям. Он приехал за красивыми кадрами, громким заголовком и привычным ощущением контроля. Такие мужчины, как Артём Воронов, обычно входят в любой двор так, будто мир уже заранее уступил им дорогу. К одиннадцати у ворот уже стояли журналисты. На сером апрельском ветру дрожали микрофоны, щёлкали камеры, директор поправляла шарф и повторяла слова благодарности за огромный взнос на новый учебный корпус. Всё должно было пройти безупречно: рукопожатия, улыбка, несколько фотографий с детьми, чек на миллионы — и обратно в тёплый салон машины. Со стороны это выглядело почти благородно. Но внутри у него давно было пусто. Не потому, что денег мало. Не потому, что успеха не хватило. А потому, что есть вещи, которые человек может отодвигать годами, пока однажды они не встанут прямо перед ним. Когда-то он точно так же стоял у окна в съёмной квартире, слушал, как по стеклу стучит дождь, и смотрел на женщину, которая едва держалась на ногах. Она сказала, что беременна. Не кричала. Не умоляла. Просто сказала правду, от которой у него сразу стало тесно в груди. И он сделал то, что потом называют ошибкой слишком мягким словом: ушёл. Он убедил себя, что так будет лучше. Что у него карьера. Что всё слишком не вовремя. Что потом как-нибудь разберётся. Но «потом» иногда приходит не письмом и не звонком. Оно может выбежать к тебе через двор в стоптанных ботинках и закричать одно-единственное слово. Дети стояли в ряд у старой веранды. Кто-то смущённо теребил рукав, кто-то смотрел на гостей с той взрослой настороженностью, которой не должно быть в детских глазах. Артём уже протянул руку директору для очередного кадра, когда маленькая девочка вдруг сорвалась с места. Никто не успел её остановить. Кудрявая, в тонкой вязаной шапке, с красной варежкой, съехавшей с ладони, она бежала прямо к нему так уверенно, будто ждала именно этого дня. И когда вцепилась ему в ноги, весь двор словно оглох. — Папа! — крикнула она. У журналистки опустился микрофон. Фотограф замер с камерой на груди. Даже воспитательница, которая уже шагнула вперёд, остановилась так резко, будто налетела на стену. А Артём не смог ни наклониться, ни отстраниться. Потому что девочка подняла лицо, и он увидел её глаза. Не чужие. Те самые. Глаза женщины, которую он когда-то оставил одну с самым страшным решением в жизни. Та же мягкость. Та же форма век. И то же молчаливое обвинение, от которого нельзя откупиться ни одним переводом, ни одним фондом. А потом заведующая детдомом побледнела, посмотрела сначала на девочку, потом на него — и тихо произнесла имя, которого он не слышал много лет. Вот с этого места уже не отвернуться. Вы бы смогли остаться спокойными, услышав это имя? Продолжение 👇

Моя собака легла со мной в больничную койку, когда я умирала. Врачи хотели выгнать, я не позволила Рак, химия, больница. Я была одна, муж ушел, детей нет, родителей нет. Лежала в палате, смотрела в потолок и думала: «Зачем я здесь? Кому я нужна?» Джей — мой пёс, дворняга, подобранная на улице, — остался дома один. Я попросила соседку выгуливать. Но через неделю Джей сбежал. Соседка искала, звонила, плакала. А он прибежал в больницу. Как нашел — никто не знает. Пробрался через охрану, забежал в лифт, нашел мой этаж, мою палату. Я лежу, дверь открывается, и он прыгает на койку. Лижет мое лицо, скулит, трясется. Я обнимаю его и плачу. Врачи говорят: «Животным нельзя, выгоните». Я сказала: «Если выгоните — я уйду вместе с ним. Мне всё равно». Джей лежал со мной три недели. Спал у меня под боком, грел, лизал руки. Я не чувствовала боли, когда он был рядом. Я выжила. Врачи говорят — чудо. А я знаю: это Джей. Он не дал мне умереть. Ему было что терять. Сейчас мы с ним вдвоем. Он старый, почти не встает. Но каждое утро я слышу, как он бьет хвостом по кровати. И знаю: я нужна. Кому-то я очень нужна. Оставь любую реакцию 😊 Это лучшая благодарность для нас! 🔥 И не забудьте подписаться! Впереди еще много увлекательных историй!

Вере позвонили из дома престарелых: — Ваша мать Валентина Егоровна умерла, похороны завтра в двенадцать часов... Бросив телефон на стол, Вера уселась на диван, слез не было, она равнодушно приняла это известие. Умерла ее мать, но она никогда ее не называла мамой, мало того, она и видела ее всего два раза в своей жизни. Первый раз, когда умерла бабушка, а второй, когда соседи из деревни сообщили ей, что мать забрали в дом престарелых и сообщили адрес. Вера все-таки приехала в интернат, увидела мать, почти и не общались, посмотрели друг на друга и все. Она оставила свой номер телефона в администрации этого заведения. — Если что-то случится с вашей матерью, — сказала ей замдиректора интерната, — ну прямо скажу, если умрет, то сообщим вам. Вот и сообщили. Вера, конечно, поедет на похороны, хоть и не общались они, но проводить в последний путь надо. Никто прямо в лицо Вере не говорил, что она не общается с матерью. Может и осуждали ее за то, что позволила жить матери в доме престарелых. — С одной стороны они и правы, если осуждают, ведь мать есть мать, хоть какой она не была, — думала Вера, — и родителей не выбирают. Наверное, я должна была за ней ухаживать, хоть она меня и не растила. Но все же никому не закроешь рот, и не надо бы делать поспешных выводов, не зная, почему я так поступила. Вера знала одно, мать ее никогда не любила. И возможно раны, которые Вере нанесли в детстве, были так глубоки, что она не смогла простить и принять свою мать. В молодости Валя была легкомысленной девушкой и доступной. Она не особо копалась в парнях, не отказывалась прогуляться с ними, куда они приглашали. С Витькой, который приехал к ним в деревню в командировку она встречалась две недели, и потом он уехал, даже не сообщив свой адрес. Через некоторое время Валя поняла, что беременна, матери боялась говорить, а когда срок был большим и мать увидела ее живот, который она тщательно прятала, пришлось рожать. — Кто хоть отец твоего ребенка, — допытывалась мать, но та молчала, а мать сделала вывод, что непутевая дочь и сама не знает. Когда Валя родила дочку Веру, через три дня оставила ребенка бабушке с дедом и уехала в город. — Не нужна она мне, — сообщила матери Валя, — хотите сами воспитывайте, а не хотите, сдайте в детдом, – с этими словами и уехала. С тех пор в деревне не появлялась. Бабушка с дедом внучку решили сами воспитывать. Причем настоял дед Егор. — Вырастим, надеюсь не помрем, пока вырастет Верка, — резко сказал дед жене, знал, что та зловредная и с тяжелым характером. Бабка Анна одарила его таким взглядом, но дед Егор привык за столько лет жизни, и не обращал внимания не жену, думал: — Пусть бесится, перебесится, и все встанет на свои места уж я-то ее знаю. Вере жилось не сладко, бабушка постоянно ворчала, со злости могла такого наговорить. Когда Вере было тринадцать лет, бабка опять за что-то ее ругала и выдала: — Надо было тебя лишить жизни сразу же, как только ты родилась. Ты, наверное, будешь такая же, как и твоя беспутная мать. Зачем только я согласилась тебя воспитывать, — Вере стало обидно, она много неприятного слышала от бабушки, но такое впервые, поэтому и расплакалась. Дед Егор не слышал эти слова, но Вера думала, что он бы заступился. И в общем-то дед Егор относился к ней намного лучше, чем бабушка. Вера платила ему тем же, старалась помочь ему, даже ходила вместе с ним пасти деревенское стадо. Правда там был один здоровый бык, и она боялась его, но дед говорил: — Верка, ты просто держись от него подальше. Когда его не злить, он не набросится, — но она все равно боялась его. Училась Вера в деревенской школе нормально, ни плохо и ни хорошо, ходила в середняках. Никогда бабушка с дедом у нее не проверяли уроки и даже не интересовались, сделала ли она их или нет. Им было абсолютно все равно. Ходит в школу и ладно. Новые вещи покупали редко, если только совсем прохудится обувь или станет мала. Платья и кофты бабушка Анна штопала. Если Вера просила купить новое платье, бабушка отвечала: — Походишь еще в этом, не невеста...

«Пап… это не только вчера»: Андрей ещё держал край детской футболки, когда за дверью ванной уже щёлкнул замок. «Пап, только не говори маме, что я тебе сказала… Но я уже вторую ночь сплю сидя. Если ложусь на спину, очень больно». Андрей только что вошёл после четырёх дней в командировке, не успел снять ботинки. Он думал, Соня выбежит к нему, начнёт тараторить про школу, про кошку. Но из детской донёсся не смех. Шёпот. Андрей медленно поставил сумку. Из кухни тянуло гречкой, из ванной слышался шум воды. Лена была там. Именно поэтому Соня решилась заговорить только сейчас. Дверь в детскую была приоткрыта. Показалась Соня. В пижаме с выцветшими звёздочками. Слишком прямая, слишком тихая, слишком осторожная для восьми лет. «Сонечка, иди ко мне», — сказал Андрей. Она не подошла. Только покачала головой: «Только не говори, что я сказала. Мама сказала, что будет ещё хуже». Андрей опустился перед дочерью на корточки. «Где болит?» «Спина. Я ночью не могу лечь. Мама сказала, это случайно. Сказала, если тебе рассказать, ты уйдёшь. А я не хочу, чтобы ты уходил». «Я никуда не уйду». Из ванной всё ещё шумела вода. Андрей протянул руку, но Соня вздрогнула: «Не трогай, пожалуйста. Очень больно». «Расскажи мне». «Я пролила компот. Мама толкнула, я ударилась спиной о ручку шкафа. Мама сказала не плакать громко. Сказала, если папа узнает, будет беда». «Это сегодня было?» «Вчера. Но сегодня тоже больно. Мама сказала: если сильно болит, значит, запомню». «Соня, мне нужно посмотреть спину». Она кивнула. Он осторожно приподнял ткань. На пояснице темнел свежий багровый синяк. Чуть выше — жёлтый, старее. А рядом ещё один, узкий. Соня тихо сказала: «Пап… это не только вчера». В эту секунду в ванной выключилась вода, щёлкнул замок. Голос Лены: «Ты уже приехал?» Ставь ❤️ и читай продолжение!

Вчера ночью сын ударил меня по лицу, а утром я достала праздничную скатерть, поставила на стол лучшие чашки и приготовила завтрак так, будто у нас снова семья... Когда он спустился, сонный и довольный, то усмехнулся: «Ну что, мама, наконец-то поняла?» Но он не сразу заметил, кто уже сидел у моего стола. Наверное, самое страшное в таких историях не сам удар. Самое страшное — сколько раз до этого ты всё себе объясняла. Устал. Сорвался. Нервный период. Не нашёл себя. Не повезло с работой. Девушка бросила. Отец далеко. Просто тяжёлый характер. Матери вообще умеют превращать тревогу в оправдания, лишь бы не произнести вслух простую вещь: дома рядом с тобой уже не ребёнок, а человек, который привык срывать злость на тех, кто не уйдёт. Мой сын давно перестал просить. Он требовал. Деньги, тишину, терпение, право разговаривать со мной так, будто я ему что-то должна за сам факт его боли. Я месяцами жила на цыпочках в собственной квартире, где всё покупала я: чай, лекарства, коммуналку, его сигареты, его «последний раз». А потом однажды сказала короткое «нет». Он ударил меня так буднично, будто это тоже можно пережить и замолчать. Ночью я позвонила бывшему мужу. Тому самому человеку, с которым давно уже не было ни семьи, ни тепла, только общий сын и старая вина на двоих. На рассвете он приехал с папкой бумаг. Я поставила на стол сырники, сметану, горячий чай и впервые за много лет поняла: сегодня я не буду спасать сына от последствий. Когда он спустился на кухню, улыбка держалась у него ровно до того момента, пока отец не открыл папку. Иногда всё решает не крик, а один лист бумаги на белой скатерти. Вы бы смогли в ту минуту не отвести взгляд?

К дяде Лене племянница пришла – бедная сиротка. Пришла и деньги попросила: «Дядя Леня, замуж выхожу, одеться бы. Можешь помочь»? Дядя купил, что надо, все оплатил. На свадьбе вместо отца сидел – племянницу замуж выдал. Текла жизнь тихо, без происшествий. Снова племянница: «Дядя Леня, на первый взнос не хватает. А так свое жилье хочется. Мы постепенно все вернем, нам сейчас надо». Дал, конечно, деньги. Надо же родным помогать. Молодые все оформили, ипотека у них. Въехали в новую квартиру, ремонт сделали. Дядя на новоселье был, сидел на почетном месте. Через год мальчик у ребят родился, Лёней назвали. Потом крестили, и дядя Леня стал крестным отцом – так приятно. Мужчина один живет. Когда-то тоже был женат, страстно избранницу любил и в счастье верил. Прожили вместе три радостных года, на четвертый беда пришла: увлеклась жена начальником, ушла от своего Леонида. И пришли черные деньки, когда жить не хочется. Бывшая жена безжалостной оказалась – раза три за вещами приезжала. Леонид сидел на диване в тяжелой тоске, а она складывала одежду и мелкие вещи в пакеты и болтала: «Ничто не вечно, и ты привыкнешь, Леня, без меня жить. Может, другую найдешь, во всяком случае – искренно тебе желаю». Если бы не приходила, тогда легче. А ей, наверное, радостно было его мучить. Уходя навсегда, сказала: «Забери, Леня, ключи. Мне больше не нужны. Обниматься не будем. Не поминай лихом»! Вот так один остался. Не женился, хотя некоторые женщины бы с радостью за него пошли: без вредных привычек, зарабатывает хорошо, воспитанный мужчина, спокойный, трудолюбивый. А он жил один, и ничего менять не хотел. Племянница пришла: «Деньги, дядя Леня, нужны. Моему машина нужна, потому что на работу далеко ездить. Мы кредит второй оформляем, не хотелось бы много брать. Знаешь, какие проценты? Может, половину стоимости дашь? Мы все тебе вернем, не беспокойся». Потом маленький праздник устроили – машину обмывали. Муж племянницы радовался, как ребенок. А дядя Леня сидел и думал: «Если она решит второго родить, то я расплачусь досрочно за машину». Подумал, но не сказал. Через несколько месяцев заметил у племянницы животик – ребеночка ждет. Значит, прибавление семейства. Пришел к ребятам дядя Леня, сказал торжественно: «Деньги снял, вот они». И положил на стол, муж и жена замерли. Дядя Леня с интонацией Деда Мороза: «Это вам, чтобы кредит за машину досрочно закрыть». Племянница заплакала, дядю обняла. Ее муж крепко руку пожал: «Вы святой человек, самый родной». Очень хорошие слова – радостно слышать. Время пройдет, и дядя Леня поможет старшему сыну своей племянницы с квартирой. Пока силы были. А потом уволится, пенсия потому что. Устал дядя Леня, сколько можно работать? Редко с племянницей встречался, некогда ей. Сама пришла, села на диван. Дядя Леня подумал, что за помощью. А она вдруг встала, достала домашний халат, в ванной переоделась: «Ты, дядя Леня, не возражай. Но я окна у тебя помою и всю квартиру тоже. А ты полежи или погуляй. Я с собой еду принесла, пообедаешь». Дочь у Лени появилась, и внуки тоже. И зять у него хороший. Полноценная семья у дяди Лени. Наверное, заслужил. Добро всегда вернется, если, не жалея, выпустишь его в мир. Вернется добро, обязательно вернется. Георгий Жаркой

70-летний миллионер одновременно сделал трёх женщин беременными, но результаты ДНК раскрыли медицинскую тайну, которая шокировала всех... Рикардо думал, что снова станет отцом после своей поездки по Европе, пока врач не открыл конверт и не сообщил биологическую истину, которую никто в комнате не ожидал. Рикардо Мендоса, 69-летний бизнесмен из Гвадалахары, получил в подарок долгую поездку по Европе от своих друзей из клуба пенсионеров после того, как объявил, что «в этот раз он действительно выходит на пенсию после 40 лет напряжённой работы». С тех пор как его жена умерла восемь лет назад, он не путешествовал один. Рикардо рассматривал эту поездку как возможность насладиться старостью так, как он никогда раньше себе не позволял. Но никто не ожидал, что эта поездка станет началом цепи событий, которые его семья позже вспомнит как чистую… судьбу. Более месяца он путешествовал по таким городам, как Мадрид, Рим и Берлин. Без особого намерения Рикардо стал известен в мексиканской общине за границей благодаря своему жизнерадостному характеру, таланту рассказывать истории и молодому стилю — совсем не соответствующему его возрасту. Он проводил прямые трансляции с Пуэрта-дель-Соль, из маленьких кафе в Трастевере или прямо посреди рождественских ярмарок в Берлине. Его трансляции собирали тысячи зрителей в социальных сетях. Не обходилось без сообщений от молодых женщин, которые называли его «галантным», «заботливым» и «полным энергии». На третьей неделе он начал сближаться с тремя женщинами. Мариана, 27 лет, студентка модного дизайна в Мадриде. Химена, 31 год, сотрудница туристического агентства в Риме. Валерия, 29 лет, независимый экскурсовод в Берлине. Все трое знали, что он старше. Однако элегантность, внимание и щедрость Рикардо — в стиле старой школы мексиканского джентльмена — заставляли их чувствовать себя особенными. Он всегда приносил цветы, оплачивал ужины и с интересом слушал их мечты и трудности жизни вдали от дома. И что самое важное: никто из них не знал о существовании двух других. Два месяца спустя после возвращения в Гвадалахару, когда Рикардо уже адаптировался к спокойной жизни дома в Сапопане, его телефон начал непрерывно вибрировать. Первое сообщение пришло от Марианы: — «У меня есть новости… но я не знаю, с чего начать». Через несколько минут Химена написала: — «Рикардо… я беременна». А к ночи Валерия позвонила по видеосвязи, плача: — «Я сделала тест дважды. Оба показали положительный результат». Рикардо онемел. Почти 70-летний, он никогда не думал, что окажется в ситуации, достойной прайм-тайм мыльной оперы. Его руки дрожали так сильно, что он уронил телефон на пол. После бессонной ночи он решил взять ситуацию под контроль. Он позвонил всем троим, признался, что не был полностью честен, извинился и предложил приехать в Мексику для проведения ДНК-теста. Он пообещал, что если хоть один ребёнок окажется его, он возьмёт на себя полную ответственность. Спустя недели три женщины приехали в Гвадалахару. Просторная гостиная классического стиля в доме Рикардо погрузилась в абсолютную тишину. Снаружи ярко светило мексиканское солнце, но внутри атмосфера была напряжённой, почти невыносимой. Мариана сидела у окна. Химена, скрестив руки, смотрела в пол. Валерия крепко держала сумочку. Перед ними стоял врач из частной клиники в Монтеррее — место, где проводились тесты, — и положил конверт с результатами на стол. Сердце Рикардо казалось готовым выпрыгнуть из груди. Врач открыл файл, поправил очки и медленно произнёс: — «Господин Мендоса… У меня есть две новости. Одна вас удивит. А другая… возможно, ещё больше». Вся комната затаила дыхание...

Молодые офицеры хохотали, когда отправили новую уборщицу в вольер к самому свирепому боевому псу. Они еще не знали, КОГО на самом деле наняли на работу... Для инструкторов элитного кинологического центра спецназначения она была просто пустым местом. Обычная «тетя Лена», 42-летняя переселенка в мешковатом секонд-хендовском пуховике, которая покорно мыла полы и терпела насмешки молодых, самодовольных военных. Они видели в ней лишь забитую жизнью женщину, привыкшую растворяться в толпе и никогда не поднимать глаз. Но всё изменилось одним морозным утром. Ради жестокой шутки сержант отправил Елену убирать седьмой вольер. Там держали Шквала — огромного, списанного из-за контузии пса, который бросался на кого угодно и ждал усыпления. Красная табличка на его клетке кричала о неконтролируемой агрессии. Как только женщина переступила порог, тяжелый металлический засов за её спиной лязгнул. Шквал мгновенно сорвался с места. Шерсть дыбом, желтоватые клыки оскалены, в глазах — чистая смертельная ярость. Офицеры за сеткой затаили дыхание, доставая телефоны в ожидании паники и криков о помощи. Однако Елена не сделала ни шагу назад. Она медленно положила щетку, выпрямила спину и посмотрела на взбесившегося зверя взглядом человека, который годами смотрел в глаза самой смерти. В этом взгляде была такая ледяная, древняя сила, что 40-килограммовый монстр резко затормозил. Вместо того чтобы разорвать жертву, боевой пес вдруг жалобно заскулил и покорно положил свою массивную голову на колени женщине в дешевом пуховике! Потому что он отлично знал, КТО она такая на самом деле...

Я усыновила мальчика из детдома. А через год его младший брат позвонил мне и сказал: «Забери меня тоже» Мы взяли Диму, когда ему было 8 лет. Худой, молчаливый, настороженный. Первое время не разговаривал, прятался под одеяло. Потом оттаял, начал называть меня мамой. Через год он уже смеялся, шалил, ходил в школу. И вот звонок. Мальчишеский голос, дрожащий: «Тётя Лена? Я Саша, Дима говорил. Можно я к вам? Меня никто не берёт. Мне 6 лет. Я хочу к брату». У меня сердце разорвалось. Оказывается, у Димы был младший брат, их разлучили при рождении, он жил в другом детдоме, но знал о брате. И ждал, что кто-то заберет их вместе. Но нас предупредили только об одном. Я позвонила куда надо, поехала, оформила. Забрала Сашу. Дома они обнялись и не отпускали друг друга полдня. Спали в обнимку. Ели с одной тарелки. Теперь это мои два сына. Они очень разные, ссорятся, дерутся. Но когда кто-то из них плачет, второй бежит обнимать. Я смотрю на них и думаю: как хорошо, что они нашли друг друга. И меня.