Александр Райн l Рассказы
— Взгляд у него был гневный, алчный или сосредоточенный? — спросил он, и женщина тут же просияла: — Сосредоточенный, очень сосредоточенный! — А губы чувственные или такие, что никогда не вкушали любви? — продолжал Краскин. Женщина прикрыла глаза и, глубоко вздохнув, шепотом произнесла: — Чувственные, очень чувственные, — и облизала собственные уста, словно перед поцелуем. Под удивленными взглядами Краскин уже вовсю наносил штрихи будущего «фоторобота». — Хорошо, а было ли что-то в его лице, что вас бесило? — внезапно спросил он. — Бесило? — открыла глаза свидетельница. — Да. Например, черные точки на носу или слишком мужланский подбородок. Ну, знаете, такой, который прямо кричит: «Я бабник и сволочь, который приходит, чтобы украсть не только драгоценности, но и сердце». Следователю казалось, что Краскин просто над ними издевается и набивает цену, но он хотел посмотреть, что же будет дальше. — Да! — воскликнула женщина. — Кое-что было. Ресницы… — Так, — кивнул шаржист. — У него были очень красивые ресницы. Я за такие же по четыре тысячи каждый месяц отдаю, а у этого гада они от рождения до того пушистые и длинные, что я его сразу возненавидела. — Отлично! — Краскин вовсю орудовал карандашом по бумаге. — Ну и сердце у него, определенно, черное, — трагично прикрыла рукой лицо женщина. — По складкам на широком лбу это сразу понятно. У моего папы такие же были. Он слишком много думал и надумал развод с мамой… Спустя пять минут странного допроса портрет был почти готов. Краскин попросил дать ему акварель, чтобы изобразить человека в цвете и со всеми анатомическими особенностями… — Нет, давайте лучше холст и масло, — остановил он следователя, а сам принялся добавлять детали: откуда ни возьмись появились родинки, легкая щетина, «гусиные лапки» возле глаз. Все это Краскину подсказывала интуиция. — Он! Точно он! — задыхаясь от волнения, закричала женщина и вскочила с места, когда художник показал ей изображение. В этот момент за ними наблюдала уже половина отделения, включая майора, который с завистью и обидой смотрел на портрет преступника, а потом — с тоской и обидой — на свой собственный. В тот же день ориентировками были усеяны все общественные места и доски объявлений всех отделений. Те, кто хоть раз видел лицо преступника, не могли его забыть — слишком уж много чувств он вызывал при одном лишь взгляде. Особенно складки на широком лбу ранили чувства и давили на больное почти у сотни разных людей. Через три дня домушник сам явился в участок. Кража собственного портрета стала для него идеей фикс. Он смог провернуть это дело, так как был профессионалом, а попался на том, что пришел в парк просить у Краскина подписать работу. Там его и принял майор, который теперь ходил к художнику каждый день и требовал изменить шарж, но каждый раз был недоволен натуральностью, глубиной и принципиальным подходом мастера. С тех пор жизнь Краскина изменилась. Против собственной воли он переквалифицировался из странствующего художника в полноценного сотрудника сто третьего отделения с официальной зарплатой и пакетом ДМС. Работы было вагон: пропавшие люди, преступники. Несмотря на наличие качественных фотографий, полиция все равно привлекала Краскина, который мог изобразить то, что не в силах был поймать самый лучший объектив самой лучшей фотокамеры. Иногда начальство просило и даже требовало от штатного художника сделать портрет или шарж, который можно было бы подарить вышестоящему руководству, но чаще всего эти рисунки оставались невостребованными. Не то чтобы они были плохими или как-то порочили честь. Просто Краскин мог копнуть слишком глубоко, а не каждый был готов столкнуться со своей собственной глубиной, да еще и выставить ее на всеобщее обозрение. Александр Райн