Аналитика каналаMaxГде тебя носит, Клэр?

В детстве я слегка завидовала своей подруге Яне — она жила в частном доме и там на участке можно было иметь личные качели. Подруга Яна в свою очередь слегка завидовала мне — в нашей многоэтажке можно было иметь воду. Дом ее бабушки трещал по швам. Квартиру Яниным родителям обещали, но все никак не давали. В какой-то момент отец семейства, не выдержав одновременного испытания тещей и бытовыми трудностями, перевез семью к маме. Там дом был тоже с сортиром под яблоней, но капельку более новый, и крыша в нем протекла не на постоянной основе, а только в отдельных случаях. И тут как раз подошла их очередь на квартиру. Мы с Яной уже обсуждали ее вселение в цивилизацию, когда некто Лидия из той же расселенческой очереди решила поставить конкурентам подножку. И настучала куда следует, что семья эта в доме повышенной ветхости только числится, а на самом деле проживает в какой-то благополучной шикарности. В один прекрасный день ничего не подозревающая о доносе мама Яны почему-то проснулась с мыслью, что прямо сегодня надо пойти помочь матери. Обычно она ей помогала по выходным, а тут вдруг поняла, что помощь должна прийти строго сегодня, в какой-нибудь, скажем, вторник. В тот же день ничего не подозревающая об этом порыве милиция направила в дом повышенной ветхости конный патруль. Почему конный, никому не известно. Возможно, чтобы сотрудники получше слились с частным сектором и понадежнее всё разузнали. Мама Яны как раз переоделась в халат и фартук, повязала косынку и водрузила во дворе тазик с замоченным бельем на табуретку, когда подъехала кавалерия. Патруль попросил предъявить гражданку Иванову, о которой неравнодушные люди говорят, будто она тут не проживает. — Я это, — удивлено сказала гражданка Иванова, она же мама Яны, и почему-то вынула из тазика розовые панталоны своей достойной матушки. — Вам что-то надо? — Уже ничего, — бодро сказала кавалерия, потому что тут и коню их было понятно, что Иванова — честная женщина и действительно проживает по месту прописки в тяжелых бытовых условиях. А иначе стала бы она в будний день стирать там панталоны. Стукачка Лидия была посрамлена, семья обрела квартиру с водоснабжением, а Янина мама до сих пор уверена, что то был редкий случай, когда провидение действовало посредством розовых панталон.

Намедни одна неосторожная женщина написала в русскоязычной итальянской группе, что ищет прислугу. Требовалась помощница по гардеробу, пять через два, официальный контракт, отпуск и 2500 евро в месяц на руки. За эти деньги можно было ничего не делать, кроме списка из тридцати пунктов. Первым был «знать и понимать знаки и символы на одежде», тут я полностью подходила, потому что очень хорошо знаю и понимаю символы на одежде — такие, как Chanel, Armani и Alexander McQueen. К сожалению, выяснилось, что символы нужно знать немножко другие — «стирка запрещена», например, или «не отбеливать с хлором». А еще надо шить, отпаривать и заниматься «пятновыводкой». Тут я совсем перестала подходить, потому что мой пятновыводок никогда не скудеет и весь потом бегом бежит на ближайшую помойку. Ну и совсем провальный параметр — от трех лет работы в семьях и оттуда иметь рекомендации. Я в семье уже намного дольше, но в основном в ней отдыхаю. Работать в семье совсем не люблю. В основном я в ней ем, но, конечно, никто мне за это не платит (пометила: обсудить с мужем). И уж, разумеется, семья никогда не даст мне рекомендаций, потому что не готова расстаться с таким великолепным экземпляром беспечного едока. **** Похожим размышлениями предались и остальные участники группы. И когда каждый понял, что не подходит, в группе назрела революционная ситуация.  «Сама не может свою сумочку помыть, барыня!» «Да может ли она сама трусы-то надеть?» «Часто ли будут пороть на конюшне?» «Можно ли вообще читать знаки на одежде за такие копейки?» «Да лучше сиделкой!» «Да лучше уж сдохнуть!» «Верьте в себя! — вдруг написала одна дама, которая не поняла тренда. — Я однажды получала две с половиной тысячи евро, и вы тоже сможете!» Эту женщину быстро прогнали из комментариев серпами и молотами. «А одна такая помощница, — написали в группе, — работала у русских в Вероне, и вот однажды темной-темной ночью она неправильно постирала хозяйский свитер и из ее зарплаты вычли две тысячи евро». Не две, а три, — поправили знающие люди. И не в Вероне, а в Риме. И не вычли, а прямо убили в гардеробной. И тут все подумали: как хорошо, что мы категорически, совсем, ни капельки на эту вакансию не подходим. Подавитесь вы своим контрактом и отпуском. А один человек прямо так и написал: «Буржуи проклятые».

Вчера я шла с высокой альпийской горы одна пешком. Почему так вышло — это другая история, тоже смешная, но эта мне сейчас нравится больше. В общем, шла. Сарафан красиво развевается. Пахнет травами и швейцарским благополучием. Кругом ни души. Так постепенно я приблизилась к гольф-клубу, в котором, на первый взгляд, не водилось ни одного гольфиста. Зато вдоль дороги водились очень хорошие малиновые кусты. Я немедленно в тот куст залезла и стала в нем хищно питаться. В этот момент прямо у меня за спиной резко остановился карт — это такая гольфическая машинка для людей, которые не ходят пешком даже между лунками. В машинке сидят мужик и тётенька. Оба в белом. И молча на меня смотрят. Ну, может, передача у них заела, я не знаю. Или они думают: ну как же мы сейчас полезем в эту малину в белых штанах, надо было надеть что-то немаркое. И я через плечо тоже молча на них смотрю. Вообще я уже впитала в себя всю европейскую доброжелательность, мерси и бонжуры, но когда речь идёт о хорошем кусте малины, я становлюсь неприветливой. Потому что, поймите меня правильно, я его первая заняла. Белые люди немножко смотрят, как незнакомая женщина кормится с куста, и карт медленно уезжает. Ну уехали и уехали. Я доела всю малину в периметре и пошла дальше. А за поворотом меня уже ждёт тот белоштанный мужик, теперь без тётеньки, и, оказывавшись англичанином, с глубоким чувством говорит: — Мадам! Мы имели такое невероятное впечатление. Вы сделали наш день. Такая потрясающая картина! Мы расскажем всем в Лондоне. Вы с таким аппетитом ели дикие придорожные ягоды сидели в кусте и жрали немытую малину, как дикая медведица. Бьютифул. Ваш образ навсегда в моем сердце. Откуда вы, моя жовиальная царица? И тут я могла, конечно, сказать, что я Мария с Пелопоннеса или Кармен из Андалусии. Но я, вас, товарищи, не подвела. И сказала, что я из России — страны, где каждый малиновый куст занят красивой женщиной, либо медведем, либо под ним сидит babushkа. — Эмэйзинг! — обрадовался англичанин, потому что теперь его пазл наконец сложился. А я ушла прочь, загадочно улыбаясь и прислушиваясь к струнам внутренней балалайки.

Однажды моя сестра работала пионервожатой в Анапе. Анапа была ужасно блатное место, родители весь год дрались за путевку, которая в итоге доставалась сильнейшим. Но еще тем летом в Анапу приехали дети из-за Полярного круга. Официально считалось, что они из Дудинки, но Дудинка просто была официальным краем географии. А детей привезли из каких-то сильно удаленных снегов и чумов, они только до Дудинки добирались пару недель на оленях, паромах и поездах, а потом еще до Анапы. Так что в лагерь их оформляли сразу на три смены, чтобы зря не гонять оленей. И вот привезли этих детей человек тридцать. Все в национальной одежде и по-русски ни слова. Впервую же неделю съели все розы на газоне и дикие груши, от которых у блатных детей сразу появлялись симптомы для медпункта, а дети из Дудинки даже не морщились. Они просто лопали все, в чем подозревали витамины. Арбузы ели с корками, очень удивлялись туалетной бумаге и почти все в своем заполярном отряде оказались лунатиками — вожатые только и делали ночью, что ловили их и отправляли обратно в койки. А старшего вожатого их отряда звали Дима. Дима к таким внезапным испытаниям был не готов и проклял тот день, когда его пристроили по большому блату работать в этот анапский лагерь. Он чуть с ума не сошел сторожить одновременно полярных детей, газоны, арбузы, туалетную бумагу, дикие груши и пытаться как-то наладить с дудинскими конструктивный диалог при жестком языковом барьере. В это лето он поседел, искупался всего три раза и не успел завести ни одного романа. Но три смены не прошли даром. И на прощание Дима получил от отряда футболку с надписью: «Дима, ты самый о_уенный вожатый». На чистом русском языке. И не было этим летом в лагере слов важнее.

Однажды меня отправили в спортивный лагерь. Он представлялся мне таким же прекрасным, как и школа — ничего удивительного, ведь ни там, ни там я еще не была. Да и вообще шестилетние дети ужасно наивные. «Какая отличная возможность для круглосуточного веселья», — думали мы. «Наконец-то мы сможем контролировать их прожорливость», — в то же время думали про нас тренеры. Мы были гимнастическим олимпийским резервом, а значит, есть нам полагалось только иногда и только невкусное. Некоторым, включая меня, есть не следовало совсем — я проходила по ведомости как упитанная гимнастка, потому что, прячась за шваброй, немного из-за нее торчала. Передачки в лагерь карались отчислением. Поэтому максимум, на что отваживались навещающие нас родители, это отвести ребеночка подальше в лес и там, в кустах, под пение птиц, тревожно озираясь, скормить ему бублик. Уже через пару недель во сне мы видели в основном еду, а утром подробно обсуждали, у кого оно было вкуснее. Муштровали нас знатно и почти без перерывов, так что из всего лагеря нам запомнились только два события. Первое — как мы тянули вертикальные шпагаты у хлипкого деревянного забора и вместе с этим забором дружно упали в соседний лагерь. И второе — как однажды к нам приехала моя бабушка. А бабушка была борец и активист. Она привыкла находить недоработки, восстанавливать справедливость и причинять добро решительно и без права на обжалование. Увидев двадцать голодных дошкольниц, бабушка пошла на тренеров, как бык на тореадора. Силуэтом она была натуральная Фрекен Бок, да и характером, пожалуй, тоже. «Диета!» — лепетали тренеры, справедливо опасаясь бабушки. «Спортивные достижения!» — добавляли они в свое оправдание. На следующий день бабушка вернулась с дедушкой и обширным багажом. На глазах у изумленной публики они достали двадцать пол-литровых банок с жареной картошкой, двадцать вилок, двадцать салфеток и раздали олимпийскому резерву по банке в руки. «Ешьте и ничего не бойтесь!» — грозно сказала бабушка, скрестив руки на могучей груди и испепеляя тренеров взглядом. Никаких санкций за это нам действительно не было — бабушка была человеком большой силы воздействия. Вообще-то готовила она не очень. Но ту картошку весь наш олимпийский резерв ещё долго помнил не только как как лучшее блюдо советской кухни, но и как акт справедливого возмездия.

Есть у меня одна суперспособность — ко мне абсолютно равнодушна таможня. Истории о пересчете наличных в поясных сумках, корсажах и других неожиданных местах отъезжающего населения я слышала, но лично не участвовала. Видимо, выгляжу как честный человек. Хотя, возможно, хвастаться тут нечем и я выгляжу как нищеброд, но в любом случае грех жаловаться. Компенсируя это неслыханное удобство, ко мне очень неравнодушна служба безопасности. Ни один мой чемодан в аэропорту еще не прошел рамку без дополнительного внимания. Ни один карман на моих штанах не остался не вывернутым. Если сложить оба наблюдения, получается, что я выгляжу как финансово безупречный террорист или идейный драгдиллер. И вот в городе Стамбуле чемодан снова удостоился — очень строгий турецкий офицер, заподозрив в нем недоброе, приступил к распаковке. Тут нужна предыстория. Перед командировкой мой ортодонт (тот самый, да) дал мне с собой в поездку два запасных зуба. — Клэр уважаемая, — сказал он. — Я вас уже немного знаю и уверен, что с вами может случиться все что угодно. Поэтому примите в дар две эти временные коронки. Вдруг, я не знаю, вы съедите предыдущие. А я не такой человек, чтобы отказываться от двух бесплатных зубов. В конце концов, мало ли для чего они могут пригодиться. Не угадаешь. И вот офицер находит в чемодане маленький кармашек, а в маленьком кармашке — маленький пакетик. «Ага!» — наверняка думает офицер, радуясь, что интуиция его не подвела. И вместо «ага» видит в пакетике два новых нарядных зуба. — Запасные, — максимально равнодушно говорю я. — На выход, для торжественных случаев. Очень быстро все моё распакованное было упаковано обратно. Офицер, видимо, хотел снизить свои шансы на встречу в этом чемодане с резервным глазом или праздничной ногой.

Однажды в моем детстве кто-то подарил нашей семье шоколадного зайца. Съесть его сразу было невозможно — он был слишком прекрасен и исключительно редок. Поэтому зайцем мы любовались. Он стоял в шкафу за стеклянной дверцей. Предполагалось, что однажды его земной путь закончится, но сроки не назвались даже приблизительные. При этом мы заранее решили поделить его неубитую шкуру, а части тела закрепить за членами консорциума. Однажды, когда будет принято решение, мы просто кивнем друг другу и каждый спокойно отломит себе зарезервированную область зайца и в упоении сожрет, давясь избытком ног или ушей. Как младший зайцеед я делала выбор первой и решительно застолбила как раз уши, хотя мне намекали, что у головы более выгодная шоколадная кубатура. Мол, не ведись, глупая девочка, на ушную продолговатость. Но уши эти я уже не раз плотоядно обнюхивала и любовно оглаживала. Да к тому же не в ушах ли самая суть зайца, ведь без них он скорее кот. Итак, я выбрала уши, голова досталась маме, сестра выбрала ноги, а за папой закрепили бренное тело зайца. Мы стали любоваться зайцем не просто так, а прицельно любить в нем свою будущую порцию. Заячья смерь пришла, откуда не ждали. «Хватит», — сказала мама каким-то обычным вечером. Нет больше сил смотреть на эту шоколадную тварь. Внутренние резервы, ответственные за предвкушение, исчерпаны. Съедим его, да и дело с концом. В следующем акте бо́льшую часть семьи зайцеубийц ждало горькое разочарование — заяц оказался вероломно полым. И только его уши были исключительно, великолепно и из ряда вон шоколадными. С тех пор в семье я известна как «девочка, которая выбрала уши».

Вы спрашиваете, почему я хожу с горы пешком. Все очень просто. Марьям с Андрюшей после съемки уехали, у меня же была ещё одна встреча. Я ее закончила и планировала спуститься на горном поезде — он почти такой же, как обычный, но кроме пары обычных рельсов у него есть ещё третий, с зубцами. На него поезд пристегивается, как на молнию, чтобы не прибывать вниз, опережая самые смелые ожидания пассажиров. И вот в приложении я вижу, что последний поезд как будто бы ушел в полседьмого. Но не такой я человек, чтобы верить в плохое. Поэтому я ещё немного поскроллила расписание и нашла там поезд на полвосьмого. Вот на что способны оптимизм и простое человеческое упорство. Купила в этом приложении билет и стала ждать. Немного удивляло, что никто вместе со мной поезд не ждёт. Но я уже заметила, что в этой Швейцарии не очень много швейцарцев. Возможно, подумала я, у страны недостаточно граждан, чтобы заполнить ими весь имеющийся транспорт. В 19.30 поезд не пришел. Я уже начала писать издевательские эсэмэски об этой хваленой швейцарской точности, но на всякий случай внимательно посмотрела в билет. Билет был на понедельник. Между тем все еще продолжалась суббота. Чтобы не сидеть до утра на горе и не вызывать вертолет (а машины туда не пускают), я пошла вниз пешком. Там было всего-то километров пять, но я, конечно, не туда повернула и прошла все восемь. По пути встретила малину, англичанина, дальше вы знаете. Ну и, конечно, я потребовала у швейцарских железных дорог возврат своих 20 франков — шутка ли брать две тыщи с носа за две жалкие остановочки? В перечне причин была подходящая опция «билет куплен по ошибке», но ее я не выбрала, потому что там говорилось: Мы точно вернем вам 10 франков, но, может, и больше, мы пока не знаем. Поэтому изо всех вариантов я выбрала самый подходящий. Он назывался «плохая работа железной дороги, поезд не пришел». В комментарии я написала, что купила билет на понедельник и в субботу поезд не пришел. Мне пришлось спускаться пешком, а что это, как не плохая работа швейцарских железных дорог? «Мы вам либо вернем деньги, либо что-нибудь напишем», — ответили железные дороги. И знаете что? Пока нет ни того, ни другого. Вариант тут может быть только один: они сейчас очень сильно думают.

Вчера поздно вечером мы прилетели в Швейцарию. Приехали в тот самый дом и сразу не нашли там очень много важных вещей. Например, стульев для стола на террасе, одной подушки и электрического чайника. Все это здорово походило на неуважение с нотками пофигизма. Поэтому утром, даже не вставая с кровати, я написала в агентство умеренно возмущенное письмо, в котором просила как можно скорее доставить в дом стулья, подушки и чайник. «Хорошего вам дня», — закончила я письмо как умеренно возмущенный, но все еще вежливый человек. Письмо почему-то долго не отправлялось, а потом отправилось сразу три раза. «Ну и пожалуйста», — подумала я, в конце концов три письма без лишних слов усиливали эффект моего умеренного возмущения. Выйдя на террасу, я обнаружила аккуратно сложенные под столом стулья. «P.S: стулья нашлись», — написала я в агентство, снова пожелала им хорошего дня, отправила письмо и открыла шкаф, из которого на меня скромно смотрел электрический чайник. «P.P.S.: чайник тоже нашелся», — написала я в агентство, опять пожелала им хорошего дня, отправила письмо и обнаружила, что у кровати есть ящики. Из ящиков на меня в неограниченных количествах косились подушки, а также превентивно торчали несколько одеял. «P.P.P.S.: Просто хорошего дня», — написала я в агентство. Что-то мне подсказывает, что день у них удался прямо с утра.

Посмотрела интервью Павла Лобкова, которого нежно люблю за «Растительную жизнь». Интервью неудачное, тратить на него время не надо. Но Павел сказал одну интересную вещь, когда его как специалиста по озеленению и прочим ландшафтным дизайнам спросили, как же нам обустроить кладбища — интервьюера этот вопрос страшно волновал. Выяснилось, что к кладбищам Павел совершенно равнодушен и хочет покоиться там без клумбы, лавочки и хлебушка на рюмочке. Но потом он вдруг оживился и сказал, что есть один хороший способ упокоиться без отрыва от озеленения. Два в одном! Способ, говорит Павел, придумали скандинавы, которые в душе все ещё язычники. Они теперь — по желанию родственников, конечно — сжигают бренное тело, а пепел превращают в некий субстрат, из которого вырастает дерево. И вот ты умер — и не просто лежишь отдыхаешь, а превратился в тополь или яблоню. А родственники приходят в этот лес, гуляют и говорят: «Елена Петровна всегда была широкой души человеком, и вот смотрите, какая она теперь раскидистая липа. А Сергей Петрович, что греха таить, и при жизни был кривоват». Что-то ведь в этом есть, да?