Аналитика каналаMaxГде тебя носит, Клэр?

Муж уехал в командировку, а у меня творческий подъём. Решила приготовить куриные части в электрогриле. Между грилем и мной обычно стоит как раз муж. Старается не подпустить — гриля ему, понимаешь, жалко. А тут нет преград и можно творить, самовыражаясь в курице. Гриль оказался очень вежливый. Говорит: посмотрите, что перед вами — рыба, мясо, птица или овощи? Узнали — нажмите кнопку, не узнали — присмотритесь. Техника для полных идиотов, думаю я. Даже странно, что кто-то мог мешать нашему единению. И тут мне приходит в голову безупречно инженерная мысль: чтобы потом гриль не мыть, надо готовить внутри него в пергаменте. Эврика же. Укутала этим пергаментом курицу, снизу подоткнула, чтобы ей было уютнее, кнопку нажала и ушла заниматься делами. Люди потом будут мыть свои грили, и только я лёгким движением руки выброшу бумажку. Что ты на это скажешь, человек, не готовый поверить в мои способности? Через некоторое время гриль зовёт — мол, кушать подано, находчивая женщина, но тут у нас, кстати, кое-что произошло. Приди и удивись. А произошло там очень страшное. Я, оказывается, перекрыла правильный путь куриному жиру, а принципы, ишь ты, не позволяют ему оставаться внутри. Поэтому он вырвался на свободу, как Джек Николсон в «Сиянии»: вот он я, дорогая. В любом месте кухни теперь можно эффектно поскользнуться. А если позвать гостей, они смогут потом разъехаться по домам, не вставая из-за стола. Кто бы вообще мог подумать, что куры так жирны в бёдрах. Инженерный замысел, кстати, в какой-то степени удался — гриль мыть почти не пришлось. Только кухню, часа два, поливая её фейри прямо из бутылки, по всему периметру. До сих пор она как-то подозрительно поблёскивает — скорее всего, чистотой, но возможны варианты. Коротенько написала мужу, пожаловалась на жирные избытки и конструктивные недостатки. Муж сказал, что в следующий раз увезёт с собой провод.

Вчера застряла с велосипедом в подземном переходе. Вот до чего меня доводит вся эта модная тяга к экологичному транспорту. Велосипед у меня общественный, поэтому очень тяжёлый. Коварные авторы идеи проката наверняка хотели уесть вороватых граждан. Мол, лёгкий велосипед — лёгкая добыча. А попробуй-ка украсть тяжёлый, ага, выкусил? Идея наверняка бриллиантовая, я это поняла, ещё только спускаясь в переход в районе Арбатской. В Москве вообще есть два вида спусков под землю — гуманные покатые и бесчеловечно вертикальные. Тут всё сошлось, и этот оказался как раз бесчеловечно вертикальным. Но мы с велосипедом это поняли поздновато. Мы уже неслись по пандусу вниз, как упущенный грузчиками рояль, и очень быстро прибыли, почти ни обо что меня не ударив. А дальше надо же как-то подняться на другую сторону улицы. С двадцатью килограммами велосипеда. Я, конечно, в отсутствие свидетелей напряглась всей физподготовкой, бодро взбежала с велосипедом ступенек на шесть, после чего обратным ходом прибыла на стартовые позиции. Физика вообще неумолима. Стоим с велосипедом, грустим. О стоимости прокатных минут уже не думаем. Думаем, существуют ли сервисы подъёма женщин из переходов. И тут приятный молодой человек спрашивает, не помочь ли мне. И вместо того чтобы в соответствии с обстоятельствами прокряхтеть: «Помоги, касатик», я говорю: «Нет, спасибо, я тут просто жду». Женская гордость лезет из меня даже в очень неподходящих обстоятельствах. Постояла минут десять. Думаю, ладно, делать нечего, сама пойду просить помощи. Выбрала человека покрепче, взяла дыхание и опять вместо того, чтобы взмолиться: «Милок, подсоби» или величественно воззвать: «Милостивый государь, окажете любезность выпускнице женских курсов» — вдруг чеканным голосом говорю: — Вы не подскажете, это выход на Воздвиженку? — Да вроде, — рассеянно говорит крепкий мужчина и уходит в светлую даль. Я бы, может, всё ещё стояла в этом переходе с видом на Воздвиженку и писала вам из него, но откуда-то возник хлипкий курьер с большим самокатом и здоровенным жёлтым коробом. То есть человек, которому объективно было что нести. Ничего не стал спрашивать, а просто медицински констатировал: «Велосипед тяжело. Один девушк не справится» Взял свободной рукой мой велосипед и понёс наверх, как Ленин брёвнышко. Так выяснилось, что настоящий рыцарь спасает женщину, не задавая лишних вопросов, чтобы не вынуждать ее признавать очевидное. А в эти ваши переходы меня теперь калачом не заманишь.

Мой знакомый рассказал про своего греческого дядю Сократа. В самом конце 80-х дядя Сократ репатриировался в Грецию из жаркой союзной республики. И началась у него там новая интересная жизнь без многих удобных вещей. Таких, например, как деньги.  Никто не хотел давать репатриантам постоянную работу. Но поскольку дядя Сократ был рукаст и трудолюбив, его стали приглашать на стройки к местным грекам. Из заработанного он немножко тратил на еду, а остальное откладывал. Потому что в краю советском у дяди осталась семья, и этой семье требовался дом. В смысле жилья дядя был очень категоричен. Сам он готов был скитаться по съемным квартирам, но с семьей — никогда.  В жарких советских республиках такое было не принято. На покупку земли дяде пришлось бы копить лет триста, но имелась лазейка в законе. Нельзя было строить на самозахваченном участке, но узаконить уже возведенный дом было можно.  Поэтому возникла непростая задача — чтобы никто не видел процесс строительства. Чтобы дом появился уже сразу целый. Так дядя Сократ стал строиться по ночам. Вечером он ел на берегу свой бутерброд и ждал, когда совсем стемнеет. А потом действовал. И вот однажды, когда дядя в очередной раз ел бутерброд, грустил о семье и ждал темноты, к нему неспешно подошел полицейский.  — Мне кажется, тут кто-то строит дом, — сказал он. — Не знаете ли вы, кто? — Нет, — сказал дядя Сократ, — не знаю. Да и непохоже, чтобы это был дом. Никогда не видел таких домов, руина какая-то. — Может, и руина, — задумчиво сказал полицейский и ушел. Через пару месяцев он вернулся. Дядя Сократ сидел на том же камне и ел как будто тот же бутерброд. — Это совершенно точно дом, — сказал полицейский. — Я бы не ручался, — ответил дядя Сократ. — Не вы ли его строите? — спросил полицейский. — Нет, не я, — сказал дядя Сократ. — Я ем бутерброд.  Через некоторое время полицейский снова пришел. На него невинно смотрели почти достроенный дом и часто моргающий дядя Сократ. — Хотите бутерброд? — дядя решил зайти с козырей. — Не поможет, — сказал полицейский. — Плохо, — загрустил дядя Сократ. И рассказал ему всю правду о том, как тяжело приехать в новую страну к новым людям, пусть ты им и родственник по линии Зевса. Какие вкусные пирожки печет его жена. Как сын выиграл городскую олимпиаду по математике. Какие глаза у его младшей дочери. Что он не видел свою семью почти год. И как мечтал их всех привезти в этот дом с балконом на море, пока ночами клал кирпичи. — Это очень грустная история, — согласился  полицейский, — но я все равно буду вынужден на вас заявить. Дом снесут, к сожалению.  — Ладно, — кивнул дядя Сократ. И пошел обходить свой почти случившийся дом, представляя, как всё могло бы в нём быть, и со всем этим прощаясь. Вечером полицейский приехал с тремя бутылками вина и сказал: — Я не смог. И они до утра пили, пели и плакали. В этом доме дядя Сократ живет до сих пор. Его жена по-прежнему печет пирожки, а у внучек глаза такие же, как у младшей дочери. Полицейский к ним заглядывает не реже раза в месяц. При нем всегда три бутылки вина.

Одна русская женщина вышла замуж за итальянца и собиралась спокойно поживать с ним в деревне, одной рукой наживая борщ, другой же рукой запекая лазанью. Это была очень готовящая женщина. В один прекрасный день, когда муж был на работе, к ней явилась полиция. Докажите, сказала полиция, что брак ваш брак не фиктивный, и женщина налила им кофе, достала тирамису, показала свадебные альбомы и вроде бы тем самым все доказала. Ещё через неделю полиция пришла снова. «Все-таки сомневаемся», — сказала полиция, и женщина снова налила им кофе и поставила на стол брускетту с прошутто. «Пожалуй, ваш брак скорее не фиктивный», — согласилась полиция и ушла в хорошем настроении. Но через неделю явилась снова. «Есть детали, требующие обстоятельной проверки», — сказала полиция и сразу села за стол, получив по тарелке минестроне и закусив его фокаччей. «В целом картина складывается», — сказала полиция и ушла, сыто вздыхая. Но через неделю опять вернулась и в ходе следственных действий съела половину «Наполеона». «Да что же это делается, тетеньки и синьоры?» — на нервной почве прокричала женщина в мое любимое русско-итальянское сообщество в одной там соцсети. Ей написали 600 комментариев. Триста человек сказали: А вы уверены, что это была полиция? Да, ответила женщина, мы звонили в участок и подтвердили их полицейскую подлинность. А еще триста сказали: Просто перестаньте их кормить. Через неделю, когда полиция пришла снова, женщина ничего не готовила и сказала, что они с мужем на строгой диете. Даже кофе не пьете? — жалобно спросила полиция. Даже кофе, — сказала женщина, — вот такие мы волевые и дружные супруги. Что ж, сказала полиция, ваш брак подтверждён. И больше, кстати, не возвращалась.

Однажды меня отправили в спортивный лагерь. Он представлялся мне таким же прекрасным, как и школа — ничего удивительного, ведь ни там, ни там я еще не была. Да и вообще шестилетние дети ужасно наивные. «Какая отличная возможность для круглосуточного веселья», — думали мы. «Наконец-то мы сможем контролировать их прожорливость», — в то же время думали про нас тренеры. Мы были гимнастическим олимпийским резервом, а значит, есть нам полагалось только иногда и только невкусное. Некоторым, включая меня, есть не следовало совсем — я проходила по ведомости как упитанная гимнастка, потому что, прячась за шваброй, немного из-за нее торчала. Передачки в лагерь карались отчислением. Поэтому максимум, на что отваживались навещающие нас родители, это отвести ребеночка подальше в лес и там, в кустах, под пение птиц, тревожно озираясь, скормить ему бублик. Уже через пару недель во сне мы видели в основном еду, а утром подробно обсуждали, у кого оно было вкуснее. Муштровали нас знатно и почти без перерывов, так что из всего лагеря нам запомнились только два события. Первое — как мы тянули вертикальные шпагаты у хлипкого деревянного забора и вместе с этим забором дружно упали в соседний лагерь. И второе — как однажды к нам приехала моя бабушка. А бабушка была борец и активист. Она привыкла находить недоработки, восстанавливать справедливость и причинять добро решительно и без права на обжалование. Увидев двадцать голодных дошкольниц, бабушка пошла на тренеров, как бык на тореадора. Силуэтом она была натуральная Фрекен Бок, да и характером, пожалуй, тоже. «Диета!» — лепетали тренеры, справедливо опасаясь бабушки. «Спортивные достижения!» — добавляли они в свое оправдание. На следующий день бабушка вернулась с дедушкой и обширным багажом. На глазах у изумленной публики они достали двадцать пол-литровых банок с жареной картошкой, двадцать вилок, двадцать салфеток и раздали олимпийскому резерву по банке в руки. «Ешьте и ничего не бойтесь!» — грозно сказала бабушка, скрестив руки на могучей груди и испепеляя тренеров взглядом. Никаких санкций за это нам действительно не было — бабушка была человеком большой силы воздействия. Вообще-то готовила она не очень. Но ту картошку весь наш олимпийский резерв ещё долго помнил не только как как лучшее блюдо советской кухни, но и как акт справедливого возмездия.

Есть у меня одна суперспособность — ко мне абсолютно равнодушна таможня. Истории о пересчете наличных в поясных сумках, корсажах и других неожиданных местах отъезжающего населения я слышала, но лично не участвовала. Видимо, выгляжу как честный человек. Хотя, возможно, хвастаться тут нечем и я выгляжу как нищеброд, но в любом случае грех жаловаться. Компенсируя это неслыханное удобство, ко мне очень неравнодушна служба безопасности. Ни один мой чемодан в аэропорту еще не прошел рамку без дополнительного внимания. Ни один карман на моих штанах не остался не вывернутым. Если сложить оба наблюдения, получается, что я выгляжу как финансово безупречный террорист или идейный драгдиллер. И вот в городе Стамбуле чемодан снова удостоился — очень строгий турецкий офицер, заподозрив в нем недоброе, приступил к распаковке. Тут нужна предыстория. Перед командировкой мой ортодонт (тот самый, да) дал мне с собой в поездку два запасных зуба. — Клэр уважаемая, — сказал он. — Я вас уже немного знаю и уверен, что с вами может случиться все что угодно. Поэтому примите в дар две эти временные коронки. Вдруг, я не знаю, вы съедите предыдущие. А я не такой человек, чтобы отказываться от двух бесплатных зубов. В конце концов, мало ли для чего они могут пригодиться. Не угадаешь. И вот офицер находит в чемодане маленький кармашек, а в маленьком кармашке — маленький пакетик. «Ага!» — наверняка думает офицер, радуясь, что интуиция его не подвела. И вместо «ага» видит в пакетике два новых нарядных зуба. — Запасные, — максимально равнодушно говорю я. — На выход, для торжественных случаев. Очень быстро все моё распакованное было упаковано обратно. Офицер, видимо, хотел снизить свои шансы на встречу в этом чемодане с резервным глазом или праздничной ногой.

Вернулась на родину и сразу стала готовиться ко дню рождения сына. Купила ему умные весы и глупую Алису, редкую книжку и модный браслет. Что-то ещё докупил муж, и мы сложили всё это, предвкушая, как обрадуем получателя даров. А потом наступил день рождения. Утром я сказала мужу, что возьму большую сумку и заберу все подарки, потому что буду на машине, а он — пешком. Вечером встретимся у дома именинника. Мужу оставалось только купить для весов три батарейки и привезти их на место в назначенный час. Ответственное, но не слишком сложное задание — более серьёзные мужьям давать опасно, такие уж они ненадёжные люди. «Главное, не забудь батарейки», — строго напомнила я на прощание, взяла большую сумку и ушла на работу. Вечером мы встретились у дома именинника. Мы не опоздали, муж был с батарейками, а я — с большой сумкой. Мы кивнули друг другу, потому что сработали как команда. За одним небольшим исключением. Утром я ничего не положила в сумку. Сумка была неприятно пуста. В тот вечер именинник имел уникальный шанс получить в подарок от родителей три батарейки. Но мой муж — человек предусмотрительный и щедрый. Поэтому именинник получил четыре батарейки.

В детстве я слегка завидовала своей подруге Яне — она жила в частном доме и там на участке можно было иметь личные качели. Подруга Яна в свою очередь слегка завидовала мне — в нашей многоэтажке можно было иметь воду. Дом ее бабушки трещал по швам. Квартиру Яниным родителям обещали, но все никак не давали. В какой-то момент отец семейства, не выдержав одновременного испытания тещей и бытовыми трудностями, перевез семью к маме. Там дом был тоже с сортиром под яблоней, но капельку более новый, и крыша в нем протекла не на постоянной основе, а только в отдельных случаях. И тут как раз подошла их очередь на квартиру. Мы с Яной уже обсуждали ее вселение в цивилизацию, когда некто Лидия из той же расселенческой очереди решила поставить конкурентам подножку. И настучала куда следует, что семья эта в доме повышенной ветхости только числится, а на самом деле проживает в какой-то благополучной шикарности. В один прекрасный день ничего не подозревающая о доносе мама Яны почему-то проснулась с мыслью, что прямо сегодня надо пойти помочь матери. Обычно она ей помогала по выходным, а тут вдруг поняла, что помощь должна прийти строго сегодня, в какой-нибудь, скажем, вторник. В тот же день ничего не подозревающая об этом порыве милиция направила в дом повышенной ветхости конный патруль. Почему конный, никому не известно. Возможно, чтобы сотрудники получше слились с частным сектором и понадежнее всё разузнали. Мама Яны как раз переоделась в халат и фартук, повязала косынку и водрузила во дворе тазик с замоченным бельем на табуретку, когда подъехала кавалерия. Патруль попросил предъявить гражданку Иванову, о которой неравнодушные люди говорят, будто она тут не проживает. — Я это, — удивлено сказала гражданка Иванова, она же мама Яны, и почему-то вынула из тазика розовые панталоны своей достойной матушки. — Вам что-то надо? — Уже ничего, — бодро сказала кавалерия, потому что тут и коню их было понятно, что Иванова — честная женщина и действительно проживает по месту прописки в тяжелых бытовых условиях. А иначе стала бы она в будний день стирать там панталоны. Стукачка Лидия была посрамлена, семья обрела квартиру с водоснабжением, а Янина мама до сих пор уверена, что то был редкий случай, когда провидение действовало посредством розовых панталон.

Одна моя подруга забыла про день рождения мужа. Утром кивнула ему буднично, мол, привет, муж, и ушла на работу. Только в районе обеда вспомнила. Быстро заказала какой-то подарок и решила встречать мужа тортом со свечками. Чтобы из равнодушной и вдобавок склерозной женщины сразу превратиться в хлопотливую затейницу. Вернулась домой, до прихода мужа еще минут пятнадцать — да что там свечки-то зажечь. На всякий случай входную дверь закрыла на задвижку. Когда именинник попытается попасть в квартиру, это ей будет знак, что пора поджигать торт. Увлеченно навтыкала свечей по всему периметру. Торт небольшой, а муж уже не первой молодости, поэтому свечки стоят плотно, как армия Саурона перед решающей битвой. Потом думает: господи, я ж их не посчитала, тыкала по наитию. Держась рукой за стартовую свечу, три раза пыталась пересчитать всю толпу прямо на торте — каждый раз получалось разное количество. Думает: ладно, если я их не могу сосчитать, то он-то от радости тем более не сможет. Плюс-минус с виду все равно 51 годик. А тут как раз муж начинает поворачивать в замке ключ. Пора, думает моя подруга, и для начала поджигает на торте свечи по внешнему кругу. И тут такой сюрприз, что поджечь свечи внутри этого круга уже невозможно, потому что внешний разгорелся как-то слишком убедительно. «Сейчас-сейчас!» — как можно более праздничным голосом орет подруга в сторону мужа, но через дверь слышен только сам факт орания, а что женщина орет празднично, это через дверь вообще непонятно. Обеспокоенный именинник пытается вынести входную группу, демонстрируя, что, несмотря на количество свечек на торте, физически он еще очень крепкий мужчина. Ничего не поделаешь, думает хлопотливая затейница, пока они с дверью друг друга не покалечили, придется встречать мужа неполноценно горящим тортом. И чтобы отвлечь внимание от этих недостатков, решает, открывая дверь, весело дуднуть в мужа праздничной дуделкой. Чтобы он от такой неожиданной радости задул свечи, не обращая внимания на их количество и статус горения. Все молодцы, всем весело, никто тут не забывчивая жена. Но одновременно открывать дверь, держать даже частично горящий торт и празднично дудеть — не такая простая задача, как может показаться. Моя подруга справилась со всем, кроме направления — в суматохе продудела не в мужа, а в торт. Направленный воздушный поток создал комфортные условия для распространения пламени. До сих пор не хотевшие загораться свечи внутреннего периметра вспыхнули от свечей внешнего. Торт превратился в пылающий факел. Таким его и увидел взволнованный именинник, последовательность впечатлений которого была такая: заблокированная дверь, крики изнутри, звук боевого горна и искаженное радостью лицо жены на фоне адского пламени. Ну что сказать, часть намеченного на этот вечер действительно состоялась — свечи на торте никто не пересчитывал.

Вчера я шла с высокой альпийской горы одна пешком. Почему так вышло — это другая история, тоже смешная, но эта мне сейчас нравится больше. В общем, шла. Сарафан красиво развевается. Пахнет травами и швейцарским благополучием. Кругом ни души. Так постепенно я приблизилась к гольф-клубу, в котором, на первый взгляд, не водилось ни одного гольфиста. Зато вдоль дороги водились очень хорошие малиновые кусты. Я немедленно в тот куст залезла и стала в нем хищно питаться. В этот момент прямо у меня за спиной резко остановился карт — это такая гольфическая машинка для людей, которые не ходят пешком даже между лунками. В машинке сидят мужик и тётенька. Оба в белом. И молча на меня смотрят. Ну, может, передача у них заела, я не знаю. Или они думают: ну как же мы сейчас полезем в эту малину в белых штанах, надо было надеть что-то немаркое. И я через плечо тоже молча на них смотрю. Вообще я уже впитала в себя всю европейскую доброжелательность, мерси и бонжуры, но когда речь идёт о хорошем кусте малины, я становлюсь неприветливой. Потому что, поймите меня правильно, я его первая заняла. Белые люди немножко смотрят, как незнакомая женщина кормится с куста, и карт медленно уезжает. Ну уехали и уехали. Я доела всю малину в периметре и пошла дальше. А за поворотом меня уже ждёт тот белоштанный мужик, теперь без тётеньки, и, оказывавшись англичанином, с глубоким чувством говорит: — Мадам! Мы имели такое невероятное впечатление. Вы сделали наш день. Такая потрясающая картина! Мы расскажем всем в Лондоне. Вы с таким аппетитом ели дикие придорожные ягоды сидели в кусте и жрали немытую малину, как дикая медведица. Бьютифул. Ваш образ навсегда в моем сердце. Откуда вы, моя жовиальная царица? И тут я могла, конечно, сказать, что я Мария с Пелопоннеса или Кармен из Андалусии. Но я, вас, товарищи, не подвела. И сказала, что я из России — страны, где каждый малиновый куст занят красивой женщиной, либо медведем, либо под ним сидит babushkа. — Эмэйзинг! — обрадовался англичанин, потому что теперь его пазл наконец сложился. А я ушла прочь, загадочно улыбаясь и прислушиваясь к струнам внутренней балалайки.