Аналитика каналаMaxГде тебя носит, Клэр?

В нашей семье все бесполезные в быту мужчины и женщины были уравновешены одним-единственным дядей Митей. Создавая дядю, бог щедро наделил его способностью чинить, строить, паять, штукатурить, циклевать, сваривать и прочими созидательными талантами, а также энтузиазмом. Благоустроив вокруг себя абсолютно всё, дядя женился на очень красивой микроскопической тёте. Типовые советские кухни были ей велики. Дядя не мог допустить, чтобы ангелоподобная тётя, доставая чапельник, лезла на табурет. Он сделал ей кухню по размеру, в знак вечной любви украсив каждый миллиметр резьбой «татьянка». Со своей красивой тётей дядя Митя жил на Волге, поэтому мы все к ним приезжали. Но однажды он вдруг сам приехал к нам в отпуск. — Вам бы эту стену снести, — сказал дядя Митя с порога нашей хрущёвки. И мечтательно добавил: — Здесь нужна ниша, а тут арочка. Коридор надо расширить, комнату изолировать. — Ах, — сказала мама, — какой великолепный план. Однажды мы так и сделаем, когда соберёмся с духом, а ты пока отдыхай, набирайся сил. На следующий день, возвращаясь с работы, мама увидела у мусорных баков куски бетона. «Кто-то в нашем доме ремонтируется», — догадалась она. Поднимаясь по лестнице, мама увидела следы извёстки. «Кто-то ремонтируется прямо в нашем подъезде», — снова догадалась мама. На нашем этаже она встретила дядю Митю. В шапочке из газеты он весело нёс ей навстречу наш оконный проём. Через три недели мы стали самой сногсшибательной хрущёвкой нашего города. Слух об этом немедленно распространился, и к нам ещё долго приходили незнакомые люди, чтобы перенять опыт и зарисовать план. Многие приезжали просто убедиться, что вынести холодильник из пятиметровой кухни, не занося его в спальню — не утопия, а торжество рационального подхода, помноженное на бесстрашие. Дядя Митя, слегка ушибленный фрагментами нашей квартиры, уезжал от нас, счастливо жмурясь и немного прихрамывая. Сказал, что отпуск провёл потрясающе, большое спасибо, а главное — очень хорошо отдохнул.

Марьям привезла историю с дружественной краснодарской свадьбы. Одна одинокая мать жила неподалёку от старой школы. Здание готовили под снос. Его огородили, выпотрошили, выдрали окна и нагнали экскаваторов. Одинокую мать это не слишком волновало, потому что в школу её младенцу было пока рано, а вопрос алиментов стоял гораздо острее. Злостный неплательщик жил через два дома. На призывы к совести ничто в нём не откликалось. Сам он тоже старался не откликаться на «жадную сволочь», «уклониста», «бегунка» и «предателя» — хотя, казалось бы, ноль преувеличений, всё соответствует. Как раз в момент описываемых событий строители готовили управляемый подрыв останков школы, а одинокая мать вышла в магазин и на пороге повстречала жадного уклониста. — Отдай деньги, гад, — привычно сказала она. И, поскольку все разумные аргументы уже давно были исчерпаны, а массаж и бассейн сами себя не оплатят, свернула с пути рационального диалога и пообещала неплательщика проклясть. — Хаха, — сказал злостный немного напряжённо. Как все люди небогатого внутреннего устройства, он слегка побаивался сглаза, порчи и ретроградного Меркурия. И тревожно добавил: — Ну и как ты это сделаешь? Одинокая мать покопалась в памяти, выловила из неё обрывки «Гарри Поттера» и устало сказала: — Алохомора. В этот момент за углом рухнула школа. — Не, Маш, ну а чего сразу так? — взвизгнул уклонист, перекрикивая взвывшие сигнализации. Задолженность по алиментам в этот день впервые в истории была погашена совместными усилиями колдовства и комплекса градостроительных мероприятий.

В одной поездке, давно, познакомилась с эффектной пожилой парой. Она — известный педиатр, скажем, Эмма Фердинандовна, а он — кардиохирург, доктор наук, краса и гордость медицины. Допустим, Карл Генрихович. В поездке было много парадных ужинов, и мы с Эммой Фердинандовной по паре бокалов всегда выпивали. А Карл Генрихович воздерживался, печально ссылаясь на индивидуальную непереносимость и фатальные последствия. Потом, уже в Москве, Эмма Фердинандовна заехала осмотреть моего младенца и просто в гости. Сидим, все подряд обсуждаем и как-то выходим на тему трезвости Карла Генриховича. А что, спрашиваю, у него за индивидуальная непереносимость и фатальные последствия? А нету у него никакой непереносимости, говорит Эмма Фердинандовна. Просто когда мы поженились, Карл был молодой талант, но при этом олух. Начал выпивать. Домой приходит поздно, сына не видит, с перспективной работы того и гляди вылетит. И вот однажды после очередной пьянки и утренней поправки здоровья молодой Карл Генрихович должен был ехать выступать на конференции. И в его чашку недрогнувшей рукой супруги была всыпана точная доза термоядерного слабительного. Докладчика прихватило по пути к трибуне и долго потом не отпускало. У этого землетрясения еще несколько часов были, скажем так, значительные автершоки. — Эмма, со мной происходит страшное, — телефонировал Карл Генрихович из эпицентра случившегося. — Ты доигрался с алкоголем, — сказала Эмма Фердинандовна траурным голосом. И, понизив его, добавила: — У ТЕБЯ НЕПЕРЕНОСИМОСТЬ, КАРЛ! Карл Генрихович сначала поверил, испугался и пить перестал. Потом как человек пытливый решил проверить, так ли фатальна его непереносимость. На этот случай у молодой и находчивой Эммы Фердинандовны были предусмотрены для мужа новые, еще более яркие впечатления. — И вот уже сорок лет не пьёт, — сказала Эмма Фердинандовна, тряхнула буклями и гордо заключила, что спасла мужа для семьи и для науки. За это мы с ней немедленно выпили.

Один знакомый, пусть будет Терентий, летел в далекую командировку снимать крокодилов и прочую экзотику. Группа укатила раньше него, так что Терентий чинно путешествовал в одиночестве. Стыковка в Панама-Сити занимала больше суток — чем не повод для осмотра важного. А что в Панаме может быть важнее Панамского канала? Терентий сел в такси и попросил отвезти его на смотровую площадку к стратегической артерии мирового судоходства. — Амиго, — задушевно сказал таксист. — Зачем тебе эти очереди, эти дорогие билеты, туристас, вся эта суета? — Суета нам ни к чему, — сказал Терентий, прижимая к груди не лишние командировочные. — Эскуча, амиго, — заговорщически подмигнул таксист. — Я отвезу тебя в ун локасьён секрето. Канал увидишь как на ладони. Бесплатная бонита виста, но проблемa. С этими словами он привёз Терентия к дырке в заборе и велел смотреть на Панамский канал, ни в чём себе не отказывая. Терентий благодарно приник к дырке глазом, а потом расчехлил фотоаппарат и осторожно высунул туда объектив. В этот момент на плечо ему легла тяжёлая рука. Обратный путь Терентий проделал в изолированной части полицейской машины. Панамский канал оказался строго охраняемым объектом. С руками за спину Терентия затолкали в участок и — как особо опасного преступника — доставили в кабинет начальника полиции. По кабинету медленно летали полумертвые от жары мухи. На потолке лениво и бессмысленно крутился вентилятор. В углу хрипело радио. На стене висел пожелтевший портрет какого-то генерала, а на столе рядом с переполненной ещё неделю назад пепельницей небрежно лежал приличных размеров ствол. Всё это напомнило Терентию американские боевики про полицейских, наркокартели и плохие кварталы — где героя сначала бьют, а потом начинают задавать вопросы. Он вспотел не только от жары, но и от предчувствий. Оправдывая эти предчувствия, в кабинет вошёл огромный чернокожий команданте. «Он-то меня и расстреляет», — догадался Терентий. — Пасапорте! — рявкнул команданте. Сопровождавший Терентия полицейский передал начальнику русский паспорт. Тот внимательно его изучил, потом показал полицейскому на дверь: — Фуэра. /Уходи/. «Расстреляет без свидетелей», — снова догадался Терентий. — Kakogo khrena ti tut delaesh? — гаркнул команданте на отличном русском языке и добавил к этому неприличное слово. Когда-то давно начальник полиции Панама-Сити учился в Красноярске, помнил морозы минус сорок, селёдку под шубой и особенно тосковал по сырку «Дружба». Они с Терентием тут же выпили за Россию, потом за Панаму, потом за дружбу народов. И в конце концов поехали осматривать Панамский канал в самых запрещённых законом ракурсах. Ракурсов оказалось так много, что на пересадку Терентий уже не успел. Или не смог. Или не захотел.

Начало ⬆️ — Вези уголь в Ньюкасл! — сказали они. Ньюкасл был главным угольным городом Англии. Возить туда уголь — всё равно что экспортировать песок в пустыню. Декстер повёз. В Ньюкасле случилась забастовка шахтёров. Уголь продался по отличной цене. Это был тяжёлый день для аристократии. Она напрягла извилины и посоветовала Декстеру отправить в мусульманскую часть Индии побольше Библий. Ко всеобщему изумлению, Библию расхватали миссионеры по хорошей цене. — Вези на Карибы кошек, — посоветовало высшее общество, мяукая от предвкушения. Кошки на Карибах оказались весьма кстати — острова в это время ужасно страдали от крыс. После этого Тимоти окончательно уверовал в собственное величие. Купил огромный дом, стал называть себя лордом и решил проверить, насколько искренне его любят. Для этого заказал роскошный гроб. Такой удобный, что несколько недель в нём спал. Потом инсценировал смерть и стал наблюдать за похоронами из укрытия. Страшная правда открылась Декстеру. Многие скорбели недостаточно качественно. Разъярённый покойник выскочил в разгар собственных поминок и устроил вдове выволочку за слабую эмоциональную отдачу. Оставался последний способ заставить человечество себя уважать. Лорд Тимоти Декстер написал мемуары. Это была толстая книга без единого знака препинания. «Полный идиот», — радостно констатировало высшее общество, ведь этот провал невозможно было исправить. Тогда Декстер выпустил уточнённое издание с одной новой страницей. Страница полностью состояла из точек и запятых, чтобы уважаемая публика могла их на свой вкус расставить. И вы, конечно, догадались, что было дальше. Эта книга стала бестселлером. Фортуна присматривала за Тимоти Декстером до конца его дней. Видимо, опасалась, что человечеству не родить второго настолько идеального идиота.

Когда-то я ходила на аппаратный массаж. Это такое полезное мероприятие, во время которого лежишь в белом комбинезона системы «колготки на все тело», а по тебе водят адской смесью роликов и вакуума.  Мастера были все время разные и в основном девушки. А однажды попался молодой человек. И видно было, что ему некомфортно со мной работать — то я за телефоном потянусь, то руку под голову положу. Вздыхал он, вздыхал, потом не выдержал, говорит, вы не могли бы как-то зафиксироваться, мне важно работать с неподвижным объектом. Ну, зафиксировалась. И говорю ему миролюбиво, чтобы компенсировать свои недостатки как подвижного клиента: — Вы так ответственно подходите к процессу. Наверное, медицинский колледж недавно окончили?  Да нет, говорит, я на косметологию проходил переподготовку, а вообще я врач. Боже, говорю, сразу виден грамотный подход, как я могла обмануться и спутать вас с простым выпускником колледжа, а какой вы, кстати, врач? — Патологоанатом, — мрачно говорит он. Когда внутри меня отсмеялась тысяча Клар, я взяла себя в руки и, чтобы вернуть доктора в зону комфорта, до конца сеанса лежала, как убитая.

Однажды в моем детстве в наш магазин завезли кальмаров. Туда уже давно ничего не завозили — и вдруг они, лежат, грустят, мерзнут, причем недорого. Мама решила, что кальмар — это лучше, чем ничего, купила, разморозила, стала варить.  Сколько варят кальмара, никто в нашей семье, конечно, не знал. Поэтому мама решила, что для начала надо варить его полчаса. Через полчаса кальмар был все еще жесткий, да и что с него возьмешь — чудище морское и страсть господня. Поэтому мама поварила его еще минут двадцать. Кальмар стал как будто еще жестче. Согревающие процедуры не смягчали черствость его натуры. Видимо, эту тварь надо варить, как язык — часа три, сказала мама, и мы все стали терпеливо ждать, когда морское чудище наконец станет съедобным. Через три часа кальмар перестал протыкаться вилкой, приобрел нездоровый цвет и идеально резиновую консистенцию. Разрезать его можно было только пилой. «Видимо, старый попался», — грустно предположил папа, теряя надежду на высокобелковый ужин. Кальмаром было решено порадовать собаку, которая сначала и правда порадовалась, но быстро одумалась, ведь собака без зубов не так ценится в окружающем мире, как собака с зубами. Потом мама еще долго рассказывала, как купила в магазине старого, умершего своей смертью кальмара. Через несколько лет мы узнали, что кальмар варится две минуты.

Все люди делятся на тех, кто хотел сбежать из детского сада, и тех, кто оттуда сбежать не хотел. Я сбежать из детского сада очень хотела. Сначала это была мысль, потом мечта, потом план. План был очень простой и вместе с тем хитрый. Когда начинался тихий час, воспитатели из нашей комнаты уходили. Скорее всего, они шли домой, или гулять, или кататься с горки. Глупо упускать момент, когда вся безумная больница на полтора часа вырубается. Тут-то я и унесу ноги. У каждого беглеца должен быть сообщник, поэтому я поделилась своим планом с Федей с соседней раскладушки. — Дурак, — дружелюбно сказала я. — Ты спишь и упускаешь время, когда мы могли бы вырваться на свободу. Федя высоко оценил идею побега с решительной женщиной, и два дня подряд мы наблюдали за воспитателями, чтобы убедиться — у нас до фига времени, чтобы смыться. — А куда мы, кстати, бежим? — уточнил Федя. Сначала крадемся в раздевалку, сказала я. Потом бежим к выходу. Оттуда на трамвай. А дальше, скорее всего, на Север. Про Север у меня была важная информация от бабушки. С соседками она обсуждала, что на Север едут за длинным рублем. А мне всегда хотелось иметь рубль, тем более длинный. В день побега мы заныкали с обеда по куску хлеба, чтобы было чем питаться по пути на севера. По команде воспитателя «Всем спать, а кто будет крутиться, оторву голову» — прикинулись крепко спящими, немного выждали, а потом встали и тихонько засеменили к раздевалке в трусах, с хлебушком и сандалиями. Кто-то в детстве боялся пестрой ленты, черной руки и Фредди Крюгера, но мало что по силе воздействия может сравнится с неожиданно встреченными воспитателями, когда ты уже на полпути к Северу. Коварные, они не уходили домой, не гуляли и не катались с горки. Вместо этого они собирались всей своей бандой и пили чай в нашей раздевалке. Если хотите представить себе эту встречу, скорее вспомните, как в пятой серии Шарапов попадает в воровскую малину — вот так все и было, только без «Мурки». Случившееся столь потрясло малолетнего Федора, что лет пятнадцать спустя он нашёл меня, чтобы сказать: — Тот путь к свободе навсегда в моем сердце. Будь моей, Ариадна, я твой Тесей. Но нет смысла подкатывать к женщине, если когда-то ты не выхватил меч, прикрывая ее побег из младшей группы, и не был готов пасть в битве у шкафчика с колготками. И то, что в три года ты видел меня в трусах, тоже ещё не повод, Фёдор.

На войну должны были забрать мою бабушку, но вместо нее вызвалась идти младшая сестра. У бабушки два класса образования, а тут человек целую школу закончил. Тетку взяли и зачислили в связистки. (Как происходили такие замены? Просто приходишь и говоришь: я вместо этой? Не рассказывали и спросить уже некого). На войне у прекрасной юной связистки случился роман с офицером из восточных республик. Знала ли она, что является ППЖ (походно-полевой женой), тоже вопрос — мне кажется, все юные девушки вообще всегда верят в лучшее. Но под конец войны у них с офицером родился ребенок. «Выходи за меня», — честно сказал офицер и повез ее в свои горы знакомиться с родителями. С гор тетка спустилась и без офицера, и без ребенка. Жених под присмотром родственников стал кротким, как ягненок, а невесте его родители доступно объяснили, насколько в их семье она нежелательна. Мальчика они воспитают сами — езжай домой и никогда не возвращайся. Не порть себе жизнь. Жизнь у тетки и правда сложилась — муж, дочь, образование, карьера. Сына она не искала, но до самой смерти о нем думала. В моей семье три ветерана, три огромных набора наград, три абсолютно разных истории, три большие драмы — война не делает людей счастливыми. Давайте сегодня вспомним и расскажем про своих? Фото, истории, медали — у кого что есть. С Днём Победы, дорогие! Ура.

Однажды мы летели из Италии во Францию коротким рейсом итальянской компании. Народ уже распихал чемоданы и смиренно пристегивался, когда в микрофон сказали: «Signore e signori». Это был голос Челентано в его самой харизматичной роли. Это был Хавьер Бордем, помноженный на Антонио Бандераса. Никогда еще командиры экипажей не привлекали внимание пассажиров так быстро, всего-навсего сказав им «дамы и господа», а не «наш самолет совершает аварийную посадку, прощайте». Синьоры обоих полов уронили книжки и челюсти. Такое выражение лица лучше всего описывается бессмертной фразой «сыр выпал». Командир тем временем что-то подробно рассказывал на самой сексуальной версии итальянского, с оттенком дерзости. Он говорил наверняка о нашем маршруте, но на самом деле, уверена, имелось в виду следующее. «Синьоры и синьориты, наш самолет сейчас ринется в опасное путешествие. На пути ожидаются гроза и молнии, шквалистый ветер, гарпии, возможны драконы. К счастью, именно я управляю этой гордой железной птицей, поэтому легким перышком перенесу каждую из вас над бурным морем, мои вы белиссимы. Мужчины, которые в силу досадного недоразумения оказались на борту, тоже будут доставлены. Приношу извинения за задержку вылета — в Колизее я должен был победить льва». Это был рейс, полный заинтригованных женщин и мужчин, чьи нахмуренные брови как бы говорили «да что этот нахал себя позволяет». Такой командир после приземления должен открывать дверь кабины ногой, выходить в салон, бросая благодарным зрителям пиджак и фуражку, и рыбкой прыгать на руки самым преданным фанаткам, чтобы быть ими же унесенным по трапу, далее в неизвестном направлении. Но наш Челентанобандерас предпочел остаться мифом. Возможно, его уже много раз уносили. А может, в реальности у него лысина, животик и на носке дырка. Отделался раскатистым «грацие, арриведерчи» и улетел обратно, в Колизей, разрывать пасть льву.