Аналитика каналаMaxГде тебя носит, Клэр?

Вчера застряла с велосипедом в подземном переходе. Вот до чего меня доводит вся эта модная тяга к экологичному транспорту. Велосипед у меня общественный, поэтому очень тяжёлый. Коварные авторы идеи проката наверняка хотели уесть вороватых граждан. Мол, лёгкий велосипед — лёгкая добыча. А попробуй-ка украсть тяжёлый, ага, выкусил? Идея наверняка бриллиантовая, я это поняла, ещё только спускаясь в переход в районе Арбатской. В Москве вообще есть два вида спусков под землю — гуманные покатые и бесчеловечно вертикальные. Тут всё сошлось, и этот оказался как раз бесчеловечно вертикальным. Но мы с велосипедом это поняли поздновато. Мы уже неслись по пандусу вниз, как упущенный грузчиками рояль, и очень быстро прибыли, почти ни обо что меня не ударив. А дальше надо же как-то подняться на другую сторону улицы. С двадцатью килограммами велосипеда. Я, конечно, в отсутствие свидетелей напряглась всей физподготовкой, бодро взбежала с велосипедом ступенек на шесть, после чего обратным ходом прибыла на стартовые позиции. Физика вообще неумолима. Стоим с велосипедом, грустим. О стоимости прокатных минут уже не думаем. Думаем, существуют ли сервисы подъёма женщин из переходов. И тут приятный молодой человек спрашивает, не помочь ли мне. И вместо того чтобы в соответствии с обстоятельствами прокряхтеть: «Помоги, касатик», я говорю: «Нет, спасибо, я тут просто жду». Женская гордость лезет из меня даже в очень неподходящих обстоятельствах. Постояла минут десять. Думаю, ладно, делать нечего, сама пойду просить помощи. Выбрала человека покрепче, взяла дыхание и опять вместо того, чтобы взмолиться: «Милок, подсоби» или величественно воззвать: «Милостивый государь, окажете любезность выпускнице женских курсов» — вдруг чеканным голосом говорю: — Вы не подскажете, это выход на Воздвиженку? — Да вроде, — рассеянно говорит крепкий мужчина и уходит в светлую даль. Я бы, может, всё ещё стояла в этом переходе с видом на Воздвиженку и писала вам из него, но откуда-то возник хлипкий курьер с большим самокатом и здоровенным жёлтым коробом. То есть человек, которому объективно было что нести. Ничего не стал спрашивать, а просто медицински констатировал: «Велосипед тяжело. Один девушк не справится» Взял свободной рукой мой велосипед и понёс наверх, как Ленин брёвнышко. Так выяснилось, что настоящий рыцарь спасает женщину, не задавая лишних вопросов, чтобы не вынуждать ее признавать очевидное. А в эти ваши переходы меня теперь калачом не заманишь.

Однажды в Москве я сидела на веранде сербского ресторана, куда довольно часто ходила. Но в этот конкретный день там царило загадочное оживление. Официанты носились быстрее обычного и время от времени говорили друг другу что-то вроде «пять к семи» или «два на три». Несколько раз на крыльцо выходил хозяин, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, как будущий отец у дверей роддома. Я спросила официанта, ожидается ли сегодня что-то особенное. — Да, — сказал официант. — Сегодня мама готовит суп. Понятнее не становилось. Какой еще суп и при чем здесь мама? Какие угодно мамы могли сегодня готовить суп. Ткни в любое окно — и попадешь в маму с супом. Тоже мне новость городского масштаба. Но тут к ресторану стали подъезжать машины. Старые побитые, средней паршивости, очень хорошие и неприлично дорогие. Приехавшие на них мужчины заходили внутрь. Было понятно, что место им знакомо и что каждый прибыл сюда сам по себе, а не для того, чтобы встретиться здесь компанией. Это было похоже на сбор теневого правительства или экстренное совещание масонских конспираторов. Минут через двадцать первые начали выходить обратно. Причем если приезжали к ресторану сосредоточенные люди, то наружу легкой походкой выходили куда более счастливые. В конце концов, подгорая от любопытства, я тоже зашла, технично перехватила хозяина и спросила, вокруг чего весь ажиотаж. — Моя мама приехала из Белграда, — сказал хозяин. — Сегодня она готовит домашний суп. Очень вкусный. Конечно, надо быть сербом, чтобы понять, насколько. Поэтому сегодня все тут. — А нельзя ли готовить этот домашний суп хоть каждый день, но без мамы? — спросила я, потому что всегда готова поделиться с миром простыми и эффективными решениями. Хозяин посмотрел на меня с сочувствием и сказал, что кто угодно может приготовить хороший сербский суп. «Даже вы», — читалось в его взгляде. Но мамин сербский суп может приготовить только сербская мама. В зал вошел очередной сосредоточенный Горан или Драган, и они с хозяином обнялись так, как будто только что выжили в авиакатастрофе. — Хорошо, а почему приезжают только мужчины? — спросила я ускользающего с новым гостем хозяина. Горан-Драган понимающе заулыбался. Хозяин выдержал паузу, явно взвешивая, можно ли мне доверить этот большой секрет. — Видите ли, все жены думают, что они готовят суп лучше мамы, — ответил он максимально заговорщицки. — Мы были бы дураками, если бы стали их расстраивать.

Одна моя знакомая N. планировала никогда больше не выходить замуж, где однажды уже была и ей не понравилось. Для счастья у N. были друзья, деньги, мозги и возможности. А потом появился Игорь, и хотя N. имела на него исключительно временные виды, свадьба как-то сама собой замаячила на горизонте. Игорь был приятным сорокадвухлетним владельцем немалого бизнеса, хорошо образованным и, что всегда им особенно подчеркивалось — человеком широких взглядов. То есть абсолютно завидным экземпляром. Кроме того, он был бешено и обезоруживающе влюблен в N. и полон идей насчет их общего будущего. Когда оно стало обсуждаться Игорем как дело решенное, N. подумала, что это, наверное, судьба. «Да и выйду за него», — решила N. и с удивлением обнаружила, что, кажется, счастлива. И тут в разговоре Игорь произнес слово «дети». А дети в планы N. никак не входили. Ей было 47, и к пятидесяти она представляла себя свободной и хорошо выспавшейся женщиной. — Как ты думаешь, сколько мне лет? — спросила она Игоря тем же вечером, ведь возраст ее они никогда не обсуждали. — Тридцать семь, — без тени сомнения сказал Игорь. — Не-а, — загадочно ответила N. Игорь решил, что ошибся в обидную для женщины сторону, и скостил ей ещё два года. — Тридцать пять? Это была не комплиментарная версия — N. действительно выглядела лет на пятнадцать моложе. — Сорок семь, — торжествующе сказала она. Контрастом цифры и внешности N. всегда срывала аплодисменты. Человек широких взглядов побледнел и распался на тысячу громом поражённых Игорей. — Этого просто не может быть, — несколько раз повторил он, видимо, надеясь, что от этого великолепной N. снова станет тридцать семь. Потом долго извинялся, немножко плакал и попросил паузу «на подумать». На третий день размышлений написал, что любовь важнее возраста. И добавил: пусть N. его ждёт — ровно через два часа он приедет с кольцом. N. улыбнулась и поставила в холодильник шампанское. Через два часа вместо кольца и Игоря пришло сообщение: «Прости, я чурбан, полный предрассудков, и не могу жениться на женщине старше меня». Шампанское N. всё равно открыла. Широкие взгляды очень настойчиво требовали за них выпить.

Однажды мы жили обычной советской семьёй в двухкомнатной хрущёвке, и вдруг нам в дверь позвонили двое. Не знаем ли мы, где носит наших соседей, спросили печальные мужчина и девочка. А мы про наших соседей всё знали. В частности, что прямо сейчас они уехали на выходные в Ленинград. Вот же ужас, сказал мужчина, и они с дочерью загрустили ещё больше. Потому что нашим соседям они были родственниками и приехали к ним из далёкой Астрахани. «Оставайтесь у нас», — сказала мама, которой моральные принципы не позволяли выгонять на мороз даже незнакомых людей. С мастерством фокусника она распределила в двух маленьких комнатах шесть человек и одну собаку так, чтобы гостям досталось всё самое удобное. Ни фамилий, ни документов наша семья у них, конечно, не спросила. Следующие пару дней мама готовила свои лучшие блюда, а папа рассказывал свои лучшие истории. Собака делала вид, что она маленькая тучка, а не 30 килограммов королевского пуделя. И даже мы с сестрой скрывали свою дикую сущность, что давалось нам нелегко, но ведь не каждый день к тебе случайно приезжают приятные люди из Астрахани. В общем, мы были образцовыми хозяевами и не уронили достоинства нашей лестничной клетки. А на третий день гости просто исчезли. Никто не заметил, как и когда. У вернувшихся соседей, как выяснилось, никакой родни в Астрахани не было. А ещё нам рассказали, что в последние месяцы несколько квартир в нашем городе обчистили мужчина и девочка — по той же схеме с нежданными родственниками. Но ещё интереснее было другое. Астраханские гости ничего у нас не взяли. То ли брать было нечего. То ли мы оказались и правда хорошими хозяевами.

Одна русская женщина вышла замуж за итальянца и собиралась спокойно поживать с ним в деревне, одной рукой наживая борщ, другой же рукой запекая лазанью. Это была очень готовящая женщина. В один прекрасный день, когда муж был на работе, к ней явилась полиция. Докажите, сказала полиция, что брак ваш брак не фиктивный, и женщина налила им кофе, достала тирамису, показала свадебные альбомы и вроде бы тем самым все доказала. Ещё через неделю полиция пришла снова. «Все-таки сомневаемся», — сказала полиция, и женщина снова налила им кофе и поставила на стол брускетту с прошутто. «Пожалуй, ваш брак скорее не фиктивный», — согласилась полиция и ушла в хорошем настроении. Но через неделю явилась снова. «Есть детали, требующие обстоятельной проверки», — сказала полиция и сразу села за стол, получив по тарелке минестроне и закусив его фокаччей. «В целом картина складывается», — сказала полиция и ушла, сыто вздыхая. Но через неделю опять вернулась и в ходе следственных действий съела половину «Наполеона». «Да что же это делается, тетеньки и синьоры?» — на нервной почве прокричала женщина в мое любимое русско-итальянское сообщество в одной там соцсети. Ей написали 600 комментариев. Триста человек сказали: А вы уверены, что это была полиция? Да, ответила женщина, мы звонили в участок и подтвердили их полицейскую подлинность. А еще триста сказали: Просто перестаньте их кормить. Через неделю, когда полиция пришла снова, женщина ничего не готовила и сказала, что они с мужем на строгой диете. Даже кофе не пьете? — жалобно спросила полиция. Даже кофе, — сказала женщина, — вот такие мы волевые и дружные супруги. Что ж, сказала полиция, ваш брак подтверждён. И больше, кстати, не возвращалась.

Начало ⬆️ А дальше Шлиман рванул искать Трою. Работать ему больше не требовалось — в 36 лет он стал несказанно богатым любителем античности. Теперь он свободно говорил еще и на голландском, испанском, португальском, итальянском, русском, шведском, польском, греческом и арабском. Защитил диссертацию, где доказывал, что Троя лежит в земле Османской империи. Но мир продолжал считать его слегка чокнутым. Ну какая на фиг Троя, уважаемый? Гомер же всё выдумал, даром что ли поэт, слепой к тому же. Три года Шлиман яростно копал в османском Гиссарлыке и нашел много полезных вещей вроде вазочек, но не находил свою Трою. В мае 1873 он решил прекратить раскопки. За день до их окончания он увидел в земле золото. «Ну здравствуй, клад Приама», — шепотом поздоровался Генрих с девятью тысячами предметов в глиняном сосуде. И сказал рабочим, что сегодня у них короткий день, всего хорошего, идите скорее домой, а я один тут поковыряюсь, все равно ничего интересного не найду. Вытащив клад из множества украшений, он немедленно надел их на свою новую — греческую — жену Софию, потому что в пиаре понимал лучше, чем сейчас многие. Фотографии разлетелись по всему свету. Мир наконец поверил в реальность Трои. А Шлиман из забавного сумасшедшего стал ужасно знаменитым ученым. Ирония судьбы заключалась в том, что найденная им Троя и золото оказались на тысячу лет старше. Безжалостно вгрызаясь в землю, Шлиман случайно разрушил обожаемую им Трою из «Илиады». Ту, в которой Агамемнон воевал с Приамом. Но никакой науки археологии тогда еще не существовало — каждый как мог, так и копал. Его рабочие вообще рыли наперегонки. Но кто же судит победителей. Это в любом случае была Троя. До самой смерти Шлиман жил нескучно. Если коротко — раскопал Микены, нашел посмертную маску Агамемнона. Нарожал с Софией детей, всей прислуге поменял имена на гомеровские. Запрещал жене говорить «наверное» и «возможно», все время переписывал свои воспоминания. Имел 50 английский костюмов, но останавливался только в дешевых отелях. Был скуп, но в завещании щедро одарил всех, начиная с русской женщины Екатерины Лыжиной и заканчивая крестниками. Что касается троянского золота, его Шлиман передал Берлинскому музею. В мае 1945-го директор музея сам предложил советским войскам забрать сокровища — лишь бы они не были уничтожены. Дальше клад 50 лет мариновали под грифом «секретно» — делали вид, что никакого золота Шлимана у нас тут нет. Но потом оно еще раз нашлось и совершенно официально пребывает в Пушкинском музее. Ну здравствуй, клад Приама. #личности_в_историях

В возрасте младших классов моя мама жила в маленьком шахтерском городе. Для детей в этом городе совсем ничего не было, кроме шоссе, пустыря и заброшенных шахт. Мама извлекала из этой инфраструктуры максимум возможностей — гуляла по шоссе и рвала ромашки у заброшенных шахт. Такое интересное детство с нотками непредсказуемости. И вот однажды они с подругами, свернув с шоссе на пустырь, обнаружили там что-то белое и очень красивое, а главное, в большом количестве и без присмотра. «Наверное, это кастрюли», — сказала мама. «Или блюда», — сказал подруги. В любом случае выходило, что вещь полезная и надо брать. Жизнь тогда не баловала людей разбросанной по пустырям кухонной утварью. Взяли каждая, кто сколько мог унести, а мама взяла больше всех. Волокла и представляла, как обрадует родителей таким большими бесплатными кастрюлями. Шли они долго ли, коротко ли. Делали привалы, но ни одной кастрюли не бросили. А когда дошли до потенциально счастливых родителей, выяснилось, что это местная больница выбросила на пустырь старые утки.

Первокурсницей я рвалась в штат одного популярного телеканала. А телеканал, чтобы посмотреть, способна ли я хоть на что-то, отправил меня на мероприятие со звёздами. Сейчас такое называют тестовым заданием, а тогда просто отправляли в поля авось, не вернется. Убейте — не помню, какое, но дело было в гостинице «Космос», звезд и правда было много, а мне нужно было записать с ними как можно больше синхронов — проще говоря, чтобы они с высоты своего величия что-то говорили мне на камеру, поблескивая стразами. Мне было 18, у меня были каблуки, мини-юбка, микрофон с набалдашником и вялый оператор Дима, которого за бесталанность приставляли к стажерам. А журналистов на площадке пруд пруди, и все с этими звездами на «ты». То есть ясное дело, на этом празднике жизни я чужая и никто в мой микрофон с набалдашником ничего говорить не хочет. А к некоторым и подходить страшно. Вот попробуйте просто так подойти к Маше Распутиной, например, или к Шуре (это такой певец без зубов). Поверьте, тревожно уже от одной перспективы. И вдруг вижу — Вахтанг Кикабидзе. Он же Мимино, герой моего детства. Вот кто точно не откажет, вот кто украсит мой репортаж истинно кавказским красноречием. И расположен этот Кикабидзе прямо у меня по курсу. Я командую Диме «Дима!» и разгоняюсь навстречу журналисткой удаче. А на пути у меня оказывается бетонный барьер высотой сантиметров 80, который я не замечаю, потому что вижу цель и верю в себя. И врезавшись в этот барьер, перелетаю через него, как Сергей Бубка, только без шеста. И громко падаю на всю себя, не выпуская при этом из руки микрофон. В таких ситуациях очень помогает потеря сознания и тяжкие увечья. Кто же станет смеяться, когда санитары грузят тебя в скорую помощь. Но сознание, кости и каблуки — все было цело. Поэтому с пола я поднялась уже знаменитой. Если бы в те времена был интернет, мой кульбит возглавил бы тренды ютуба. Вы бы до сих пор пересматривали его в подборках «Шок-контент. 10 самых смешных падений в истории». А в отсутствие интернета Дима просто пересказал эту историю каждому на канале, украшая ее все новыми подробностями. В конце концов она преобразовалась в легенду про то, как одна новенькая брала интервью у Киркорова и, перелетая через препятствие, продолжала задавать ему вопрос. В штат меня, кстати, взяли. Не исключено, что за отличные противоударные свойства.

Япония меня удивляет всем, начиная со своего посольства. Вы когда-нибудь видели японское посольство в Москве? Я однажды ждала своей очереди за визой и решила прогуляться вокруг него. И знаете — я очень устала. Может быть, даже выполнила норму в 10 тысяч шагов. Такое ощущение, что обходишь не японское посольство, а всю Японию. Что они там держат? Макет Фудзиямы в натуральную величину? Запасной императорский дворец? Бабушка-бабушка, а зачем тебе такие большие уши, подумала я и пошла гуглить японские квадратные метры. И понемножку нагуглила в японской прессе прекрасный сюжет. В конце 70-х японцы получили под строительство посольства в Москве участок размером примерно с два футбольных поля и, конечно же, очень обрадовались. Всё-таки Япония — страна, где площадь хорошего платяного шкафа уже может считаться недвижимостью. Купил шкаф — считай, съехал от родителей. А тут ого-го. Такое испытание изобилием не всякий самурай выдержит. И они попросили у своего правительства много денег. Нет, они попросили очень много денег. Настолько, что проектом заинтересовались японские парламентарии, наверняка очень вредные люди из маленьких квартир, и обнаружили в нем среди прочего сауну, бассейн, теннисный корт и боулинг. То есть японские дипломаты собирались не просто представлять интересы родины, но и делать это с полной самоотдачей. Случился скандал. Посол попытался отбить хотя бы бассейн, объясняя, что это никакая не роскошь, а резервуар с аварийным запасом воды. Правительство посоветовало запасать воду в более вертикальных и менее люксовых ёмкостях, бассейн с сауной вычеркнуло и денег дало меньше. Но площадь-то осталась. Поэтому японцы просто построили очень, очень большое офисное здание, где на каждого сотрудника, если разделить метры на людей, приходилось примерно двести квадратных метров посольства. Так что, возможно, это единственное в мире место, где японец, продолжительно шествуя из кабинета, например, в туалет, начинает понимать смысл русского выражения «просторы родины». Ну или у них там все-таки припрятана тайная Фудзияма.

Время от времени я хожу в одно учреждение — это такой осколок советского ведомственного шика. Пальмы, ковры, зеркала, лестницы. В декабре на окнах рисуют снегирей. Круглый год по коридорам с тряпкой ходит женщина-куда-по-мытому, но теперь так говорить не принято, поэтому она вынуждена этот текст так виртуозно думать, чтобы окружающим всё равно было понятно. И ещё в этом учреждении есть столовая. Берёшь коричневый поднос и катишь его вдоль компотов и винегретов в светлое будущее. Вообще я всю жизнь ненавидела столовые, но в этой конкретной всё так чинно и вкусно и она полна каких-то пыльных грандов в беретах и барышень немножко за 80 в жемчугах, что на днях я уже мужественно вышла из учреждения на улицу, потом развернулась и, как Вий, пошла обратно — в эту столовую. И мне там дали паровые котлетки и пюре с волнами, а на кассе, где у меня опять не оказалось наличных, сказали: «Поешьте, а потом принесёте». Волны ностальгии захлестнули меня вместе с забытым вкусом паровых котлеток, но с легким ощущением, что чего-то не хватает в этом мозаичном панно. И стоило мне так подумать, как возникшая передо мной тетенька в фартуке бестрепетно протёрла мой стол мокрой тряпкой и буркнула: «Посуду за собой убираем, салфетки в тарелку не кладём». Фух, подумала я, теперь всё сложилось.