Аналитика каналаMaxГде тебя носит, Клэр?

Однажды меня отправили в спортивный лагерь. Он представлялся мне таким же прекрасным, как и школа — ничего удивительного, ведь ни там, ни там я еще не была. Да и вообще шестилетние дети ужасно наивные. «Какая отличная возможность для круглосуточного веселья», — думали мы. «Наконец-то мы сможем контролировать их прожорливость», — в то же время думали про нас тренеры. Мы были гимнастическим олимпийским резервом, а значит, есть нам полагалось только иногда и только невкусное. Некоторым, включая меня, есть не следовало совсем — я проходила по ведомости как упитанная гимнастка, потому что, прячась за шваброй, немного из-за нее торчала. Передачки в лагерь карались отчислением. Поэтому максимум, на что отваживались навещающие нас родители, это отвести ребеночка подальше в лес и там, в кустах, под пение птиц, тревожно озираясь, скормить ему бублик. Уже через пару недель во сне мы видели в основном еду, а утром подробно обсуждали, у кого оно было вкуснее. Муштровали нас знатно и почти без перерывов, так что из всего лагеря нам запомнились только два события. Первое — как мы тянули вертикальные шпагаты у хлипкого деревянного забора и вместе с этим забором дружно упали в соседний лагерь. И второе — как однажды к нам приехала моя бабушка. А бабушка была борец и активист. Она привыкла находить недоработки, восстанавливать справедливость и причинять добро решительно и без права на обжалование. Увидев двадцать голодных дошкольниц, бабушка пошла на тренеров, как бык на тореадора. Силуэтом она была натуральная Фрекен Бок, да и характером, пожалуй, тоже. «Диета!» — лепетали тренеры, справедливо опасаясь бабушки. «Спортивные достижения!» — добавляли они в свое оправдание. На следующий день бабушка вернулась с дедушкой и обширным багажом. На глазах у изумленной публики они достали двадцать пол-литровых банок с жареной картошкой, двадцать вилок, двадцать салфеток и раздали олимпийскому резерву по банке в руки. «Ешьте и ничего не бойтесь!» — грозно сказала бабушка, скрестив руки на могучей груди и испепеляя тренеров взглядом. Никаких санкций за это нам действительно не было — бабушка была человеком большой силы воздействия. Вообще-то готовила она не очень. Но ту картошку весь наш олимпийский резерв ещё долго помнил не только как как лучшее блюдо советской кухни, но и как акт справедливого возмездия.

Вчера я шла с высокой альпийской горы одна пешком. Почему так вышло — это другая история, тоже смешная, но эта мне сейчас нравится больше. В общем, шла. Сарафан красиво развевается. Пахнет травами и швейцарским благополучием. Кругом ни души. Так постепенно я приблизилась к гольф-клубу, в котором, на первый взгляд, не водилось ни одного гольфиста. Зато вдоль дороги водились очень хорошие малиновые кусты. Я немедленно в тот куст залезла и стала в нем хищно питаться. В этот момент прямо у меня за спиной резко остановился карт — это такая гольфическая машинка для людей, которые не ходят пешком даже между лунками. В машинке сидят мужик и тётенька. Оба в белом. И молча на меня смотрят. Ну, может, передача у них заела, я не знаю. Или они думают: ну как же мы сейчас полезем в эту малину в белых штанах, надо было надеть что-то немаркое. И я через плечо тоже молча на них смотрю. Вообще я уже впитала в себя всю европейскую доброжелательность, мерси и бонжуры, но когда речь идёт о хорошем кусте малины, я становлюсь неприветливой. Потому что, поймите меня правильно, я его первая заняла. Белые люди немножко смотрят, как незнакомая женщина кормится с куста, и карт медленно уезжает. Ну уехали и уехали. Я доела всю малину в периметре и пошла дальше. А за поворотом меня уже ждёт тот белоштанный мужик, теперь без тётеньки, и, оказывавшись англичанином, с глубоким чувством говорит: — Мадам! Мы имели такое невероятное впечатление. Вы сделали наш день. Такая потрясающая картина! Мы расскажем всем в Лондоне. Вы с таким аппетитом ели дикие придорожные ягоды сидели в кусте и жрали немытую малину, как дикая медведица. Бьютифул. Ваш образ навсегда в моем сердце. Откуда вы, моя жовиальная царица? И тут я могла, конечно, сказать, что я Мария с Пелопоннеса или Кармен из Андалусии. Но я, вас, товарищи, не подвела. И сказала, что я из России — страны, где каждый малиновый куст занят красивой женщиной, либо медведем, либо под ним сидит babushkа. — Эмэйзинг! — обрадовался англичанин, потому что теперь его пазл наконец сложился. А я ушла прочь, загадочно улыбаясь и прислушиваясь к струнам внутренней балалайки.

Однажды в моем детстве кто-то подарил нашей семье шоколадного зайца. Съесть его сразу было невозможно — он был слишком прекрасен и исключительно редок. Поэтому зайцем мы любовались. Он стоял в шкафу за стеклянной дверцей. Предполагалось, что однажды его земной путь закончится, но сроки не назвались даже приблизительные. При этом мы заранее решили поделить его неубитую шкуру, а части тела закрепить за членами консорциума. Однажды, когда будет принято решение, мы просто кивнем друг другу и каждый спокойно отломит себе зарезервированную область зайца и в упоении сожрет, давясь избытком ног или ушей. Как младший зайцеед я делала выбор первой и решительно застолбила как раз уши, хотя мне намекали, что у головы более выгодная шоколадная кубатура. Мол, не ведись, глупая девочка, на ушную продолговатость. Но уши эти я уже не раз плотоядно обнюхивала и любовно оглаживала. Да к тому же не в ушах ли самая суть зайца, ведь без них он скорее кот. Итак, я выбрала уши, голова досталась маме, сестра выбрала ноги, а за папой закрепили бренное тело зайца. Мы стали любоваться зайцем не просто так, а прицельно любить в нем свою будущую порцию. Заячья смерь пришла, откуда не ждали. «Хватит», — сказала мама каким-то обычным вечером. Нет больше сил смотреть на эту шоколадную тварь. Внутренние резервы, ответственные за предвкушение, исчерпаны. Съедим его, да и дело с концом. В следующем акте бо́льшую часть семьи зайцеубийц ждало горькое разочарование — заяц оказался вероломно полым. И только его уши были исключительно, великолепно и из ряда вон шоколадными. С тех пор в семье я известна как «девочка, которая выбрала уши».

Есть у меня одна суперспособность — ко мне абсолютно равнодушна таможня. Истории о пересчете наличных в поясных сумках, корсажах и других неожиданных местах отъезжающего населения я слышала, но лично не участвовала. Видимо, выгляжу как честный человек. Хотя, возможно, хвастаться тут нечем и я выгляжу как нищеброд, но в любом случае грех жаловаться. Компенсируя это неслыханное удобство, ко мне очень неравнодушна служба безопасности. Ни один мой чемодан в аэропорту еще не прошел рамку без дополнительного внимания. Ни один карман на моих штанах не остался не вывернутым. Если сложить оба наблюдения, получается, что я выгляжу как финансово безупречный террорист или идейный драгдиллер. И вот в городе Стамбуле чемодан снова удостоился — очень строгий турецкий офицер, заподозрив в нем недоброе, приступил к распаковке. Тут нужна предыстория. Перед командировкой мой ортодонт (тот самый, да) дал мне с собой в поездку два запасных зуба. — Клэр уважаемая, — сказал он. — Я вас уже немного знаю и уверен, что с вами может случиться все что угодно. Поэтому примите в дар две эти временные коронки. Вдруг, я не знаю, вы съедите предыдущие. А я не такой человек, чтобы отказываться от двух бесплатных зубов. В конце концов, мало ли для чего они могут пригодиться. Не угадаешь. И вот офицер находит в чемодане маленький кармашек, а в маленьком кармашке — маленький пакетик. «Ага!» — наверняка думает офицер, радуясь, что интуиция его не подвела. И вместо «ага» видит в пакетике два новых нарядных зуба. — Запасные, — максимально равнодушно говорю я. — На выход, для торжественных случаев. Очень быстро все моё распакованное было упаковано обратно. Офицер, видимо, хотел снизить свои шансы на встречу в этом чемодане с резервным глазом или праздничной ногой.

Однажды моя сестра работала пионервожатой в Анапе. Анапа была ужасно блатное место, родители весь год дрались за путевку, которая в итоге доставалась сильнейшим. Но еще тем летом в Анапу приехали дети из-за Полярного круга. Официально считалось, что они из Дудинки, но Дудинка просто была официальным краем географии. А детей привезли из каких-то сильно удаленных снегов и чумов, они только до Дудинки добирались пару недель на оленях, паромах и поездах, а потом еще до Анапы. Так что в лагерь их оформляли сразу на три смены, чтобы зря не гонять оленей. И вот привезли этих детей человек тридцать. Все в национальной одежде и по-русски ни слова. Впервую же неделю съели все розы на газоне и дикие груши, от которых у блатных детей сразу появлялись симптомы для медпункта, а дети из Дудинки даже не морщились. Они просто лопали все, в чем подозревали витамины. Арбузы ели с корками, очень удивлялись туалетной бумаге и почти все в своем заполярном отряде оказались лунатиками — вожатые только и делали ночью, что ловили их и отправляли обратно в койки. А старшего вожатого их отряда звали Дима. Дима к таким внезапным испытаниям был не готов и проклял тот день, когда его пристроили по большому блату работать в этот анапский лагерь. Он чуть с ума не сошел сторожить одновременно полярных детей, газоны, арбузы, туалетную бумагу, дикие груши и пытаться как-то наладить с дудинскими конструктивный диалог при жестком языковом барьере. В это лето он поседел, искупался всего три раза и не успел завести ни одного романа. Но три смены не прошли даром. И на прощание Дима получил от отряда футболку с надписью: «Дима, ты самый о_уенный вожатый». На чистом русском языке. И не было этим летом в лагере слов важнее.

Вчера поздно вечером мы прилетели в Швейцарию. Приехали в тот самый дом и сразу не нашли там очень много важных вещей. Например, стульев для стола на террасе, одной подушки и электрического чайника. Все это здорово походило на неуважение с нотками пофигизма. Поэтому утром, даже не вставая с кровати, я написала в агентство умеренно возмущенное письмо, в котором просила как можно скорее доставить в дом стулья, подушки и чайник. «Хорошего вам дня», — закончила я письмо как умеренно возмущенный, но все еще вежливый человек. Письмо почему-то долго не отправлялось, а потом отправилось сразу три раза. «Ну и пожалуйста», — подумала я, в конце концов три письма без лишних слов усиливали эффект моего умеренного возмущения. Выйдя на террасу, я обнаружила аккуратно сложенные под столом стулья. «P.S: стулья нашлись», — написала я в агентство, снова пожелала им хорошего дня, отправила письмо и открыла шкаф, из которого на меня скромно смотрел электрический чайник. «P.P.S.: чайник тоже нашелся», — написала я в агентство, опять пожелала им хорошего дня, отправила письмо и обнаружила, что у кровати есть ящики. Из ящиков на меня в неограниченных количествах косились подушки, а также превентивно торчали несколько одеял. «P.P.P.S.: Просто хорошего дня», — написала я в агентство. Что-то мне подсказывает, что день у них удался прямо с утра.

Страшную весть принёс я в твой дом, Надежда. Турки хотят запретить шведский стол нам. /Гомер, наброски об оллинклюзиве/. Прочитала, что Турция хочет попрать устои и отказаться от кормления туристов шведским столом. Стала вспоминать, когда мы со шведским столом встретили друг друга, вспомнила. Году в 96-м нас повезли в студенческую поездку в Швецию. Сначала до Хельсинки на поезде, оттуда до Стокгольма на пароме. «Одевайся теплее, на пароме дует!» — заклинала меня по телефону мама, потому что представляла себе паром, соединяющий берега седым паромщиком. Но паром наш был огромен, многоэтажен и стозевен. Всё на нем было — от магазинов до сауны. После отплытия нашу группу, уже было разбежавшуюся ронять челюсти в бутиках, собрал сопровождающий, в заграницах этих бывалый. И говорит: есть возможность попасть в ресторан на шведский стол. Вход 20 долларов и полно еды. Берёте, что захотите, только умоляю вас, не всё сразу. Не кладите эклеры в салат, мои хорошие, еды на всех хватит. Ешьте медленно, не давитесь, не толкайтесь и делайте вид, что вы всегда так едите. А ехали мы на этом пароме где-то в районе трюма, в каютах по четыре студентки и со своей колбасой. Поэтому сразу достали из потайных карманов по двадцатке и пошли прикидываться бывалыми шведскими едоками. Никто, конечно, не поверил, что к этим открывшимся перспективам допускают повторно. «Когда мы придем за горячим, скажут, что с нас новая двадцатка», — со знанием дела сказала студентка Т. и продемонстрировала высокий класс строительства вавилонской башни в тарелке. На ее закусках расположились салаты, на салатах бифштексы, на бифштексах рулеты. На рулетах опасно покачивались профитроли. Мы все повторили этот опыт с разной степенью мастерства, а студентка Н., увидев на подносе последнюю котлету, оттеснила конкурентов и выполнила захват котлеты без очереди. (Тут, конечно, принесли новые котлеты, но кто же мог предположить такое — да никто). Когда место в наших гуманитарных организмах закончилось, сытость затуманила разум и наш округлившийся коллектив покатился к выходу, мы обнаружили в центре зала студентку В. В. задумчиво смотрела в сторону шведского стола. — Думаешь съесть еще что-то? — восхищенно спросили мы В. — Нет, — ответила В. — Просто запоминаю.

Посмотрела интервью Павла Лобкова, которого нежно люблю за «Растительную жизнь». Интервью неудачное, тратить на него время не надо. Но Павел сказал одну интересную вещь, когда его как специалиста по озеленению и прочим ландшафтным дизайнам спросили, как же нам обустроить кладбища — интервьюера этот вопрос страшно волновал. Выяснилось, что к кладбищам Павел совершенно равнодушен и хочет покоиться там без клумбы, лавочки и хлебушка на рюмочке. Но потом он вдруг оживился и сказал, что есть один хороший способ упокоиться без отрыва от озеленения. Два в одном! Способ, говорит Павел, придумали скандинавы, которые в душе все ещё язычники. Они теперь — по желанию родственников, конечно — сжигают бренное тело, а пепел превращают в некий субстрат, из которого вырастает дерево. И вот ты умер — и не просто лежишь отдыхаешь, а превратился в тополь или яблоню. А родственники приходят в этот лес, гуляют и говорят: «Елена Петровна всегда была широкой души человеком, и вот смотрите, какая она теперь раскидистая липа. А Сергей Петрович, что греха таить, и при жизни был кривоват». Что-то ведь в этом есть, да?

Неделю назад меня тут слегка порицали за безответственную неявку по записи к стоматологу. Я тогда раздумывала, портить ли пятницу неприятным визитом к ортодонту. И вот сегодня решила непременно идти. Быть дельным человеком и думать о красе зубов. Портить пятницу ко всем чертям. Запись была очень ранняя и страшно неудобная, но надо значит надо, подумала я, и решительно приползла, чувствуя себя человеком слова и дела. Регистратура покопалась в записях и похвалила меня за рвение, потому что на прием я явилась ровно на неделю раньше. Где-то далеко, лежа в своей теплой кроватке, тихо захихикал один стоматолог.

Утром ехала в автобусе и видела там какого-то очень высокого спаниеля. Просто дядю Степу среди спаниелей. Он стоял ко мне хвостом и неотрывно смотрел на своего хозяина, обожая. Судя по хозяйской экипировке, они собирались лезть в гору, и спаниель этого очень ждал, и боялся пропустить момент, когда хозяин ему моргнет, что вот, мол, Люсьен, сейчас мы выйдем, только, силь ву пле, не забывай свои вещи, как тогда*. Приличия не позволяли мне схватить и гладить этого незнакомого спаниеля. Хозяин это увидел и говорит: «Это не кусательная собака, погладьте, он будет рад». А мне два раза говорить не надо. И когда я начала гладить этого спаниеля, он, ни на секунду не отрываясь от созерцания своего хозяина, боком привалился ко мне всем собой, сообщая таким образом, что он действительно очень рад, бонжур и мерси. ——— * В телеге интересуются, что мог забыть тогда Люсьен. Скорее всего, Люсьен забыл свою арфу или букет полевых цветов.