Аналитика каналаMaxГде тебя носит, Клэр?

Одна моя подруга забыла про день рождения мужа. Утром кивнула ему буднично, мол, привет, муж, и ушла на работу. Только в районе обеда вспомнила. Быстро заказала какой-то подарок и решила встречать мужа тортом со свечками. Чтобы из равнодушной и вдобавок склерозной женщины сразу превратиться в хлопотливую затейницу. Вернулась домой, до прихода мужа еще минут пятнадцать — да что там свечки-то зажечь. На всякий случай входную дверь закрыла на задвижку. Когда именинник попытается попасть в квартиру, это ей будет знак, что пора поджигать торт. Увлеченно навтыкала свечей по всему периметру. Торт небольшой, а муж уже не первой молодости, поэтому свечки стоят плотно, как армия Саурона перед решающей битвой. Потом думает: господи, я ж их не посчитала, тыкала по наитию. Держась рукой за стартовую свечу, три раза пыталась пересчитать всю толпу прямо на торте — каждый раз получалось разное количество. Думает: ладно, если я их не могу сосчитать, то он-то от радости тем более не сможет. Плюс-минус с виду все равно 51 годик. А тут как раз муж начинает поворачивать в замке ключ. Пора, думает моя подруга, и для начала поджигает на торте свечи по внешнему кругу. И тут такой сюрприз, что поджечь свечи внутри этого круга уже невозможно, потому что внешний разгорелся как-то слишком убедительно. «Сейчас-сейчас!» — как можно более праздничным голосом орет подруга в сторону мужа, но через дверь слышен только сам факт орания, а что женщина орет празднично, это через дверь вообще непонятно. Обеспокоенный именинник пытается вынести входную группу, демонстрируя, что, несмотря на количество свечек на торте, физически он еще очень крепкий мужчина. Ничего не поделаешь, думает хлопотливая затейница, пока они с дверью друг друга не покалечили, придется встречать мужа неполноценно горящим тортом. И чтобы отвлечь внимание от этих недостатков, решает, открывая дверь, весело дуднуть в мужа праздничной дуделкой. Чтобы он от такой неожиданной радости задул свечи, не обращая внимания на их количество и статус горения. Все молодцы, всем весело, никто тут не забывчивая жена. Но одновременно открывать дверь, держать даже частично горящий торт и празднично дудеть — не такая простая задача, как может показаться. Моя подруга справилась со всем, кроме направления — в суматохе продудела не в мужа, а в торт. Направленный воздушный поток создал комфортные условия для распространения пламени. До сих пор не хотевшие загораться свечи внутреннего периметра вспыхнули от свечей внешнего. Торт превратился в пылающий факел. Таким его и увидел взволнованный именинник, последовательность впечатлений которого была такая: заблокированная дверь, крики изнутри, звук боевого горна и искаженное радостью лицо жены на фоне адского пламени. Ну что сказать, часть намеченного на этот вечер действительно состоялась — свечи на торте никто не пересчитывал.

Мой знакомый рассказал про своего греческого дядю Сократа. В самом конце 80-х дядя Сократ репатриировался в Грецию из жаркой союзной республики. И началась у него там новая интересная жизнь без многих удобных вещей. Таких, например, как деньги.  Никто не хотел давать репатриантам постоянную работу. Но поскольку дядя Сократ был рукаст и трудолюбив, его стали приглашать на стройки к местным грекам. Из заработанного он немножко тратил на еду, а остальное откладывал. Потому что в краю советском у дяди осталась семья, и этой семье требовался дом. В смысле жилья дядя был очень категоричен. Сам он готов был скитаться по съемным квартирам, но с семьей — никогда.  В жарких советских республиках такое было не принято. На покупку земли дяде пришлось бы копить лет триста, но имелась лазейка в законе. Нельзя было строить на самозахваченном участке, но узаконить уже возведенный дом было можно.  Поэтому возникла непростая задача — чтобы никто не видел процесс строительства. Чтобы дом появился уже сразу целый. Так дядя Сократ стал строиться по ночам. Вечером он ел на берегу свой бутерброд и ждал, когда совсем стемнеет. А потом действовал. И вот однажды, когда дядя в очередной раз ел бутерброд, грустил о семье и ждал темноты, к нему неспешно подошел полицейский.  — Мне кажется, тут кто-то строит дом, — сказал он. — Не знаете ли вы, кто? — Нет, — сказал дядя Сократ, — не знаю. Да и непохоже, чтобы это был дом. Никогда не видел таких домов, руина какая-то. — Может, и руина, — задумчиво сказал полицейский и ушел. Через пару месяцев он вернулся. Дядя Сократ сидел на том же камне и ел как будто тот же бутерброд. — Это совершенно точно дом, — сказал полицейский. — Я бы не ручался, — ответил дядя Сократ. — Не вы ли его строите? — спросил полицейский. — Нет, не я, — сказал дядя Сократ. — Я ем бутерброд.  Через некоторое время полицейский снова пришел. На него невинно смотрели почти достроенный дом и часто моргающий дядя Сократ. — Хотите бутерброд? — дядя решил зайти с козырей. — Не поможет, — сказал полицейский. — Плохо, — загрустил дядя Сократ. И рассказал ему всю правду о том, как тяжело приехать в новую страну к новым людям, пусть ты им и родственник по линии Зевса. Какие вкусные пирожки печет его жена. Как сын выиграл городскую олимпиаду по математике. Какие глаза у его младшей дочери. Что он не видел свою семью почти год. И как мечтал их всех привезти в этот дом с балконом на море, пока ночами клал кирпичи. — Это очень грустная история, — согласился  полицейский, — но я все равно буду вынужден на вас заявить. Дом снесут, к сожалению.  — Ладно, — кивнул дядя Сократ. И пошел обходить свой почти случившийся дом, представляя, как всё могло бы в нём быть, и со всем этим прощаясь. Вечером полицейский приехал с тремя бутылками вина и сказал: — Я не смог. И они до утра пили, пели и плакали. В этом доме дядя Сократ живет до сих пор. Его жена по-прежнему печет пирожки, а у внучек глаза такие же, как у младшей дочери. Полицейский к ним заглядывает не реже раза в месяц. При нем всегда три бутылки вина.

Собираясь в первый класс, я присмотрела себе красный ранец с жующим капусту зайцем. Ранцы эти продавались во всех детских магазинах города, а значит, сказала мама, ты будешь не уникальна. Давай поищем тебе что-то менее очевидное. Но уникальность не казалась мне тогда привлекательной. Мне хотелось тряпочные оранжевые туфли, как у всех (кошмарный ширпотреб с точки зрения мамы) и чтобы меня звали Юля Киселева. В детском саду таких Киселевых Юль было уже две. Стань я третьей, жизнь могла бы заиграть куда более приятными красками, думала я. Родители, к сожалению, отказались меня переименовать. Проявив необъяснимое упрямство, они ссылались на какие-то проблемы с законом. Звучало, конечно, неубедительно, наверняка просто обманывали. Но с портфелем им было не сбить меня с пути. Первого сентября выяснилось, что ровно половина нашего класса, восемнадцать человек, тоже считали уникальность излишеством. Все мы явились в школу с красными ранцами и капустными зайцами. Ранец был не только маст-хэв, но и унисекс: красное в том сезоне носили как девочки, так и мальчики. Во время торжественных мероприятий ранцы были свалены в спортзале горой, образовав в прямом смысле красный угол. Когда нас посвятили в первоклассники, каждый вытащил из этого угла по портфелю и гордо понес домой как символ своего нового статуса. Очень скоро из одного открытого окна в нашем дворе раздался рев первого ранцевладельца. В портфеле обнаружились чужие вещи. За ним подтянулись остальные. Где-то в середине этого флешмоба к нему подключилась и я — мой ранец тоже оказался не моим. Все мы жили на одной улице, поэтому могли красиво реветь в унисон. Кто-то из родителей дозвонился учительнице, и рыдающие первоклассники потянулись обратно в школу, брезгливо волоча перепутанные портфели. Предполагалось, что под руководством мудрой женщины мы сейчас разложим на партах ранцы и спокойно разберемся, где чей заяц. Но у кого-то из пострадавших сдали нервы. Шутка ли скоропостижно лишиться первого атрибута взрослой жизни. Через секунду восемнадцать первоклассников добывали свою собственность в суровом бою, нещадно молотя конкурентов чужими портфелями. Ранцевые наклейки оказались нестойкими. В ходе потасовки чьи-то зайцы лишились капуст, чьи-то капусты лишились зайцев, а мой заяц трагически утратил ухо. В борьбе каждый ранец обрел индивидуальность. С тех пор различать их стало совсем не сложно.

Вчера я шла с высокой альпийской горы одна пешком. Почему так вышло — это другая история, тоже смешная, но эта мне сейчас нравится больше. В общем, шла. Сарафан красиво развевается. Пахнет травами и швейцарским благополучием. Кругом ни души. Так постепенно я приблизилась к гольф-клубу, в котором, на первый взгляд, не водилось ни одного гольфиста. Зато вдоль дороги водились очень хорошие малиновые кусты. Я немедленно в тот куст залезла и стала в нем хищно питаться. В этот момент прямо у меня за спиной резко остановился карт — это такая гольфическая машинка для людей, которые не ходят пешком даже между лунками. В машинке сидят мужик и тётенька. Оба в белом. И молча на меня смотрят. Ну, может, передача у них заела, я не знаю. Или они думают: ну как же мы сейчас полезем в эту малину в белых штанах, надо было надеть что-то немаркое. И я через плечо тоже молча на них смотрю. Вообще я уже впитала в себя всю европейскую доброжелательность, мерси и бонжуры, но когда речь идёт о хорошем кусте малины, я становлюсь неприветливой. Потому что, поймите меня правильно, я его первая заняла. Белые люди немножко смотрят, как незнакомая женщина кормится с куста, и карт медленно уезжает. Ну уехали и уехали. Я доела всю малину в периметре и пошла дальше. А за поворотом меня уже ждёт тот белоштанный мужик, теперь без тётеньки, и, оказывавшись англичанином, с глубоким чувством говорит: — Мадам! Мы имели такое невероятное впечатление. Вы сделали наш день. Такая потрясающая картина! Мы расскажем всем в Лондоне. Вы с таким аппетитом ели дикие придорожные ягоды сидели в кусте и жрали немытую малину, как дикая медведица. Бьютифул. Ваш образ навсегда в моем сердце. Откуда вы, моя жовиальная царица? И тут я могла, конечно, сказать, что я Мария с Пелопоннеса или Кармен из Андалусии. Но я, вас, товарищи, не подвела. И сказала, что я из России — страны, где каждый малиновый куст занят красивой женщиной, либо медведем, либо под ним сидит babushkа. — Эмэйзинг! — обрадовался англичанин, потому что теперь его пазл наконец сложился. А я ушла прочь, загадочно улыбаясь и прислушиваясь к струнам внутренней балалайки.

В детстве я слегка завидовала своей подруге Яне — она жила в частном доме и там на участке можно было иметь личные качели. Подруга Яна в свою очередь слегка завидовала мне — в нашей многоэтажке можно было иметь воду. Дом ее бабушки трещал по швам. Квартиру Яниным родителям обещали, но все никак не давали. В какой-то момент отец семейства, не выдержав одновременного испытания тещей и бытовыми трудностями, перевез семью к маме. Там дом был тоже с сортиром под яблоней, но капельку более новый, и крыша в нем протекла не на постоянной основе, а только в отдельных случаях. И тут как раз подошла их очередь на квартиру. Мы с Яной уже обсуждали ее вселение в цивилизацию, когда некто Лидия из той же расселенческой очереди решила поставить конкурентам подножку. И настучала куда следует, что семья эта в доме повышенной ветхости только числится, а на самом деле проживает в какой-то благополучной шикарности. В один прекрасный день ничего не подозревающая о доносе мама Яны почему-то проснулась с мыслью, что прямо сегодня надо пойти помочь матери. Обычно она ей помогала по выходным, а тут вдруг поняла, что помощь должна прийти строго сегодня, в какой-нибудь, скажем, вторник. В тот же день ничего не подозревающая об этом порыве милиция направила в дом повышенной ветхости конный патруль. Почему конный, никому не известно. Возможно, чтобы сотрудники получше слились с частным сектором и понадежнее всё разузнали. Мама Яны как раз переоделась в халат и фартук, повязала косынку и водрузила во дворе тазик с замоченным бельем на табуретку, когда подъехала кавалерия. Патруль попросил предъявить гражданку Иванову, о которой неравнодушные люди говорят, будто она тут не проживает. — Я это, — удивлено сказала гражданка Иванова, она же мама Яны, и почему-то вынула из тазика розовые панталоны своей достойной матушки. — Вам что-то надо? — Уже ничего, — бодро сказала кавалерия, потому что тут и коню их было понятно, что Иванова — честная женщина и действительно проживает по месту прописки в тяжелых бытовых условиях. А иначе стала бы она в будний день стирать там панталоны. Стукачка Лидия была посрамлена, семья обрела квартиру с водоснабжением, а Янина мама до сих пор уверена, что то был редкий случай, когда провидение действовало посредством розовых панталон.

Вернулась на родину и сразу стала готовиться ко дню рождения сына. Купила ему умные весы и глупую Алису, редкую книжку и модный браслет. Что-то ещё докупил муж, и мы сложили всё это, предвкушая, как обрадуем получателя даров. А потом наступил день рождения. Утром я сказала мужу, что возьму большую сумку и заберу все подарки, потому что буду на машине, а он — пешком. Вечером встретимся у дома именинника. Мужу оставалось только купить для весов три батарейки и привезти их на место в назначенный час. Ответственное, но не слишком сложное задание — более серьёзные мужьям давать опасно, такие уж они ненадёжные люди. «Главное, не забудь батарейки», — строго напомнила я на прощание, взяла большую сумку и ушла на работу. Вечером мы встретились у дома именинника. Мы не опоздали, муж был с батарейками, а я — с большой сумкой. Мы кивнули друг другу, потому что сработали как команда. За одним небольшим исключением. Утром я ничего не положила в сумку. Сумка была неприятно пуста. В тот вечер именинник имел уникальный шанс получить в подарок от родителей три батарейки. Но мой муж — человек предусмотрительный и щедрый. Поэтому именинник получил четыре батарейки.

Вчера застряла с велосипедом в подземном переходе. Вот до чего меня доводит вся эта модная тяга к экологичному транспорту. Велосипед у меня общественный, поэтому очень тяжёлый. Коварные авторы идеи проката наверняка хотели уесть вороватых граждан. Мол, лёгкий велосипед — лёгкая добыча. А попробуй-ка украсть тяжёлый, ага, выкусил? Идея наверняка бриллиантовая, я это поняла, ещё только спускаясь в переход в районе Арбатской. В Москве вообще есть два вида спусков под землю — гуманные покатые и бесчеловечно вертикальные. Тут всё сошлось, и этот оказался как раз бесчеловечно вертикальным. Но мы с велосипедом это поняли поздновато. Мы уже неслись по пандусу вниз, как упущенный грузчиками рояль, и очень быстро прибыли, почти ни обо что меня не ударив. А дальше надо же как-то подняться на другую сторону улицы. С двадцатью килограммами велосипеда. Я, конечно, в отсутствие свидетелей напряглась всей физподготовкой, бодро взбежала с велосипедом ступенек на шесть, после чего обратным ходом прибыла на стартовые позиции. Физика вообще неумолима. Стоим с велосипедом, грустим. О стоимости прокатных минут уже не думаем. Думаем, существуют ли сервисы подъёма женщин из переходов. И тут приятный молодой человек спрашивает, не помочь ли мне. И вместо того чтобы в соответствии с обстоятельствами прокряхтеть: «Помоги, касатик», я говорю: «Нет, спасибо, я тут просто жду». Женская гордость лезет из меня даже в очень неподходящих обстоятельствах. Постояла минут десять. Думаю, ладно, делать нечего, сама пойду просить помощи. Выбрала человека покрепче, взяла дыхание и опять вместо того, чтобы взмолиться: «Милок, подсоби» или величественно воззвать: «Милостивый государь, окажете любезность выпускнице женских курсов» — вдруг чеканным голосом говорю: — Вы не подскажете, это выход на Воздвиженку? — Да вроде, — рассеянно говорит крепкий мужчина и уходит в светлую даль. Я бы, может, всё ещё стояла в этом переходе с видом на Воздвиженку и писала вам из него, но откуда-то возник хлипкий курьер с большим самокатом и здоровенным жёлтым коробом. То есть человек, которому объективно было что нести. Ничего не стал спрашивать, а просто медицински констатировал: «Велосипед тяжело. Один девушк не справится» Взял свободной рукой мой велосипед и понёс наверх, как Ленин брёвнышко. Так выяснилось, что настоящий рыцарь спасает женщину, не задавая лишних вопросов, чтобы не вынуждать ее признавать очевидное. А в эти ваши переходы меня теперь калачом не заманишь.

Однажды меня отправили в спортивный лагерь. Он представлялся мне таким же прекрасным, как и школа — ничего удивительного, ведь ни там, ни там я еще не была. Да и вообще шестилетние дети ужасно наивные. «Какая отличная возможность для круглосуточного веселья», — думали мы. «Наконец-то мы сможем контролировать их прожорливость», — в то же время думали про нас тренеры. Мы были гимнастическим олимпийским резервом, а значит, есть нам полагалось только иногда и только невкусное. Некоторым, включая меня, есть не следовало совсем — я проходила по ведомости как упитанная гимнастка, потому что, прячась за шваброй, немного из-за нее торчала. Передачки в лагерь карались отчислением. Поэтому максимум, на что отваживались навещающие нас родители, это отвести ребеночка подальше в лес и там, в кустах, под пение птиц, тревожно озираясь, скормить ему бублик. Уже через пару недель во сне мы видели в основном еду, а утром подробно обсуждали, у кого оно было вкуснее. Муштровали нас знатно и почти без перерывов, так что из всего лагеря нам запомнились только два события. Первое — как мы тянули вертикальные шпагаты у хлипкого деревянного забора и вместе с этим забором дружно упали в соседний лагерь. И второе — как однажды к нам приехала моя бабушка. А бабушка была борец и активист. Она привыкла находить недоработки, восстанавливать справедливость и причинять добро решительно и без права на обжалование. Увидев двадцать голодных дошкольниц, бабушка пошла на тренеров, как бык на тореадора. Силуэтом она была натуральная Фрекен Бок, да и характером, пожалуй, тоже. «Диета!» — лепетали тренеры, справедливо опасаясь бабушки. «Спортивные достижения!» — добавляли они в свое оправдание. На следующий день бабушка вернулась с дедушкой и обширным багажом. На глазах у изумленной публики они достали двадцать пол-литровых банок с жареной картошкой, двадцать вилок, двадцать салфеток и раздали олимпийскому резерву по банке в руки. «Ешьте и ничего не бойтесь!» — грозно сказала бабушка, скрестив руки на могучей груди и испепеляя тренеров взглядом. Никаких санкций за это нам действительно не было — бабушка была человеком большой силы воздействия. Вообще-то готовила она не очень. Но ту картошку весь наш олимпийский резерв ещё долго помнил не только как как лучшее блюдо советской кухни, но и как акт справедливого возмездия.

Однажды в Москве я сидела на веранде сербского ресторана, куда довольно часто ходила. Но в этот конкретный день там царило загадочное оживление. Официанты носились быстрее обычного и время от времени говорили друг другу что-то вроде «пять к семи» или «два на три». Несколько раз на крыльцо выходил хозяин, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, как будущий отец у дверей роддома. Я спросила официанта, ожидается ли сегодня что-то особенное. — Да, — сказал официант. — Сегодня мама готовит суп. Понятнее не становилось. Какой еще суп и при чем здесь мама? Какие угодно мамы могли сегодня готовить суп. Ткни в любое окно — и попадешь в маму с супом. Тоже мне новость городского масштаба. Но тут к ресторану стали подъезжать машины. Старые побитые, средней паршивости, очень хорошие и неприлично дорогие. Приехавшие на них мужчины заходили внутрь. Было понятно, что место им знакомо и что каждый прибыл сюда сам по себе, а не для того, чтобы встретиться здесь компанией. Это было похоже на сбор теневого правительства или экстренное совещание масонских конспираторов. Минут через двадцать первые начали выходить обратно. Причем если приезжали к ресторану сосредоточенные люди, то наружу легкой походкой выходили куда более счастливые. В конце концов, подгорая от любопытства, я тоже зашла, технично перехватила хозяина и спросила, вокруг чего весь ажиотаж. — Моя мама приехала из Белграда, — сказал хозяин. — Сегодня она готовит домашний суп. Очень вкусный. Конечно, надо быть сербом, чтобы понять, насколько. Поэтому сегодня все тут. — А нельзя ли готовить этот домашний суп хоть каждый день, но без мамы? — спросила я, потому что всегда готова поделиться с миром простыми и эффективными решениями. Хозяин посмотрел на меня с сочувствием и сказал, что кто угодно может приготовить хороший сербский суп. «Даже вы», — читалось в его взгляде. Но мамин сербский суп может приготовить только сербская мама. В зал вошел очередной сосредоточенный Горан или Драган, и они с хозяином обнялись так, как будто только что выжили в авиакатастрофе. — Хорошо, а почему приезжают только мужчины? — спросила я ускользающего с новым гостем хозяина. Горан-Драган понимающе заулыбался. Хозяин выдержал паузу, явно взвешивая, можно ли мне доверить этот большой секрет. — Видите ли, все жены думают, что они готовят суп лучше мамы, — ответил он максимально заговорщицки. — Мы были бы дураками, если бы стали их расстраивать.

Это очень смешно и немножко страшно, не могу вам не рассказать. Пошла однажды к своему доктору втыкать в спину иголки. А у доктора в клинике сразу три кабинета и везде разложены беззащитные люди в трусах. И он между ними ходит, как шахматист на сеансе одновременной игры. Тут пойдет ладьей, там лошадью. Иглы мечет, тейпы наклеивает, некоторых скручивает в бараний рог. Я была под самый конец смены и не могла не заметить, что доктор очень тщательно перед закрытием все свои кабинеты осматривает. Я говорю: Доктор, вы тут боитесь кого-то забыть? А ничего смешного, говорит доктор, и рассказывает историю. Другой доктор в этой же клинике тоже раскладывал страждущих по разным кабинетам. И им по очереди являлся, чтобы провести животворящие действия. И вот однажды к нему пришла очередная женщина с больной спиной. Он ее на кушетку положил, навтыкал в нее с тыла иголок по всей площади и говорит: «Отдыхайте 20 минут». Свет в кабинете выключил и пошел к другому пациенту. А женщина действительно решила отдыхать и уснула. А доктор закрутился. Столько пациентов — поди уследи. Забыл про эту даму, других пациентов отправил по домам, кабинеты закрыл и ушел. А женщина тем временем по-прежнему неосторожно отдыхает. И в ней с обратной стороны иголок, как в дикобразе. В какой-то момент эта несчастная дама все-таки выспалась и сразу об этом пожалела. Потому что очнулась она в темном помещении, на медицинской кушетке, в спине кинжалы, сверху тряпка. Думает: морг! Закололи, демоны. Потом, конечно, вспомнила, что вечером была у приятного доктора, который обещал, что после сеанса она станет другим человеком. И даже, в общем, не соврал. Кое-как доползла она до телефона, дозвонилась мужу, тот в полицию, полиция — главврачу клиники, главврач дозвонился сразу многим, и темной ночью даму освободили. Говорят, забывчивый доктор, вынимая из нее иголки, другой рукой подписывал заявление по собственному желанию и пытался сделать харакири. И теперь в этой клинике такой регламент, что перед закрытием пациентов ищут даже в шкафах. Потому что мало ли кто и где мог устать во время диспансеризации.