Аналитика каналаMaxГде тебя носит, Клэр?

Давным-давно я собиралась отвезти маму в Париж. Это была бы ее первая заграница, и я очень долго на эту поездку копила. Стоила она 850 долларов. Бешеные деньги для очень юного журналиста меня. В общем, как кум Тыква с кирпичами, я покупала по 50 - 100 долларов и складывала их почему-то в сатирическую брошюрку, выпущенную партией КПРФ. Называлась она «Достижения В. С. Черномырдина на посту председателя правительства РФ». На обложке Черномырдин несся по морю на гидроцикле, жмурясь от брызг и радости. Все страницы в этой брошюрке были пустые, как бы сообщая читателю, что никаких достижений у В. С. Черномырдина на занимаемой должности не было. Неизвестно, как эта книжка попала в мою съемную квартиру — может, осталась от прежних хозяев. Но именно Черномырдин В. С. стал хранителем моего пополняемого вклада. Он возлежал в верхнем ящике письменного стола совершенно один, постепенно слегка раздуваясь от взносов. Остальные два ящика были забиты, но у Виктора Степановича была миссия и я не хотела его стеснять. В пустом ящике он мчался на своем гидроцикле, и мы с мамой тоже как бы мчались следом за ним. И вот когда пора было наконец раскулачивать Виктора Степановича и оплачивать поездку, мою квартиру обокрали. Взять в ней было практически нечего — украли плейер и несколько дисков. А искали деньги. Вся квартира была методично перевернута в поисках заначки. Я бы и сама так тщательно не вывернула каждый свой носок и не распотрошила каждую тетрадку и книжку, как это сделали те старательные люди. Вернувшись домой к этой картине «Обыск на квартире Ленина в Шушенском», я немедленно прыгнула к письменному столу. Верхний ящик был выдвинут, из него по-прежнему счастливо жмурился В. С. Черномырдин, а в брошюрке лежали никем не найденные 850 долларов. Уж не знаю, как у В. С. было с другими достижениями, но деньги хранить он умел.

Начало ⬆️. В Америке Факторович придумал сдавать парики в аренду — и постучался с этой идеей в американскую киноиндустрию. Киноиндустрия прикинула, что настоящий парик лучше соломы или, прости господи, шерсти, которую тогда надевали актерам на головы, и впустила Макса. А год спустя Макс Фактор разработал для кино грим. До этого лица актеров покрывали толстым слоем средств, которые потом засыхали и трескались. Так себе удовольствие и так себе красота. Макс же изобрел тональный крем на основе растительных масел. У актеров появились живые лица, а бизнес Макса взлетел: все киностудии хотели его волшебный грим. Однажды к Факторовичу пришла Грета Гарбо. «У вас красивое лицо, — сказал Макс, — но камера и свет его портят». Грета ушла, обидевшись. Через пару дней Факторович прислал ей тюбик желтоватого крема. С ним ее лицо в кадре стало идеальным. С тех пор Гарбо снималась только в этом «латинском» тоне. Через кинозвезд Макс дотянулся до обычных женщин. «Важнейшим из искусств…» — дальше вы знаете. Дело было в 1910-х. Красились только актрисы и безответственные девушки. Остальные щипали себя за щеки, кусали губы, немного румян — и вперед. Но косметика Макса Фактора обещала всем женщинам лицо, как для крупного плана. В магазинах появились двенадцать оттенков тонального крема, румяна, тени и помада, которая превращала обычные губы в модные — придуманной им формы «лук Амура». Женщины не устояли. Чтобы покорить их окончательно, Макс придумал водостойкую тушь. Теперь и плакать можно было с полной самоотдачей, и, побледнев, красиво убегать в дождь. «Если ты не родился звездой — встреться с мистером Фактором, он все исправит», — говорили в Голливуде. К концу жизни Макс был американской легендой, продолжая оставаться сентиментальным русским евреем. Любого человека из России он одаривал флаконами со словами: «Возьмите на память. Проверено на Мариинке». Если разобраться, индустрии косметики в ее современном виде всего-то сто лет. И вся она началась в рязанской парикмахерской.

В нашей семье все бесполезные в быту мужчины и женщины были уравновешены одним-единственным дядей Митей. Создавая дядю, бог щедро наделил его способностью чинить, строить, паять, штукатурить, циклевать, сваривать и прочими созидательными талантами, а также энтузиазмом. Благоустроив вокруг себя абсолютно всё, дядя женился на очень красивой микроскопической тёте. Типовые советские кухни были ей велики. Дядя не мог допустить, чтобы ангелоподобная тётя, доставая чапельник, лезла на табурет. Он сделал ей кухню по размеру, в знак вечной любви украсив каждый миллиметр резьбой «татьянка». Со своей красивой тётей дядя Митя жил на Волге, поэтому мы все к ним приезжали. Но однажды он вдруг сам приехал к нам в отпуск. — Вам бы эту стену снести, — сказал дядя Митя с порога нашей хрущёвки. И мечтательно добавил: — Здесь нужна ниша, а тут арочка. Коридор надо расширить, комнату изолировать. — Ах, — сказала мама, — какой великолепный план. Однажды мы так и сделаем, когда соберёмся с духом, а ты пока отдыхай, набирайся сил. На следующий день, возвращаясь с работы, мама увидела у мусорных баков куски бетона. «Кто-то в нашем доме ремонтируется», — догадалась она. Поднимаясь по лестнице, мама увидела следы извёстки. «Кто-то ремонтируется прямо в нашем подъезде», — снова догадалась мама. На нашем этаже она встретила дядю Митю. В шапочке из газеты он весело нёс ей навстречу наш оконный проём. Через три недели мы стали самой сногсшибательной хрущёвкой нашего города. Слух об этом немедленно распространился, и к нам ещё долго приходили незнакомые люди, чтобы перенять опыт и зарисовать план. Многие приезжали просто убедиться, что вынести холодильник из пятиметровой кухни, не занося его в спальню — не утопия, а торжество рационального подхода, помноженное на бесстрашие. Дядя Митя, слегка ушибленный фрагментами нашей квартиры, уезжал от нас, счастливо жмурясь и немного прихрамывая. Сказал, что отпуск провёл потрясающе, большое спасибо, а главное — очень хорошо отдохнул.

Однажды мы с мамой ездили в Ниццу. И когда она уже немного привыкла, что мы временно живем в праздной роскоши Лазурного берега, как Джина Лоллобриджида или там Виндзорские герцоги, я сообщила ей наш план на завтра. Потому что мне хотелось маму удивить и порадовать. Потому что мама тоже когда-то привозила меня в Москву и говорила: «Завтра мы идем в Мавзолей и «Детский мир». Или: «Встанем пораньше, завтра у нас зоопарк и Красная площадь». Вот поэтому я сказала маме: «Завтра мы едем в Монако и идем в казино». «Ой, — сказала мама со смесью ужаса и восторга. — Но мы же не такие женщины, чтобы ходить в казино?» «Или такие?» — уточнила она с надеждой. В казино маме виделись сплошь богемные куртизанки. Но я твердо сказала: мы не хуже, а в чем-то даже лучше куртизанок. И мы поехали. Мама была в своих самых лучших туристических нарядах, потому что шутка ли ездить в казино, да еще в Монте-Карло. И когда ей по вотсапу позвонила подруга, мама взяла трубку и строго сказала: «Валя, я сейчас не могу говорить, еду в Монако. В казино». И всем другим позвонившим подругам она сказала так же. А тем, кто не позвонил, мама написала сообщение, чтобы они не звонили, потому что она едет в Монако, в казино, и ей не до разговоров, сами понимаете. В казино Монте-Карло ты покупаешь входной билет, а к нему выдают карточку примерно на 10 евро, чтобы на нее поиграть в одноруких бандитов. Мама дернула бандита за руку, предварительно извинившись. И бандит сначала вёл себя плохо, а под конец нашего номинала вдруг начал издавать торжествующие звуки и написал нам «big win!» И пока он звенел записанным звоном денег, к нам с улыбками подошли охранники и все посетители перестали играть и тоже заулыбались, потому что повезло такой приятной респектабельной даме, теперь она купит наконец этот несчастный особняк в Каннах, о котором так долго грустила в своем Саратове. И когда победный звон прекратился, мы узнали, что выиграли всего 50 евро, потому что играли по самой крошечной ставке. Тут, конечно, кто хочешь бы расстроился, только не мама. Потому что, во-первых, сказала она, не каждая мать в 70 лет играет в казино, да еще и выигрывает. А во-вторых, поездку в Монако мы уже оправдали, и ты как будто бы ничего не потратила. А когда я ничего не потратила — это для мамы самое главное. Вечером маме звонили подруги. Они там все уже в нетерпении сплелись в одну большую заинтригованную подругу — так хотели выяснить, чем все кончилось. Мама им таинственно сказала, что играла и выиграла, а на вопрос, сколько выиграла, ответила, что примерно на поездку в Монако.  А что до Монако нам ехать 20 минут на электричке, она умолчала. Потому что мама умеет работать с информацией.

Марьям привезла историю с дружественной краснодарской свадьбы. Одна одинокая мать жила неподалёку от старой школы. Здание готовили под снос. Его огородили, выпотрошили, выдрали окна и нагнали экскаваторов. Одинокую мать это не слишком волновало, потому что в школу её младенцу было пока рано, а вопрос алиментов стоял гораздо острее. Злостный неплательщик жил через два дома. На призывы к совести ничто в нём не откликалось. Сам он тоже старался не откликаться на «жадную сволочь», «уклониста», «бегунка» и «предателя» — хотя, казалось бы, ноль преувеличений, всё соответствует. Как раз в момент описываемых событий строители готовили управляемый подрыв останков школы, а одинокая мать вышла в магазин и на пороге повстречала жадного уклониста. — Отдай деньги, гад, — привычно сказала она. И, поскольку все разумные аргументы уже давно были исчерпаны, а массаж и бассейн сами себя не оплатят, свернула с пути рационального диалога и пообещала неплательщика проклясть. — Хаха, — сказал злостный немного напряжённо. Как все люди небогатого внутреннего устройства, он слегка побаивался сглаза, порчи и ретроградного Меркурия. И тревожно добавил: — Ну и как ты это сделаешь? Одинокая мать покопалась в памяти, выловила из неё обрывки «Гарри Поттера» и устало сказала: — Алохомора. В этот момент за углом рухнула школа. — Не, Маш, ну а чего сразу так? — взвизгнул уклонист, перекрикивая взвывшие сигнализации. Задолженность по алиментам в этот день впервые в истории была погашена совместными усилиями колдовства и комплекса градостроительных мероприятий.

В одной поездке, давно, познакомилась с эффектной пожилой парой. Она — известный педиатр, скажем, Эмма Фердинандовна, а он — кардиохирург, доктор наук, краса и гордость медицины. Допустим, Карл Генрихович. В поездке было много парадных ужинов, и мы с Эммой Фердинандовной по паре бокалов всегда выпивали. А Карл Генрихович воздерживался, печально ссылаясь на индивидуальную непереносимость и фатальные последствия. Потом, уже в Москве, Эмма Фердинандовна заехала осмотреть моего младенца и просто в гости. Сидим, все подряд обсуждаем и как-то выходим на тему трезвости Карла Генриховича. А что, спрашиваю, у него за индивидуальная непереносимость и фатальные последствия? А нету у него никакой непереносимости, говорит Эмма Фердинандовна. Просто когда мы поженились, Карл был молодой талант, но при этом олух. Начал выпивать. Домой приходит поздно, сына не видит, с перспективной работы того и гляди вылетит. И вот однажды после очередной пьянки и утренней поправки здоровья молодой Карл Генрихович должен был ехать выступать на конференции. И в его чашку недрогнувшей рукой супруги была всыпана точная доза термоядерного слабительного. Докладчика прихватило по пути к трибуне и долго потом не отпускало. У этого землетрясения еще несколько часов были, скажем так, значительные автершоки. — Эмма, со мной происходит страшное, — телефонировал Карл Генрихович из эпицентра случившегося. — Ты доигрался с алкоголем, — сказала Эмма Фердинандовна траурным голосом. И, понизив его, добавила: — У ТЕБЯ НЕПЕРЕНОСИМОСТЬ, КАРЛ! Карл Генрихович сначала поверил, испугался и пить перестал. Потом как человек пытливый решил проверить, так ли фатальна его непереносимость. На этот случай у молодой и находчивой Эммы Фердинандовны были предусмотрены для мужа новые, еще более яркие впечатления. — И вот уже сорок лет не пьёт, — сказала Эмма Фердинандовна, тряхнула буклями и гордо заключила, что спасла мужа для семьи и для науки. За это мы с ней немедленно выпили.

Один знакомый, пусть будет Терентий, летел в далекую командировку снимать крокодилов и прочую экзотику. Группа укатила раньше него, так что Терентий чинно путешествовал в одиночестве. Стыковка в Панама-Сити занимала больше суток — чем не повод для осмотра важного. А что в Панаме может быть важнее Панамского канала? Терентий сел в такси и попросил отвезти его на смотровую площадку к стратегической артерии мирового судоходства. — Амиго, — задушевно сказал таксист. — Зачем тебе эти очереди, эти дорогие билеты, туристас, вся эта суета? — Суета нам ни к чему, — сказал Терентий, прижимая к груди не лишние командировочные. — Эскуча, амиго, — заговорщически подмигнул таксист. — Я отвезу тебя в ун локасьён секрето. Канал увидишь как на ладони. Бесплатная бонита виста, но проблемa. С этими словами он привёз Терентия к дырке в заборе и велел смотреть на Панамский канал, ни в чём себе не отказывая. Терентий благодарно приник к дырке глазом, а потом расчехлил фотоаппарат и осторожно высунул туда объектив. В этот момент на плечо ему легла тяжёлая рука. Обратный путь Терентий проделал в изолированной части полицейской машины. Панамский канал оказался строго охраняемым объектом. С руками за спину Терентия затолкали в участок и — как особо опасного преступника — доставили в кабинет начальника полиции. По кабинету медленно летали полумертвые от жары мухи. На потолке лениво и бессмысленно крутился вентилятор. В углу хрипело радио. На стене висел пожелтевший портрет какого-то генерала, а на столе рядом с переполненной ещё неделю назад пепельницей небрежно лежал приличных размеров ствол. Всё это напомнило Терентию американские боевики про полицейских, наркокартели и плохие кварталы — где героя сначала бьют, а потом начинают задавать вопросы. Он вспотел не только от жары, но и от предчувствий. Оправдывая эти предчувствия, в кабинет вошёл огромный чернокожий команданте. «Он-то меня и расстреляет», — догадался Терентий. — Пасапорте! — рявкнул команданте. Сопровождавший Терентия полицейский передал начальнику русский паспорт. Тот внимательно его изучил, потом показал полицейскому на дверь: — Фуэра. /Уходи/. «Расстреляет без свидетелей», — снова догадался Терентий. — Kakogo khrena ti tut delaesh? — гаркнул команданте на отличном русском языке и добавил к этому неприличное слово. Когда-то давно начальник полиции Панама-Сити учился в Красноярске, помнил морозы минус сорок, селёдку под шубой и особенно тосковал по сырку «Дружба». Они с Терентием тут же выпили за Россию, потом за Панаму, потом за дружбу народов. И в конце концов поехали осматривать Панамский канал в самых запрещённых законом ракурсах. Ракурсов оказалось так много, что на пересадку Терентий уже не успел. Или не смог. Или не захотел.

Начало ⬆️ — Вези уголь в Ньюкасл! — сказали они. Ньюкасл был главным угольным городом Англии. Возить туда уголь — всё равно что экспортировать песок в пустыню. Декстер повёз. В Ньюкасле случилась забастовка шахтёров. Уголь продался по отличной цене. Это был тяжёлый день для аристократии. Она напрягла извилины и посоветовала Декстеру отправить в мусульманскую часть Индии побольше Библий. Ко всеобщему изумлению, Библию расхватали миссионеры по хорошей цене. — Вези на Карибы кошек, — посоветовало высшее общество, мяукая от предвкушения. Кошки на Карибах оказались весьма кстати — острова в это время ужасно страдали от крыс. После этого Тимоти окончательно уверовал в собственное величие. Купил огромный дом, стал называть себя лордом и решил проверить, насколько искренне его любят. Для этого заказал роскошный гроб. Такой удобный, что несколько недель в нём спал. Потом инсценировал смерть и стал наблюдать за похоронами из укрытия. Страшная правда открылась Декстеру. Многие скорбели недостаточно качественно. Разъярённый покойник выскочил в разгар собственных поминок и устроил вдове выволочку за слабую эмоциональную отдачу. Оставался последний способ заставить человечество себя уважать. Лорд Тимоти Декстер написал мемуары. Это была толстая книга без единого знака препинания. «Полный идиот», — радостно констатировало высшее общество, ведь этот провал невозможно было исправить. Тогда Декстер выпустил уточнённое издание с одной новой страницей. Страница полностью состояла из точек и запятых, чтобы уважаемая публика могла их на свой вкус расставить. И вы, конечно, догадались, что было дальше. Эта книга стала бестселлером. Фортуна присматривала за Тимоти Декстером до конца его дней. Видимо, опасалась, что человечеству не родить второго настолько идеального идиота.

Однажды в моем детстве в наш магазин завезли кальмаров. Туда уже давно ничего не завозили — и вдруг они, лежат, грустят, мерзнут, причем недорого. Мама решила, что кальмар — это лучше, чем ничего, купила, разморозила, стала варить.  Сколько варят кальмара, никто в нашей семье, конечно, не знал. Поэтому мама решила, что для начала надо варить его полчаса. Через полчаса кальмар был все еще жесткий, да и что с него возьмешь — чудище морское и страсть господня. Поэтому мама поварила его еще минут двадцать. Кальмар стал как будто еще жестче. Согревающие процедуры не смягчали черствость его натуры. Видимо, эту тварь надо варить, как язык — часа три, сказала мама, и мы все стали терпеливо ждать, когда морское чудище наконец станет съедобным. Через три часа кальмар перестал протыкаться вилкой, приобрел нездоровый цвет и идеально резиновую консистенцию. Разрезать его можно было только пилой. «Видимо, старый попался», — грустно предположил папа, теряя надежду на высокобелковый ужин. Кальмаром было решено порадовать собаку, которая сначала и правда порадовалась, но быстро одумалась, ведь собака без зубов не так ценится в окружающем мире, как собака с зубами. Потом мама еще долго рассказывала, как купила в магазине старого, умершего своей смертью кальмара. Через несколько лет мы узнали, что кальмар варится две минуты.

Когда-то я ходила на аппаратный массаж. Это такое полезное мероприятие, во время которого лежишь в белом комбинезона системы «колготки на все тело», а по тебе водят адской смесью роликов и вакуума.  Мастера были все время разные и в основном девушки. А однажды попался молодой человек. И видно было, что ему некомфортно со мной работать — то я за телефоном потянусь, то руку под голову положу. Вздыхал он, вздыхал, потом не выдержал, говорит, вы не могли бы как-то зафиксироваться, мне важно работать с неподвижным объектом. Ну, зафиксировалась. И говорю ему миролюбиво, чтобы компенсировать свои недостатки как подвижного клиента: — Вы так ответственно подходите к процессу. Наверное, медицинский колледж недавно окончили?  Да нет, говорит, я на косметологию проходил переподготовку, а вообще я врач. Боже, говорю, сразу виден грамотный подход, как я могла обмануться и спутать вас с простым выпускником колледжа, а какой вы, кстати, врач? — Патологоанатом, — мрачно говорит он. Когда внутри меня отсмеялась тысяча Клар, я взяла себя в руки и, чтобы вернуть доктора в зону комфорта, до конца сеанса лежала, как убитая.