Аналитика каналаMaxГде тебя носит, Клэр?

Однажды я получала письма от горничной. Было это в гаванском отеле и началось с чаевых — я обычно оставляю на подушке доллар. «Здравствуйте, меня зовут Мария, спасибо за доллар, я куплю подарок своему сыну, да благословит вас бог», — было написано на тетрадном листке. Мария возложила его на место доллара. На следующий день, раз мы уже не чужие люди, я оставила на подушке три доллара — и вечером нашла более длинное письмо, в котором Мария рассказала, что ее сына зовут Пакито, ему пять, и теперь у него будет хороший мяч, купленный за три доллара, да будут благословенны мои дни.  Еще несколько дней назад у меня на Кубе не было ни единой знакомой души — и вот я уже покупаю мячи для Пакито. На следующий день я оставила на подушке десять долларов. Когда у тебя есть дети от Марии, приходится раскошелиться. Вечером меня ждал лист, исписанный с двух сторон. Выяснилось, что у Марии есть хворающая мама Милагрес. На мои десять долларов она купит ей нужные вещи. Кстати, пакеты, которые я выбросила в мусор, она забрала, потому что это тоже очень дефицитная вещь. На кровати вальяжно лежал пес, которого Мария соорудила из полотенец. Количество моих знакомых на Кубе увеличилось на маму. Я задумалась о размере содержания — оставить в прежнем размере, урезать или продолжать увеличивать с риском спустить все суточные на новых родственников. В порядке эксперимента решила сократить. Положила на кровать все лишние пакеты и пять долларов сверху. Вечером меня ждала более короткая записка от Марии. Она сердечно благодарила меня от всей семьи, включая старика-отца, которому она купит ботинки на мои пять долларов. Теперь на Кубе у меня была полноценная семья и все они жили на мои деньги. В наших отношениях с Марией установилась определенная закономерность. Мария всегда указывала в записке полученную сумму. Количество слов зависело от количества денег — чем больше сумма, тем длиннее благодарность. В той же зависимости находились и фигуры из полотенец — от маленьких, но гордых птичек до скульптурных групп размаха Церетели. В каждом следующем письме появлялся новый герой. Кроме Пакито, мамаши и старика-отца, меня благодарили сестры, тётки, бабушка Деуза и собачка Чиумбо. Надо ли говорить, как веселились мои коллеги и сколько шуток они пошутили о моем вкладе в экономику отдельно взятой кубинской семьи. Перед нашим отъездом Мария написала: один ее братец работает шофером, и его компания, так случилось, обеспечивает наш трансфер на Варадеро. Так что нас ждёт сюрприз. Конечно же, мы хихикали, что вместо старинных жигулей нас отвезут на послевоенном Кадиллаке. Но утром у входа в гостиницу вместо машины стоял гигантский автобус, поданный для нас троих. С небольшим столиком между рядами, нарядно сервированным ромом и сигарами. Под протяжную песню о команданте Че Геваре водитель закрыл двери и вместо двух часов вез нас целых четыре, чтобы на место мы прибыли совсем, совсем счастливыми.

Однажды меня отправили в спортивный лагерь. Он представлялся мне таким же прекрасным, как и школа — ничего удивительного, ведь ни там, ни там я еще не была. Да и вообще шестилетние дети ужасно наивные. «Какая отличная возможность для круглосуточного веселья», — думали мы. «Наконец-то мы сможем контролировать их прожорливость», — в то же время думали про нас тренеры. Мы были гимнастическим олимпийским резервом, а значит, есть нам полагалось только иногда и только невкусное. Некоторым, включая меня, есть не следовало совсем — я проходила по ведомости как упитанная гимнастка, потому что, прячась за шваброй, немного из-за нее торчала. Передачки в лагерь карались отчислением. Поэтому максимум, на что отваживались навещающие нас родители, это отвести ребеночка подальше в лес и там, в кустах, под пение птиц, тревожно озираясь, скормить ему бублик. Уже через пару недель во сне мы видели в основном еду, а утром подробно обсуждали, у кого оно было вкуснее. Муштровали нас знатно и почти без перерывов, так что из всего лагеря нам запомнились только два события. Первое — как мы тянули вертикальные шпагаты у хлипкого деревянного забора и вместе с этим забором дружно упали в соседний лагерь. И второе — как однажды к нам приехала моя бабушка. А бабушка была борец и активист. Она привыкла находить недоработки, восстанавливать справедливость и причинять добро решительно и без права на обжалование. Увидев двадцать голодных дошкольниц, бабушка пошла на тренеров, как бык на тореадора. Силуэтом она была натуральная Фрекен Бок, да и характером, пожалуй, тоже. «Диета!» — лепетали тренеры, справедливо опасаясь бабушки. «Спортивные достижения!» — добавляли они в свое оправдание. На следующий день бабушка вернулась с дедушкой и обширным багажом. На глазах у изумленной публики они достали двадцать пол-литровых банок с жареной картошкой, двадцать вилок, двадцать салфеток и раздали олимпийскому резерву по банке в руки. «Ешьте и ничего не бойтесь!» — грозно сказала бабушка, скрестив руки на могучей груди и испепеляя тренеров взглядом. Никаких санкций за это нам действительно не было — бабушка была человеком большой силы воздействия. Вообще-то готовила она не очень. Но ту картошку весь наш олимпийский резерв ещё долго помнил не только как как лучшее блюдо советской кухни, но и как акт справедливого возмездия.

Однажды на какой-то вечеринке я познакомилась с известным человеком и использовала личное в служебных целях: договорилась на интервью для проекта, в котором работала. — Конечно – конечно, — сказал известный человек, неожиданно сочась дружелюбием, и мы тут же решили, что через пару дней наша группа приедет его снимать в питерской квартире. В Питер мы отправили корреспондента Мариночку, девушку ничтожного размера xxs и железной воли. Уже из Сапсана она позвонила известному человеку и сказала, что на съемку ей потребуется примерно час и до этого еще полчаса, чтобы подвигать мебель. — Какую мебель? — насторожился известный человек. Марина вкратце описала кадр своей мечты и добавила, что без перемещения диванов, шкафов и торшеров ни одна домашняя съемка не обходится, это кто хочешь подтвердит. (Чистая правда). — Нет! — закричал вдруг известный человек совершенно неуравновешенным голосом. — Пока я жив, мебель в моем доме будет стоять там, где стоит! — Да перестаньте, — безо всякого пиетета отреагировала Мариночка. — Это для красоты и в ваших же интересах. Известного человека, который во всей своей предыдущей жизни производил впечатление флегматика, разорвало на тысячу психов — он одним мощным выдохом три минуты проклинал крошечную Мариночку, а та в ответ только вежливо говорила: «Да-да» и «Понимаю ваше возмущение». — Не будете двигать мебель? — спросил известный человек, прекратив орать. — Будем, — ответила Мариночка.  — Тогда я не дам вам свой адрес! — находчиво рявкнул герой нашей мечты и бросил трубку, поставив таким образом шах и мат нашим творческим планам. «Какая неприятность», — подумала Марина голосом Фрекен Бок. Крыть было нечем — адресом она заранее не поинтересовалась, а выход из поезда в любом случае был только в Петербурге. И тогда она написала известному человеку: «Мебель двигать не будем, жду адрес». В ответ пришло снисходительное: «То-то же». Известный человек встретил Мариночку и ее оператора с видом скромного победителя. Предложил чай, показал гостиную, оставил выставлять свет и ушел переодеться в праздничное. Вернувшись, замер на пороге во всей палитре апоплексических признаков — вся мебель в гостиной была передвинута. — Вы обещали! — взвыл известный человек, как только к нему вернулась возможность взвыть. — Я наврала, — очень серьезно сказала Мариночка, посмотрев на него снизу вверх, и добавила, что, во-первых, она уже знает адрес, а во-вторых, гарантирует не только блестящий результат, но и оперативный возврат мебели на исходные позиции после съемки. Известный человек мысленно взвесил варианты, попил водички и дал интервью. Через несколько месяцев он женился на Мариночке.

Вчера я шла с высокой альпийской горы одна пешком. Почему так вышло — это другая история, тоже смешная, но эта мне сейчас нравится больше. В общем, шла. Сарафан красиво развевается. Пахнет травами и швейцарским благополучием. Кругом ни души. Так постепенно я приблизилась к гольф-клубу, в котором, на первый взгляд, не водилось ни одного гольфиста. Зато вдоль дороги водились очень хорошие малиновые кусты. Я немедленно в тот куст залезла и стала в нем хищно питаться. В этот момент прямо у меня за спиной резко остановился карт — это такая гольфическая машинка для людей, которые не ходят пешком даже между лунками. В машинке сидят мужик и тётенька. Оба в белом. И молча на меня смотрят. Ну, может, передача у них заела, я не знаю. Или они думают: ну как же мы сейчас полезем в эту малину в белых штанах, надо было надеть что-то немаркое. И я через плечо тоже молча на них смотрю. Вообще я уже впитала в себя всю европейскую доброжелательность, мерси и бонжуры, но когда речь идёт о хорошем кусте малины, я становлюсь неприветливой. Потому что, поймите меня правильно, я его первая заняла. Белые люди немножко смотрят, как незнакомая женщина кормится с куста, и карт медленно уезжает. Ну уехали и уехали. Я доела всю малину в периметре и пошла дальше. А за поворотом меня уже ждёт тот белоштанный мужик, теперь без тётеньки, и, оказывавшись англичанином, с глубоким чувством говорит: — Мадам! Мы имели такое невероятное впечатление. Вы сделали наш день. Такая потрясающая картина! Мы расскажем всем в Лондоне. Вы с таким аппетитом ели дикие придорожные ягоды сидели в кусте и жрали немытую малину, как дикая медведица. Бьютифул. Ваш образ навсегда в моем сердце. Откуда вы, моя жовиальная царица? И тут я могла, конечно, сказать, что я Мария с Пелопоннеса или Кармен из Андалусии. Но я, вас, товарищи, не подвела. И сказала, что я из России — страны, где каждый малиновый куст занят красивой женщиной, либо медведем, либо под ним сидит babushkа. — Эмэйзинг! — обрадовался англичанин, потому что теперь его пазл наконец сложился. А я ушла прочь, загадочно улыбаясь и прислушиваясь к струнам внутренней балалайки.

Одна знакомая дама работает репетитором. Готовит старшеклассников к поступлению в передовые вузы. Конкретно — к внутренним экзаменам, на которых в передовых вузах всё и решается. Репетитор она хороший, так что многие ей благодарны. Букеты, духи и дорогое шампанское — этого добра у нее большие запасы. Духами она могла бы вымостить свой путь из спальни на кухню, чтобы обратно уже царственно ступать по коробкам с шампанским. Все эти поставки неизменно передариваются, потому что даме столько не выпить, а духи она не любит в принципе. Более практичные вещи — вазы, сервизы — тоже регулярно пополняют обменный фонд. Однажды от благодарных родителей поступившего ребеночка приволокли в красивой упаковке плед — а дама как раз собиралась на юбилей к дальней родственнице. Сходила, вручила этот плед, духи и шампанское. Еще раз порадовалась, как неисчерпаемы ее закрома и изобильны сусеки. На следующий день звонит юбилярша чрезмерно счастливая — мол, спасибо вам за подарок, так это неожиданно и приятно, земной вам поклон. Надо же, думает моя знакомая, как люди радуются пледам. Наверное, потому, что они очень скромно живут. Через несколько месяцев снова встречается с этой юбиляршей. Та вся в тропическом загаре и говорит: летали с мужем на Бали, давайте же я покажу вам фотографии. Ничего себе, думает моя дама, то им плед за счастье, то они на Бали ездят. И уточняет аккуратно — дорого там, наверное? — Очень, очень дорого, — говорит бывшая юбилярша, — но мы решили, что потратим на эту поездку все пять тысяч евро, которые вы нам в плед положили. Еще раз вам большое спасибо. Такой вы хороший и щедрый человек.

Однажды в моем детстве кто-то подарил нашей семье шоколадного зайца. Съесть его сразу было невозможно — он был слишком прекрасен и исключительно редок. Поэтому зайцем мы любовались. Он стоял в шкафу за стеклянной дверцей. Предполагалось, что однажды его земной путь закончится, но сроки не назвались даже приблизительные. При этом мы заранее решили поделить его неубитую шкуру, а части тела закрепить за членами консорциума. Однажды, когда будет принято решение, мы просто кивнем друг другу и каждый спокойно отломит себе зарезервированную область зайца и в упоении сожрет, давясь избытком ног или ушей. Как младший зайцеед я делала выбор первой и решительно застолбила как раз уши, хотя мне намекали, что у головы более выгодная шоколадная кубатура. Мол, не ведись, глупая девочка, на ушную продолговатость. Но уши эти я уже не раз плотоядно обнюхивала и любовно оглаживала. Да к тому же не в ушах ли самая суть зайца, ведь без них он скорее кот. Итак, я выбрала уши, голова досталась маме, сестра выбрала ноги, а за папой закрепили бренное тело зайца. Мы стали любоваться зайцем не просто так, а прицельно любить в нем свою будущую порцию. Заячья смерь пришла, откуда не ждали. «Хватит», — сказала мама каким-то обычным вечером. Нет больше сил смотреть на эту шоколадную тварь. Внутренние резервы, ответственные за предвкушение, исчерпаны. Съедим его, да и дело с концом. В следующем акте бо́льшую часть семьи зайцеубийц ждало горькое разочарование — заяц оказался вероломно полым. И только его уши были исключительно, великолепно и из ряда вон шоколадными. С тех пор в семье я известна как «девочка, которая выбрала уши».

Вчера решила, что на завтрак буду есть что-то новое, что-то белковое, что-то вкусное. Да вот хоть сырники. Все купила, утром вскрыла пачку творога, бахнула в миску, сверху соль - яйцо - муку - сахар. Осталось размешать. А не размешивается. Будто это не творог, а кирпич какой-то, честное слово. «Поднажму», — думаю я, напрягаю бицепс и пытаюсь провернуть этот непробиваемый пласт вилкой. «Он просто замерз», — думаю я, упираясь коленкой в табуретку. Потому что должно же быть этому недоразумению разумное объяснение. Ведь когда я в прошлый раз делала сырники еще при Керенском, творог не был таким жестким. И вилкой нормально проворачивался. Вот как продукты-то поиспортились, думаю я. Наверняка это всё гмо бесовское — может, это и не творог никакой, а несъедобная имитация. И вот когда творог нехотя и даже с каким-то подозрительным скрипом поддался, я решила любознательно потыкать в него пальцем. И знаете что? Сейчас вы читаете человека, который размешал творог прямо в упаковке. Почему вы мне не рассказывали, что внутри он еще в одной бумажке?!

Есть у меня одна суперспособность — ко мне абсолютно равнодушна таможня. Истории о пересчете наличных в поясных сумках, корсажах и других неожиданных местах отъезжающего населения я слышала, но лично не участвовала. Видимо, выгляжу как честный человек. Хотя, возможно, хвастаться тут нечем и я выгляжу как нищеброд, но в любом случае грех жаловаться. Компенсируя это неслыханное удобство, ко мне очень неравнодушна служба безопасности. Ни один мой чемодан в аэропорту еще не прошел рамку без дополнительного внимания. Ни один карман на моих штанах не остался не вывернутым. Если сложить оба наблюдения, получается, что я выгляжу как финансово безупречный террорист или идейный драгдиллер. И вот в городе Стамбуле чемодан снова удостоился — очень строгий турецкий офицер, заподозрив в нем недоброе, приступил к распаковке. Тут нужна предыстория. Перед командировкой мой ортодонт (тот самый, да) дал мне с собой в поездку два запасных зуба. — Клэр уважаемая, — сказал он. — Я вас уже немного знаю и уверен, что с вами может случиться все что угодно. Поэтому примите в дар две эти временные коронки. Вдруг, я не знаю, вы съедите предыдущие. А я не такой человек, чтобы отказываться от двух бесплатных зубов. В конце концов, мало ли для чего они могут пригодиться. Не угадаешь. И вот офицер находит в чемодане маленький кармашек, а в маленьком кармашке — маленький пакетик. «Ага!» — наверняка думает офицер, радуясь, что интуиция его не подвела. И вместо «ага» видит в пакетике два новых нарядных зуба. — Запасные, — максимально равнодушно говорю я. — На выход, для торжественных случаев. Очень быстро все моё распакованное было упаковано обратно. Офицер, видимо, хотел снизить свои шансы на встречу в этом чемодане с резервным глазом или праздничной ногой.

Когда-то двумя семьями, двумя байдарками и одной собакой мы путешествовали по совсем другому водоему. Более демократичному и менее обжитому. На одной из остановок разбили палатки, съели перловку из банок и предались приятному и доступному развлечению — стали разглядывать в бинокль противоположный берег. И то, что издалека было похоже на такой же семейный лагерь, оказалось подозрительной группой крепких мужчин. — Браконьеры, — постановил глава второй семьи. И не без зависти добавил: — А какая у них клетка для ловли раков! Тут все согласились, что будь у нас такая же клетка, мы бы на этой реке стали самыми уважаемыми людьми. Возможно, нас даже стали бы приглашать на другие реки. Дождавшись сумерек, сестра взяла меня за шкирку и сказала, что сейчас мы поплывем похищать клетку. Во-первых, потому что мы банда. Во-вторых, мы покараем браконьеров за браконьерство. В-третьих, клеткой мы нашу семью очень порадуем. Такие мы будем смелые добытчицы. Мне было лет шесть. Сестре около десяти. Она плавала как моторная лодка. Я плавала как топор. Поэтому она нарядила меня в жилет из пенопластовых брусков и пообещала почетную грамоту с Лениным. Я была тщеславным ребенком и почетные грамоты были тогда моей слабостью. Мы успешно переплыли реку. Мы нашли клетку. Мы её отвязали. Нас не заметили ни свои, ни чужие. То есть план был чудо как хорош, но не учитывал одного обстоятельства. Клетка была тяжелая. — Ты в спасательном жилете, а значит в любом случае не утонешь, — сказала сестра и вручила мне клетку. Но то ли пенопласта было слишком мало, то ли клетки слишком много, но на середине реки мы с клеткой очень устали и решили, что самое время утонуть. Сестра, видимо, взвесила возможные исходы, сказала, что я бесполезное существо, и велела клетку бросать. Вот если бы вместо тебя родился брат Петька, сказала она, такого бы не случилось. И, кстати, хрен тебе, а не грамота с Лениным. По всему выходило, что Петька бы не только дотащил клетку до берега, но и наловил по пути раков. На следующее утро вся наша небольшая компания с изумлением наблюдала, как с противоположного берега отчаливают и движутся в нашем направлении две лодки, полные крепких мужчин. У некоторых были красивые татуировки, у кого-то кастет. Шикарная штука, подумала я. Когда вырасту, куплю себе такую же. — Вы украли нашу клетку, — сказали крепкие мужчины другими словами. — Кроме вас, тут больше некому. — Да вот ещё! — возмутилась мама. — Да мы тут приличные инженеры, а не жулики, — сказал папа. Собака всем своим видом показала, что чиста помыслами и равнодушна к ракам. А глава второй семьи сказал: «Ищите где хотите» — и широким жестом обвел лагерь. Люди-браконьеры действительно провели тщательный, хотя и аккуратный обыск, но нашли только мешок сухарей и мокрые носки. Еще больше расстроились, нехотя извинились и отчалили на свой берег. И я подумала, как хорошо, что в нашей семье не родился этот дурацкий Петька. А родилась маленькая сообразительная девочка, которая умеет прятать концы в воду. И поэтому она, конечно, достойна грамоты с Лениным.

Позапрошлым летом, счастливо командированные во Францию, мы жили в тогда ещё олимпийском Париже и как-то вечером оказались на концерте в греческой церкви. Пришли эмоционально воспарить и культурно приобщиться. На первом же Моцарте, когда скрипач выводил трогательное вибрато, наша соседка медленно вынула из хрустящего пакета абрикос и вдумчиво его съела. «Вот зараза», — не по-христиански подумали все, включая скрипача, но сделали вид, что ничего не случилось. На следующем номере с тем же вдохновенным хрустом соседка достала из пакета печенье. «Хррр — хрум-хрум-хрум — хррр», — услышали все. Для церковной акустики, как выяснилось, нет разницы между Моцартом и крекерами. Публика тревожно заерзала на лавочках. Скрипач развернулся к прожорливой женщине и выразительно сыграл сфорцандо. «Хрум», — ответила не сломленная женщина. Но потом три произведения подряд не ела, и о ней все забыли. Беда пришла на «Временах года». Как раз когда собравшиеся переживали сложную гамму чувств, прожорливая женщина нашла в своем пакете яблоко. «Хряп», — известила она собравшихся. «Кхе-кхе», — интеллигентно ответил зал. Скрипач трагически закатил глаза. «Хряп-хряп», — не унималась прожорливая женщина. Пока Вивальди переворачивался в гробу, музыканты отчаивались, а публика беспомощно вздыхала и возмущено переглядывалась — толерантность и хорошее воспитание не позволяли им убивать, — из дальних рядов, бурча себе что-то под нос, тихо, но решительно вышла в проход маленькая, в чёрном, очень пожилая гречанка, подошла к прожорливой женщине, молча вынула яблоко у нее изо рта, погрозила пальцем и с достоинством удалилась. На финальных поклонах музыканты попросили для нее отдельных аплодисментов.