Аналитика каналаMaxГде тебя носит, Клэр?

Самый последний раз вернусь к итальянцам (и пусть они уже перестанут икать) — забыла вам рассказать ещё об одной местной традиции. Сразу назовем ее великолепной, чтобы из этой самой традиции не выбиваться. Это традиция называть людей их титулами, а к титулам добавлять что-то перламутровое в блестках. Например, к университетскому ректору следует обращаться «Великолепный». Это вообще не считается прогибом. «Здравствуйте, Великолепный» — это официально. Очень приятно, Царь. Дальше шкала великолепия плавно идет на снижение. Профессор будет Выдающимся, депутат — Достойным, компания — Почтенной, а если повезло получить награду, такой человек сразу становится Кавалером, то есть Рыцарем. Это принятые в Италии формы обращения. Раздача титулов тоже идет бойко. На любой скамейке может притаиться dottore. Это страшно запутывает не только русского человека, для которого доктор — это врач, но и иностранного, для которого доктор — это человек, защитивший диссертацию. В Италии же становишься dottore, если окончил университет, и обращаться к тебе должны так же. (В чате сейчас увлекаются сериалом «Молодой Монтальбано», там комиссара полиции тоже время от времени называют доктором — теперь вы знаете почему.) Преподаватель средней школы в Италии — профессор, начальной — маэстро. Инженер, архитектор, адвокат — не только профессии, но и обращения, которые лучше не игнорировать. На неосторожный вопрос, дома ли синьор Панини, можно получить ответ, что никаких синьоров Панини тут нет, а маэстро Панини вас внимательно слушает. «С тобой не гавкает, а разговаривает капитан Жеглов». Подозреваю, что если подольше пожить в Италии, можно тоже добиться какого-никакого титула и эпитета. Раз университетский диплом у меня уже есть, согласна на умеренно блистательную докторшу — скромно и со вкусом, правда же? Забавно, что эта пышная традиция соседствует здесь с быстрым переходом на короткую ногу. Поэтому легко можно услышать: «Чао, профессоре! Ну ты как?» Эта дивная позолоченная фамильярность кажется мне очень итальянской. Можно стать друг другу почти родственниками, но титул, пожалуйста, не трогайте. Он великолепный.

Однажды в моем детстве кто-то подарил нашей семье шоколадного зайца. Съесть его сразу было невозможно — он был слишком прекрасен и исключительно редок. Поэтому зайцем мы любовались. Он стоял в шкафу за стеклянной дверцей. Предполагалось, что однажды его земной путь закончится, но сроки не назвались даже приблизительные. При этом мы заранее решили поделить его неубитую шкуру, а части тела закрепить за членами консорциума. Однажды, когда будет принято решение, мы просто кивнем друг другу и каждый спокойно отломит себе зарезервированную область зайца и в упоении сожрет, давясь избытком ног или ушей. Как младший зайцеед я делала выбор первой и решительно застолбила как раз уши, хотя мне намекали, что у головы более выгодная шоколадная кубатура. Мол, не ведись, глупая девочка, на ушную продолговатость. Но уши эти я уже не раз плотоядно обнюхивала и любовно оглаживала. Да к тому же не в ушах ли самая суть зайца, ведь без них он скорее кот. Итак, я выбрала уши, голова досталась маме, сестра выбрала ноги, а за папой закрепили бренное тело зайца. Мы стали любоваться зайцем не просто так, а прицельно любить в нем свою будущую порцию. Заячья смерь пришла, откуда не ждали. «Хватит», — сказала мама каким-то обычным вечером. Нет больше сил смотреть на эту шоколадную тварь. Внутренние резервы, ответственные за предвкушение, исчерпаны. Съедим его, да и дело с концом. В следующем акте бо́льшую часть семьи зайцеубийц ждало горькое разочарование — заяц оказался вероломно полым. И только его уши были исключительно, великолепно и из ряда вон шоколадными. С тех пор в семье я известна как «девочка, которая выбрала уши».

Сейчас проходила мимо заведения под названием Центр профессиональной стоматологии. Во-первых, чувствую, что кольцо стоматологов вокруг меня сжимается. Во-вторых, по логике, где-то на соседней улице должна размещаться штаб-квартира стоматологов-любителей, где каждый увлеченный москвич может после работы прийти и полечить кому-нибудь зубы. Ну или, в крайнем случае, их позаговаривать. Где-то рядом наверняка расположилось общество эндокринологов-дилетантов, секция неравнодушных к хирургии, клуб начинающих анестезиологов и кружок «Урология для души».

Не думала, что скажу об этом практически через неделю после мая, но знаете что? Сегодня внезапно наступил август. Незаметно подкрался и на всех нас наступил. Поэтому предлагаю хвастаться всем самым лучшим, что вы уже сделали, увидели и куда добежали этим летом. И всем советуете. Не забывайте подписывать место событий, чтобы ваши июне-июльские впечатления могли стать нашими планами на август. Рубрика субботнего хвастовства снова здесь и всё записывает в блокнотик.

Однажды меня отправили в спортивный лагерь. Он представлялся мне таким же прекрасным, как и школа — ничего удивительного, ведь ни там, ни там я еще не была. Да и вообще шестилетние дети ужасно наивные. «Какая отличная возможность для круглосуточного веселья», — думали мы. «Наконец-то мы сможем контролировать их прожорливость», — в то же время думали про нас тренеры. Мы были гимнастическим олимпийским резервом, а значит, есть нам полагалось только иногда и только невкусное. Некоторым, включая меня, есть не следовало совсем — я проходила по ведомости как упитанная гимнастка, потому что, прячась за шваброй, немного из-за нее торчала. Передачки в лагерь карались отчислением. Поэтому максимум, на что отваживались навещающие нас родители, это отвести ребеночка подальше в лес и там, в кустах, под пение птиц, тревожно озираясь, скормить ему бублик. Уже через пару недель во сне мы видели в основном еду, а утром подробно обсуждали, у кого оно было вкуснее. Муштровали нас знатно и почти без перерывов, так что из всего лагеря нам запомнились только два события. Первое — как мы тянули вертикальные шпагаты у хлипкого деревянного забора и вместе с этим забором дружно упали в соседний лагерь. И второе — как однажды к нам приехала моя бабушка. А бабушка была борец и активист. Она привыкла находить недоработки, восстанавливать справедливость и причинять добро решительно и без права на обжалование. Увидев двадцать голодных дошкольниц, бабушка пошла на тренеров, как бык на тореадора. Силуэтом она была натуральная Фрекен Бок, да и характером, пожалуй, тоже. «Диета!» — лепетали тренеры, справедливо опасаясь бабушки. «Спортивные достижения!» — добавляли они в свое оправдание. На следующий день бабушка вернулась с дедушкой и обширным багажом. На глазах у изумленной публики они достали двадцать пол-литровых банок с жареной картошкой, двадцать вилок, двадцать салфеток и раздали олимпийскому резерву по банке в руки. «Ешьте и ничего не бойтесь!» — грозно сказала бабушка, скрестив руки на могучей груди и испепеляя тренеров взглядом. Никаких санкций за это нам действительно не было — бабушка была человеком большой силы воздействия. Вообще-то готовила она не очень. Но ту картошку весь наш олимпийский резерв ещё долго помнил не только как как лучшее блюдо советской кухни, но и как акт справедливого возмездия.

Неделю назад меня тут слегка порицали за безответственную неявку по записи к стоматологу. Я тогда раздумывала, портить ли пятницу неприятным визитом к ортодонту. И вот сегодня решила непременно идти. Быть дельным человеком и думать о красе зубов. Портить пятницу ко всем чертям. Запись была очень ранняя и страшно неудобная, но надо значит надо, подумала я, и решительно приползла, чувствуя себя человеком слова и дела. Регистратура покопалась в записях и похвалила меня за рвение, потому что на прием я явилась ровно на неделю раньше. Где-то далеко, лежа в своей теплой кроватке, тихо захихикал один стоматолог.

Вчера поздно вечером мы прилетели в Швейцарию. Приехали в тот самый дом и сразу не нашли там очень много важных вещей. Например, стульев для стола на террасе, одной подушки и электрического чайника. Все это здорово походило на неуважение с нотками пофигизма. Поэтому утром, даже не вставая с кровати, я написала в агентство умеренно возмущенное письмо, в котором просила как можно скорее доставить в дом стулья, подушки и чайник. «Хорошего вам дня», — закончила я письмо как умеренно возмущенный, но все еще вежливый человек. Письмо почему-то долго не отправлялось, а потом отправилось сразу три раза. «Ну и пожалуйста», — подумала я, в конце концов три письма без лишних слов усиливали эффект моего умеренного возмущения. Выйдя на террасу, я обнаружила аккуратно сложенные под столом стулья. «P.S: стулья нашлись», — написала я в агентство, снова пожелала им хорошего дня, отправила письмо и открыла шкаф, из которого на меня скромно смотрел электрический чайник. «P.P.S.: чайник тоже нашелся», — написала я в агентство, опять пожелала им хорошего дня, отправила письмо и обнаружила, что у кровати есть ящики. Из ящиков на меня в неограниченных количествах косились подушки, а также превентивно торчали несколько одеял. «P.P.P.S.: Просто хорошего дня», — написала я в агентство. Что-то мне подсказывает, что день у них удался прямо с утра.

Страшную весть принёс я в твой дом, Надежда. Турки хотят запретить шведский стол нам. /Гомер, наброски об оллинклюзиве/. Прочитала, что Турция хочет попрать устои и отказаться от кормления туристов шведским столом. Стала вспоминать, когда мы со шведским столом встретили друг друга, вспомнила. Году в 96-м нас повезли в студенческую поездку в Швецию. Сначала до Хельсинки на поезде, оттуда до Стокгольма на пароме. «Одевайся теплее, на пароме дует!» — заклинала меня по телефону мама, потому что представляла себе паром, соединяющий берега седым паромщиком. Но паром наш был огромен, многоэтажен и стозевен. Всё на нем было — от магазинов до сауны. После отплытия нашу группу, уже было разбежавшуюся ронять челюсти в бутиках, собрал сопровождающий, в заграницах этих бывалый. И говорит: есть возможность попасть в ресторан на шведский стол. Вход 20 долларов и полно еды. Берёте, что захотите, только умоляю вас, не всё сразу. Не кладите эклеры в салат, мои хорошие, еды на всех хватит. Ешьте медленно, не давитесь, не толкайтесь и делайте вид, что вы всегда так едите. А ехали мы на этом пароме где-то в районе трюма, в каютах по четыре студентки и со своей колбасой. Поэтому сразу достали из потайных карманов по двадцатке и пошли прикидываться бывалыми шведскими едоками. Никто, конечно, не поверил, что к этим открывшимся перспективам допускают повторно. «Когда мы придем за горячим, скажут, что с нас новая двадцатка», — со знанием дела сказала студентка Т. и продемонстрировала высокий класс строительства вавилонской башни в тарелке. На ее закусках расположились салаты, на салатах бифштексы, на бифштексах рулеты. На рулетах опасно покачивались профитроли. Мы все повторили этот опыт с разной степенью мастерства, а студентка Н., увидев на подносе последнюю котлету, оттеснила конкурентов и выполнила захват котлеты без очереди. (Тут, конечно, принесли новые котлеты, но кто же мог предположить такое — да никто). Когда место в наших гуманитарных организмах закончилось, сытость затуманила разум и наш округлившийся коллектив покатился к выходу, мы обнаружили в центре зала студентку В. В. задумчиво смотрела в сторону шведского стола. — Думаешь съесть еще что-то? — восхищенно спросили мы В. — Нет, — ответила В. — Просто запоминаю.

Вряд ли со мной случится что-то более странное. Сегодня ночью я проснулась, напротив меня стояла лиса. (Нас предупреждали, что лисы тут наглые, но кто ж мог подумать, что до такой степени). Лиса посмотрела на меня с досадой, повернулась и медленно вышла из спальни через открытую балконную дверь. Это была вторая лиса в моей жизни. Судя по тому, как стремительно сокращается между нами расстояние, следующая лиса должна упасть мне на голову.

Утром ехала в автобусе и видела там какого-то очень высокого спаниеля. Просто дядю Степу среди спаниелей. Он стоял ко мне хвостом и неотрывно смотрел на своего хозяина, обожая. Судя по хозяйской экипировке, они собирались лезть в гору, и спаниель этого очень ждал, и боялся пропустить момент, когда хозяин ему моргнет, что вот, мол, Люсьен, сейчас мы выйдем, только, силь ву пле, не забывай свои вещи, как тогда*. Приличия не позволяли мне схватить и гладить этого незнакомого спаниеля. Хозяин это увидел и говорит: «Это не кусательная собака, погладьте, он будет рад». А мне два раза говорить не надо. И когда я начала гладить этого спаниеля, он, ни на секунду не отрываясь от созерцания своего хозяина, боком привалился ко мне всем собой, сообщая таким образом, что он действительно очень рад, бонжур и мерси. ——— * В телеге интересуются, что мог забыть тогда Люсьен. Скорее всего, Люсьен забыл свою арфу или букет полевых цветов.