Аналитика каналаMaxИстории из жизни

Она ждала девятерых. Не дождалась ни одного… В самарском посёлке Алексеевка стоит удивительный памятник. Мать с девятью журавлями, улетающими в небо. Это не просто скульптура — это судьба. Прасковья Еремеевна Володичкина потеряла на войне всё. Но сначала она отдала Родине самое дорогое — своих сыновей. Всех девятерых. Женщина растила их одна — муж умер ещё до войны. Жили трудно, даже пережили раскулачивание, но дом всегда держался на её любви и силе. А когда грянула война, один за другим ушли на фронт Александр, Андрей, Фёдор, Пётр, Иван, Василий, Михаил, Константин… и самый младший, Колька. Коля должен был вот-вот вернуться из армии — заканчивал службу в Забайкалье. Но война распорядилась иначе. Эшелон с солдатами повернули прямо на передовую. Проезжая мимо родной Алексеевки, Коля не мог выйти — только кинул из окна теплушки свёрнутую трубочкой записку: «Мама, родная мама. Не тужи, не горюй. Не переживай. Едем на фронт. Разобьём фашистов и все вернёмся к тебе. Жди. Твой Колька». Он не вернулся. Как и пятеро его братьев — Александр, Андрей, Фёдор, Василий и Михаил, павших в боях. Прасковья Еремеевна получала похоронку за похоронкой… и её сердце не выдержало. Она ушла в 1945-м, совсем немного не дожив до Победы и так и не узнав, что трое сыновей — Пётр, Иван и Константин — всё же уцелеют на той войне. Но вернутся они в родной дом тяжелоранеными и спустя время один за другим умрут от полученных ран. Ни одного из девятерых мать так и не обняла после Победы. 7 мая 1995 года, к 50-летию Победы, в посёлке Алексеевка открыли памятник «Материнская доблесть». В проёме гранитной стелы стоит бронзовая фигура Прасковьи Еремеевны, а над ней взлетают девять журавлей — как девять душ, что ушли и не вернулись. И внизу — короткая фраза, до слёз: «Семье Володичкиных — благодарная Россия». Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк и подписку..💞

Одинокой женщине старшая сестра предложила съехаться. У сестры внучка замуж вышла, а жить негде: «Мы же с тобой родные, выросли вместе. В твою квартиру заедет моя Танечка с мужем, а ты переезжай к нам. У нас комната свободная, все дети выросли, тихо у нас». Очень заманчиво, потому что одной иногда бывает скучно – не с кем поговорить. А тут родная сестра с мужем – родные люди. Плюсов очень много. Например, по очереди готовить. И вообще приятно сидеть за семейным обеденным столом – со своими. И зимние долгие вечера коротать у телевизора вместе. Сестра на пенсии. Утром проснутся, позавтракают и гулять. И разговаривать, разговаривать, разговаривать. В детстве и юности очень дружили, никуда друг без друга. Есть что-то символическое: в детстве вместе и под старость тоже вместе. Подумала женщина и решила: «Обязательно перееду, а свою квартиру молодым отдам». И было сладко от ощущения, что доброе дело сделает. Всё обсудили: мебель пусть остается, надо только одежду взять – ничего больше не надо: ни посуды, ни штор, ни телевизора. Муж у сестры хороший мужик, тихий, не скандалит, без вредных привычек. Много знает, рассказывает интересно – заслушаешься. Так что есть, кому развлекать. И представила женщина картину: сидят с сестрой на кухне перед новым годом и лепят пельмени, а мужик заглядывает и спрашивает: «Можно штук двадцать сварить? Есть хочется». А они с сестрой шутят: «Ничего, не помрешь с голода, всю ночь есть будешь». Чем не семейная картина? Накануне переезда решили еще раз все обсудить, включая документы. Дарить так дарить, пусть все по закону. Если квартира в собственности у молодых, то им спокойнее будет. Пришла женщина к сестре во второй половине дня. Хозяева готовились обедать. Сели втроем, сестра зевала, у нее плохое настроение. За чаем рассказала: «Бессонница была. Представляешь, только заснула, было час с небольшим. А этого идиота (кивнула на мужа) на кухню понесло. Пить, видите ли, захотел. Воду налил, на стол поставил, рукой двинул и разбил кружку. Двери открыты, я так испугалась. И всё – ночь бессонная». Невинная история, с кем не бывает? Но младшая сестра задумалась: «Я у себя хоть десять раз ночью встать могу, потому что хозяйка. А здесь еще подумаешь, подняться или до утра терпеть». И действительность показала свое истинное лицо: сестра привыкла жить по-своему, и ее не переделать. Порядок привычный, все привычно. Все предметы на своих местах. И тут появится другой человек, пусть даже родной – роднее некуда, и тогда запросто случится все, что угодно. Можно через неделю несколько раз поссориться, а уйти некуда, квартира - тю-тю. Испугалась женщина, после чая сказала: «Знаешь, Зоя, я дома останусь. Мне свое пространство нужно. А Танюшка молодая, справится». У старшей сестры глаза стали большими: «Ты с ума не сошла? Обещала зачем? Я же Танюшке сказала, они с мужем настроились, обрадовались». Женщина ответила: «Подумаешь – настроились они. Ничего, не беда. Никуда не поеду». Вернулась домой, видит – часы остановились, надо батарейку сменить. Поставила табуретку, сняла часы, погладила: «Хорошие мои, стучите-стучите». Из холодильника достала малосольные огурчики. Картошку отварила. Свои огурчики, своя картошечка, своя тарелка. После еды немного полежала, спать в десять вечера легла. Ночью встать можешь, потому что свой угол. Хорошо у себя, хорошо дома. Сестры долгое время не общались: обиделась старшая сестра. В детстве иное было. И это иное ушло вместе с детством. Сейчас другое. Покой нужен, уверенность нужна, что ты ни от кого не зависишь. Автор: Георгий Жаркой

Невозможно читать без слез, правдивые слова в стихах... Ей было восемьдесят два, давно шли дни на убыль. Не для себя она жила, считая каждый рубль. Жила для внука и детей, нoски крючком вязала, Но часто не спала ночей, ворочалась, вздыхала. Да, очень больно, хоть убей, и бесконечно грустно, Но для своих родных детей она слыла обузой. Ей место дали в закутке, кормили старой гречкой, И клали спать на сундуке за шторкою у печки. Зять часто дочери твердил: «Ну, скoлько можно, Настя? Нет никаких мужичьих сил терпеть мне это «счастье»!» Молчала дочь, лишь иногда перечила с тоскою: «Мы будем старыми, когда, нас то же ждет с тобою». Отрадой бабкиной был внук (его так долго ждали!), Он ей читал тихонько вслух, пока все сладко спали. Носил ей в закуток обед и сладкое печенье, Расспрашивал, каким был дед, делился настроением. «Ба, расскажи мне про войну! Ты тоже воевала? Ты немцев видела орду, у них в плену бывала?» «Орду!» - какой же ты смешной, «орда» - у ханов только. Дед воевал твой под Москвой. И не вернулся, Колька... Не научилась я, сынок, под сердцем горе прятать. Война, Колюня, .. не дай Бог!» «Ну, Ба, не надо плакать!» Она прижмет к себе внучка, и он ее обнимет. И жизнь уже не так горька в бездушно черством мире. Но часто снится бабке дед. Зовет ее с собою. И все трудней ответить «Нет!» и под ребром так ноет… … Ушла старуха налегке на небo, как на вoлю. В ее старинном сундуке нашли записку «Кoле!», Две пары вязаных носков, запас сухого хлеба И пряжи несколько клубков, и фото бабки с дедом. Никто не плакал. Только внук, стеная и рыдая, Сидел, обняв большой сундук, старуху вспоминая. Он сухари к груди прижал (старухин клад бесценный), И боль пронзила, как кинжал. И будто ток по венам. Мальчишке лишь двенадцать лет. Но он других мудрее: Не страшно, когда черствый хлеб. Когда душа – страшнее. По мотивам рассказа В. Осеевой "Бабка". Светлана Чеколаева

Никто не ждал Тимошку в этом мире. Но он пришёл. Заявил о себе громким криком, требованием еды, внимания, ухода... А мама... - мама попросту смоталась, едва прошло два дня после родов. Убежала, если можно так сказать, еле шатаясь, скрылась в неизвестном направлении. Нисколечко не чувствуя привязанности к маленькому комочку и не желая брать на себя ответственность за его жизнь. Конечно, её найдут, попытаются вернуть, будут уговаривать забрать сына... Бесполезно. Ей всего девятнадцать. Единственный близкий человек - бабушка. Но она умерла год назад. Потом был парень, который много обещал, но бросил. Все её бросили. Мама и папа - в детстве, погибли, перевернулись в машине. Папа детдомовский, а у мамы были сестрички, но они уже давно живут в Италии вместе со своим отцом, её дедушкой. А бабушка - бабушка любила свою девочку, но вот - бросила. С дедушкой и тётками связи не было. Какая- то нелепая история, где много обид, злости, какого- то дележа, по началу была неинтересна, а потом, когда бабуле стало и вовсе худо - она попала в больницу, стало как- то не до историй. А сейчас и она бросила своего кроху. В этом году должна была закончить техникум. Одноклассники пишут дипломную работу, а она... Ну, ничего, ничего. Одна как-нибудь, но только - одна. А ребёнок, ребёнок - это тяжело. А ей и так тяжело, как они все этого не понимают. Она ведь совсем одна. Приходят, что - то говорят, а кто они, зачем - неизвестно, да и ну на них. Вот, сил немножко прибавится, и нужно будет как-то жить дальше. А Тимошке нужно не потом. Ему сейчас, вот прямо вот сейчас. Прислониться щекой к маминой груди, покушать материнского молока, почувствовать биение её сердца. Нету, нету материнского тепла, очень страшно и одиноко. Берут на руки, руки всё время разные, и чужие. Кормят, но это не мамино молоко, всё время болит и крутит маленький животик. Сон тревожный, ведь, даже сквозь свой неспокойный сон, малыш бы узнал мамин голос. Но голоса все чужие. Но Тимошка умел ждать. И ещё хотеть. И он представлял себя в маминых руках, окутанным теплом и заботой. Он ждал. Он молился своим младенческим Богам. Своими мыслями, своими ощущениями. И, может быть, даже сопением своего крохотного носика. Главврач роддома, милая женщина с добрым сердцем и стала таким младенческим Богом. Она никак не могла смириться с тем, что такой милый крошечный ангелочек остался без мамы. Но и другой мамы младенцу не желала. Только родную. Она воспользовалась всеми своими связями, но нашла - таки за далёкой границей дедушку мамы и прадедушку Тимошки, даже связалась с ним. Долго, очень долго беседовали два человека по видеосвязи. Приехали. Нет, не дедушка. Приехали мамины сестрички. Обе. Нашли Тимошкину маму. Той было очень плохо. Нестерпимо болела и горела грудь. Молоко сцеживалось - иначе ну очень больно.. Юная мамочка долго не могла понять, что вообще происходит. Но как- то сама по себе вот появилась кроватка, комод наполнился крошечной одеждой... А ещё с ней разговаривали, её кормили. Гмм, паста... макароны и макароны. Паста почему-то. Не важно. Важно - что уже и не одна. Важно, что есть кто-то, кто спросил: "ты, вообще, как? Ты ела, ты пила? Может, поспишь?" А потом все вместе поехали в больницу. Две галдящие тётки, и она, притихшая мамочка. Ей дали халат и подвели к маленькому человеку. Тот внимательно смотрел своими глазёнками, морщил носик и корчил рожицы. Узнала. Конечно же , узнала. На руки взяла. Всё. Свершилось. Больше не отпустит. Она не одна. Она с двумя громкими тётками. С заграничным дедушкой. И с Тимошкой. Вы думаете, это рассказ о мальчике Тимошке, или его маме, молодой и глупой? Да нет же ,нет. Это рассказ о младенческом Боге, о главвраче. О милой, неравнодушной женщине, которая выполняет свои профессиональные обязанности и ещё чуть-чуть больше. А это "чуть-чуть больше" становиться счастьем для маленького человечка. А мы, мы делаем хоть чуть-чуть?.. Автор: Татьяна Фатеева Большое спасибо за ваши подписки и лайки❤ -----------

Слепая ярость Мама с Юлькой приехали на дачу под вечер. Их ждали. Бабушка накрывала стол на терраске, пес Гришка радостно толкался возле ворот. - Ну вот, хлеб забыли купить, - огорчилась мама, доставая из машины сумки с продуктами. - Я в местный магазинчик сбегаю, - с готовностью откликнулась Юлька. - Десять минут туда и обратно. Юльке повезло, магазин еще работал. Она взяла буханку и поспешила назад. В ста метрах от дома дорогу перегородили два подвыпивших парня. - О, привет, красавица! Пойдем-ка с нами на речку прогуляемся. Посидим, выпьем, поговорим... Юлька молча попыталась их обойти, но безуспешно. - Отстаньте, я кричать буду! - Да ори, сколько влезет, никто не услышит, - загоготали парни. Один из них схватил Юльку за локоть и потащил в проулок, ведущий к речке. - Мама! Гришка! - закричала девушка и уцепилась за забор. Парни схватили ее уже вдвоем. Юлька изо всех сил сопротивлялась. Внезапно в этой свалке появился кто-то четвертый. Парни от неожиданности резко отпрянули в сторону. И застыли на месте от ужаса. Перед ними, заслоняя собой девушку, стоял здоровенный страшный пес. Пасть оскалена, шерсть дыбом, жуткий взгляд голубых глаз направлен куда-то между ними... Выставив перед собой руки, парни попятились назад. - Все, все, мы уходим, - заикаясь, пробормотал один из них. Когда подоспела взволнованная мама, их уже и след простыл. - Что они тебе сделали? - Ничего. Гришка спас, - кивнула Юлька на собаку. И разревелась. Точь-в точь, как тогда, восемь лет назад... ...В тот день они пришли к ветеринару со своей старой собачкой на прививку. Ветеринар принимал женщину с маленьким щенком. - Не пойму, что с ним, - озабоченно говорила она. - Странный щенок какой-то. Ветеринар осмотрел пациента и с сожалением посмотрел на хозяйку. - Он слепой. Слепой от рождения. - Вылечить можно? Ветеринар развел руками. Женщина ненадолго задумалась потом со вздохом произнесла: - Тогда усыпите его. Зачем всем мучиться? Сколько это стоит? Ветеринар назвал сумму. Женщина оставила деньги и быстро ушла. Щенок неуклюже ползал по полу, пока не уткнулся в Юлькину ногу. И сел рядышком. Юлька разревелась. Она понимала, что значит "усыпить". У мамы тоже слезы на глаза навернулись. - Не надо усыплять щенка , - решительно сказала она. - Мы его себе забираем... Так началась Гришкина история. Сейчас почти круглый год он живет с бабушкой на даче. Несмотря на физический недостаток, он хорошо ориентируется и в доме, и на участке, а еще знает дорогу в магазин и на речку. И его хозяйки ни разу не пожалели, что когда-то спасли маленького слепого щенка. Андрей Сазонов

Как-то раз у моей бабушки закружилась голова, и приехавший на «Скорой помощи» врач решил не рисковать и забрал старушку в больницу. Там ей подробно объяснили, что в таком возрасте бодро скакать по театрам с престарелыми приятельницами уже просто неприлично. Смерть не за горами и встретить ее надлежит как полагается — в своей постели, а не на партии в покер у подруги. Помирать бабушка решила вдумчиво и со вкусом. В первую очередь она накупила целую кучу лекарств и обставила ими свою прикроватную тумбочку. В воздухе тут же поселилась устойчивый запах корвалола. Во-вторых, она напрягла всех нас, чтобы мы, жертвуя своим временем и нервами, помогали ей в торжественном процессе умирания. Она капризничала, требовала новых лекарств, вызова то врача, то нотариуса. Мама сбилась с ног, пытаясь удовлетворить все ее капризы и хоть как-то убедить, что умирать еще все-таки рано. В ответ бабуля закатывала глаза и просила накапать ей еще немного корвалола. Но однажды в бабушкиной комнате появилась ее старинная приятельница Нелли. Слава богу, я была в то время у нее дома и имела счастье видеть это все своими глазами. — Говорят, ты наконец-то решила помереть, — спросила она густым басом, — похвально. Надо же кому-то из нас сделать первый шаг на тот свет, чтобы все там разведать. Только ответь мне прямо — неужели ты собираешься лежать в гробу в таком ужасном виде? Бабушка буркнула в ответ, что ей все равно в каком виде она будет лежать в ящике. — Тебе, может, и все равно, — ответила Нелли, — а мне на этот ужас придется смотреть! Более того, мне придется это целовать! Что скажут люди?! Они подумают, что пришли на приличные похороны, а их таки подло обманули. Я просто не смогу посмотреть им в глаза! — Причем здесь люди? — воскликнула бабуля. — Потому что, они придут, думая, что хоронят Нелину подругу, а Неля с кем попало не общается. Но когда они увидят тебя, они подумают, что им подсунули какой-то другой труп и обидятся! Кстати, зачем тебе так много лекарств? Ты что, травишь себя этой гадостью? — Я пытаюсь облегчить себе страдания, — пыталась сопротивляться бабушка. — Ты пытаешься окончательно испортить себе печень — а от больной печени ужасно неприятный цвет лица. Ты что, хочешь, чтобы увидев тебя в гробу, люди в ужасе убежали прочь? Бабушка подумала и согласилась, что в гробу лучше лежать с хорошим цветом лица. Подруга ее поддержала и предложила пойти на улицу нагулять здоровый румянец, который будет очень эффектно смотреться на смертном ложе. Открыв рот, я смотрела, как моя, только что помиравшая бабуля, сползает с постели и бредет в душ, от которого отказывалась последних недели три. А Неля, брезгливо поджав губы, приказывает мне сгрести всю постель с кровати, чтобы отправить ее в стирку… А им самим с бабулей приготовить две чашки крепкого кофе, в которые накапать чего-нибудь коньячно-бодрящего, грамм, эдак, пятьдесят. Поскольку коньяк хорошо влияет на тонус и на нервы. А в пресловутом гробу, как вы уже поняли, лежать лучше со здоровыми нервами и крепким сердцем… Лучшая подруга настолько озаботилась бабушкиными грядущими похоронами, что пару недель усердно ее готовила к ним. За это время они посетили парикмахерскую, массажиста и салон красоты. Ходили по магазинам и распродажам, накупили кучу всяких милых вещей, несомненно пригодящихся на том свете — таких, как шляпка с вуалькой, перчатки, косметика. Так что за собственные похороны бабушка уже не переживает, поскольку знает, что все пройдет на высшем уровне. А чтобы скоротать время, она вновь возобновила свои походы по подругам, партии в покер и веселые пикники. Говорит, что если смерти так уж сильно надо, то пусть сама ее поищет… Правда, безносая пока не торопится ее искать — видимо, у бабули еще недостаточно хороший для этого цвет лица. © Ирина Подгурская

Я родила двойню в 47 лет. Врачи отговаривали, а я не послушала У меня уже двое взрослых детей, старшему 25, дочке 22. Я думала, жизнь налажена: работа, дом, внуки скоро. Но в 46 лет я узнала, что беременна. Двойней. Врачи сказали: «Рискованно, возраст, здоровье не то, лучше прервать». Я вышла из кабинета и всю ночь не спала. Думала: а если они правы? А если я не справлюсь? А если это опасно для меня? А потом представила этих малышей, которые уже там, внутри. И поняла: не могу. Беременность была тяжелая. Я лежала на сохранении, кололи уколы, держали давление. Дети родились на 34-й неделе, маленькие, но здоровые. Мальчик и девочка. Сейчас им по два года. Они бегают, кричат, требуют внимания. Мои старшие дети помогают, внуки играют с младшими дядями и тетей. Дом похож на филиал детского сада. Я устаю, но я счастлива. Иногда смотрю на них и думаю: а ведь могла их не родить. Могла послушать врачей. И жила бы сейчас с мыслью, что не дала им шанса. Спасибо, что не послушала. Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк и подписку..💞

По‑нашему… Сашка‑тракторист привёз тётке Фаине дров, опрокинул их из кузова и, стукнув в окно, крикнул: — Давай расчёт, тёть Фай, а мне некогда. Та взяла ранее заготовленные деньги и, сунув их в Сашкины руки, сказала: — А вот поколоть бы, Саш, мне уж не под силу. — Поколоть, — усмехнулся тот, — это двойной расход. Копи, может, и поколю когда. И, сев в свою технику, уехал. — Грехи мои, — зашептала тётушка, — это когда ж я такую пропасть исколю… Она поохала, как бы набираясь сил, и, выйдя за калитку, принялась убирать дрова с дороги. А тут, может, на грех или ещё на что, ехал сосед — Мишка‑кудрявый, с улицы напротив, — и, высунувшись в окно, прокричал: — А чё, тёть Фай, зарядкой занимаешься? И покатил дальше, только завизжали его тормоза. — Ты понимаешь, а, — непонятно к кому закричала она, обращаясь, — понимаешь? Смеётся над старухой… Она хотела продолжить и дальше, по порядку своей обиды высказаться в никуда, но тут, это уж как на радость, показался Шурик, тоже их деревенский бедолага. — А вот и я, — начал он. — Могу чем могу помочь. А так как тётушка ещё кипела сердитостью, то и глянула ею на него: — Вам бы лишь бы смеяться, задери вас оглобля! — осмелясь, выдохнула последние капли её гнева Фаина. А потом, мягко, как и подобает ей, добавила: — Саш, ты ж путный мужик‑то. Я ж помню тебя ещё лихим хлопцем, которого добрее и не было в нашей деревне. Уж вот ты бы и помог мне справиться с этим добром, а? Сашка крутил глазами, пока тётушка вспоминала о нём хорошо, а потом глаза его остановились на этой огромной куче бывших берёз. — Я бы… — начал он, но продолжения ведь может и не быть, ты же знаешь… — Он чесал затылок несколько минут, словно считал каждое поленце, и вдруг сказал: — Неси колун. Тётушка мигом забежала в сарай и притащила его: — Я ить заплачу, Шурик, только не оставь в помощи. А Шурик уже, как и не слышал, махал этим колуном направо и налево так, что казалось, будто колет автомат. Тётушка собирала поленца в тележку и возила прямо тут, неподалёку. Потом подошёл дед Гриша и молча начал помогать. Тётушка охнула, перекрестилась и начала было говорить, что это так дружно и… Но дед Григорий махнул на неё рукой и только изрёк: — За давнее: твой дед тоже мне помог. Слёзы радости потекли у тётушки по щекам, и она зашептала: — А то разве… Мой тоже был человеком добрым, он и уважал каждого, и рад был помочь. — Она зашептала ещё горше: — Вот, Коленька, люди тебя не забыли, а уж я‑то… Она стояла и ревела, собирая слёзы в уголки платка. А тут, не понимая, что творится у соседки, вышел их сын, недавно вернувшийся из армии, и, поприветствовав всех, принёс свой колун и тоже начал помогать. — Господи, — шептала опять тётушка, — ты прости меня за неверие в доброту людскую, а вон как мне показал‑то. И, вытерев слёзы, перекрестившись, она побежала в дом готовить обед работникам. Так вот, под стук колунов, она и собрала стол: вытащила из подпола закрутки, обезглавила курочку в честь такого дела и вытащила припасённую бутылку первача — по граммульке, значит. И вот что вы думаете? До вечера помощники и управились, а ровная поленница красовалась у дома тётушки. А что потом? Да гуляли потом, вспоминали и деда её, и её саму, и доброе её сердце. Пришли и соседи — такие же пожилые, такие же добрые соседи по жизни. И пели песни после этой граммулечки. А дед Макар, отец помощника, принёс гармошку, на которой, как он выразился, не играл аж сто лет. «Хорошо‑то как, — думала тётушка; думали соседи, молодые и старые, — вот бы так‑то, да всегда вместе, дружно». На том и порешили. Автор: Наталья Осинцева.

Он долго готовился, набирался смелости и вот, наконец, сегодня сообщил ей о своем решении расстаться. Он заберёт вещи через месяц - на днях уезжает в Грецию на отдых, а прямо сегодня начинает новую жизнь. Без неё. И да, он влюблён в другую женщину, так бывает, малыш. И что тут поделаешь? Не грусти, жизнь продолжается. Он думал, что она заплачет, а она спокойно варила кофе, аккуратно нарезала сыр и французский луковый хлеб. Наполняла горячим кофе чашку, любовалась завитками ароматного пара, добавляла сливки. Сделав первый глоток, улыбнулась: превосходно! Он ждал скандала, криков, истерики, а она с аппетитом съела два бутерброда, помыла посуду, полюбовалась на себя в зеркало и ушла на работу. Перед тем, как захлопнуть дверь, послала ему воздушный поцелуй. В прихожей остался запах каких-то цветов, чуть слышный и нежный. В тот же вечер он вспомнил о ней: как она там без него, наверное скучает, слёзы льёт. А она гуляла в мебельном салоне, разглядывала столики и шкафчики, ловила себя на мысли, как же здорово, когда не нужно ни с кем советоваться, уступать чужому мнению. Увидела уютную кухню цвета итальянский орех, влюбилась и купила. Он ждал: будет звонить и умолять вернуться, но телефон молчал. А она пригласила к себе бездомного дворового кота, назвала Саймоном, отмыла, обработала, варила на бульоне кашу. Кот оказался замечательным собеседником, ел, что дают, полюбил смотреть на мир из окна и спать, закутавшись в тёплый шерстяной плед. Наверное, она чувствует себя брошенной, несчастной и одинокой, он был в этом уверен. А она купила холст, кисти и пошла в студию живописи. Всегда любила рисовать, а теперь появилось свободное время и наслаждение тем, что нет необходимости всё бросать, бежать домой, готовить горячий ужин, ждать его возвращения, можно расслабиться и спокойно работать с красками. Однажды он позвонил ей, но она не ответила. В духовке уже зазолотился, зарумянился малиновый пирог со сметанной заливкой, нужно было проследить, чтобы не подгорел. Аромат ванильно-воздушного теста и томящихся в нежной заливке, истекающих соком ягод, заполнил кухню. Саймон доедал оставшуюся сметану и жмурился от удовольствия. С минуты на минуту приедут близкие друзья, чтобы посмотреть её дебютную, правда, ещё незаконченную картину. Через месяц, как и обещал, он приехал за вещами. Небось готовится к встрече: свечи, вино, открытое платье, мысленно усмехался он. В квартире было тихо, а в прихожей стояли сумки с его одеждой. Ни свечей, ни вина. Пахло яблоком и чуть-чуть травой: сменила духи, констатировал он. В кухне всё изменилось: новая мебель, уютно и удобно. Во вкусе ей не откажешь. Выходной день, где её носит, удивился он. А она ехала за город, в гости. На заднем сиденье машины лежали две её первые работы из задуманной серии о жизни рыжего кота: "Кот в деревне" и "Кот в ромашках". Писала для души, для себя, но друзья (семейная пара) влюбились в эти милые картины и предложили их купить для своего загородного дома. В планах было "Знакомство с очаровательной вислоухой британкой", "Романтическое свидание на крыше" и многое другое. Рядом с ней, на переднем сиденье расположился Саймон, большой красивый кот. Рыжая шелковистая шерсть блестела на солнце. Он с интересом смотрел в окно на пробегающие мимо деревья и домики, но иногда оборачивался и спрашивал взглядом: всё хорошо? Всё просто замечательно, отвечала она. И оба счастливо улыбались. Автор: Gansefedern

У самого края деревни, за серым покосившимся забором, жил старик по имени Павел. Дом его был деревянный, с резными ставнями и печью, которая трещала по вечерам, будто рассказывая истории. Но главное у деда Павла был не дом, а огород — его гордость, радость и, как он сам говорил, «живая душа». Каждую весну дед Павел выходил в резиновых сапогах, с потертым ведром и шапкой, съехавшей на ухо, и принимался за своё волшебство. Земля в его огороде была тёмная, рыхлая, будто сама звала к себе семена. Павел работал с ней, как с другом: не торопясь, с уважением. Говорил с каждой грядкой, как с родным человеком: — Ну что, милая, готовы к морковке? А ты, капустка, будешь красавицей в этом году? Соседи смеялись, но осенью приходили за советом: у Павла всё росло лучше, чем у кого бы то ни было. Помидоры у него были крупные, сладкие, как яблоки. Огурцы — зелёные, колючие, с хрустом, от которого слюнки текли. Даже лук, казалось, кланялся ему за заботу. Но не только овощи были в том огороде. Там жили воспоминания. Вот здесь он сажал вместе с покойной женой — Марфой. А тут бегал внук Сашка, норовя выдернуть зелёную редиску. У каждого куста — своя история. И Павел всё это помнил. Иногда он садился на старую скамейку у сарая, вытирал пот со лба и смотрел на огород с такой любовью, будто это был целый мир, полный жизни, смысла и тишины. И казалось, что сам воздух в том месте дышит чуть медленнее, тише, уважительнее. Когда дед Павел умер, деревня долго молчала. Весной его огород стоял пустой — тихий, без шороха сапог, без голоса, без ведра. Но однажды кто-то заметил: на одной из грядок пробился первый огуречный росток. Это Сашка — уже взрослый, бородатый, вернулся в дом деда и снова взялся за землю. С любовью. Как учил дед. Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк и подписку..💞