Аналитика каналаMaxИстории из жизни

Муж уже 6 лет в коме, но каждую ночь я замечала, что его бельё меняется. Я заподозрила неладное и сделала вид, что уезжаю в командировку. Ночью тайком вернулась и заглянула в окно спальни… Я была в шоке… Мой муж находился в коме уже шесть лет. За это время наша жизнь превратилась в нечто вроде медленного и липкого «дня сурка», где каждый шаг был продиктован расписаниями, лекарствами и аппаратами. Наш дом давно перестал быть домом — он больше напоминал больничную палату. Вечером солнце садилось за городом, и через большое окно спальни воздух наполнялся тёмно-красными оттенками. Этот свет падал на кровать, на идеально натянутую белую простыню, которую я меняла почти каждый день. Я поставила дорожную сумку рядом с диваном и старалась не издавать ни звука, хотя знала, что мужчина в постели всё равно ничего не услышит. Я подошла и посмотрела на Марка. Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами, словно просто спал. Аппарат тихо гудел, его грудь медленно поднималась и опускалась. Я убрала прядь волос с его лба и позволила себе на мгновение вспомнить, каким он был раньше — живым, энергичным, с привычкой смеяться в самые неподходящие моменты. И именно в этот момент я почувствовала нечто, чему совершенно не было места в нашей спальне. Среди привычного запаха антисептика и нейтрального геля для душа внезапно появился чужой мужской парфюм — резкий, уверенный в себе. Тяжёлый, с древесными нотами. А за ним — лёгкий, но отчётливый запах сигаретного дыма. Всё внутри меня сжалось, ведь в этом доме никто не курил уже много лет. Я открыла ящик с чистым бельём и замерла. В руках у меня были мужские боксёры дорогой марки, бордового цвета, новые и явно выбранные со вкусом. Я была уверена, что никогда не покупала ничего подобного. Мужчина, который не вставал с постели шесть лет и не контролировал своё тело, просто не мог носить такое. Вопросы обрушились на меня одновременно, но я не устроила сцену и не стала требовать объяснений вслух. Вместо этого я сделала вид, что уезжаю в командировку. Я вызвала такси, собрала сумку и попрощалась с сиделкой, как делала это уже десятки раз. На самом деле я попросила водителя высадить меня возле супермаркета в двух километрах от дома. Я оставила свои вещи в ячейке хранения и пошла обратно пешком по старой дороге за деревней. Было холодно, темно и тихо. Я спряталась в кустах напротив спальни на втором этаже и начала ждать. Ровно в час ночи в моём доме произошло нечто, что наполнило меня абсолютным ужасом Я совершенно не ожидала этого…ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ

«Маме холодно!»: страшный крик моего сына заставил меня раскопать жену прямо на похоронах... и, открыв гроб, я понял, что мы похоронили не мёртвое тело... В три часа дня солнце висело над городским кладбищем небольшого райцентра в РФ так низко и жарко, будто кто-то прижал к земле раскалённый лист металла. Свежая земля пахла сырой пылью, увядшими гвоздиками и воском от тонких церковных свечей, которые уже гнулись от тепла. На крышке могилы лежал вышитый рушник, сбившийся набок под венками. Всё вокруг будто замерло, кроме дрожащего воздуха над крестами. Дмитрий Шевчук держал за руку сына так крепко, что это уже не было утешением. Это был страх потерять последнее живое рядом с собой. Максиму было семь. За все поминки и всю дорогу до кладбища он не заплакал ни разу. Не заплакал, когда закрывали крышку. Не заплакал, когда священник опустил голос. Не заплакал, когда тётка положила красную гвоздику на гроб его матери. Он только смотрел на временный крест сухими огромными глазами, словно ждал, что Оксана выйдет откуда-то из-за спин людей и тихо скажет им всем, что они сошли с ума. Ирина, старшая сестра Дмитрия, стояла рядом в идеально чёрном костюме. У неё не выбилась ни одна прядь. Она не попросила воды, не дрожала, не касалась гроба и не отвела глаз, когда первый ком земли ударил по дереву. Её спокойствие было твёрже любого плача. — Забери его домой, Дима, — сказала она, даже не посмотрев на ребёнка. — Он уже достаточно увидел. Ему на солнце нельзя. Дмитрий кивнул, потому что в тот момент в нём не осталось воли. В 02:18 ночи врач из местной клиники подписал медицинское заключение: внезапная остановка дыхания. В 02:41 Ирина уже говорила с ритуальной службой. В 03:07 в его кухне, где на плите ещё стояла большая кастрюля недоваренного борща Оксаны, чужие люди обсуждали размер гроба. Всё случилось слишком быстро. Слишком ровно. Слишком удобно для тех, кто хотел закрыть эту историю до рассвета. Оксана была женщиной, которая держала дом, когда Дмитрий остался без работы. Она сидела с Максимом по четыре ночи подряд, когда у него поднималась температура. Она умела понять страх сына раньше, чем он сам находил слова. А теперь Дмитрий стоял у её могилы с актом о смерти в кармане и понимал только одно: он подписал всё, что ему сунули, потому что горе делает человека послушным. Послушание — страшная вещь. Особенно когда рядом с тобой кто-то давно ждёт, что ты перестанешь задавать вопросы. Они пошли к выходу. Пять шагов. Всего пять. Потом Максим резко вырвал руку. Дмитрий обернулся, решив, что мальчику стало плохо от жары. Но Максим смотрел не на отца и не под ноги. Он смотрел назад, прямо на рыхлый холм земли. Лицо у него побелело так внезапно, что одна из тёток схватилась за грудь. — Папа... — сказал он почти без голоса. Дмитрий присел перед ним. — Что случилось, сынок? Тело Максима начало трясти. Это не было капризом. Не было истерикой. Не было тем усталым детским плачем, который взрослые называют травмой, лишь бы не слышать смысл слов. Это был чистый ужас. Ирина шагнула вперёд и встала между мальчиком и могилой, закрывая ему обзор. — У него тепловой удар, — сказала она резко. — Быстро к машинам. Но Максим обвёл её взглядом. Поднял дрожащий палец к могиле матери и закричал так, что даже свечи у венков будто погасли от этого звука: — МОЕЙ МАМЕ ХОЛОДНО! Сорок человек, пришедших на похороны, застыли. Священник оставил молитвенник открытым в руках. Двоюродная сестра уронила букет. Один из соседей перестал креститься на середине движения и смотрел в землю так, будто земля могла ответить. Никто не двинулся. Дмитрий попытался обнять сына, но Максим отшатнулся, плача, грудь у него ходила так, словно он только что бежал от чего-то живого. — Она меня тронула, папа! — всхлипнул он. — Когда я подошёл положить красную гвоздику, я почувствовал её пальцы под землёй. Они были холодные. Мама живая, папа. Она живая и ей холодно! Шёпот пошёл по кладбищу, как огонь по сухой траве. Кто-то сказал, что мальчик в шоке...ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ

«Земля нe принимаeт!» — на похоронах 22-летней Кати чeтверо мужчин нe смогли поднять гроб Bалентина Ивановна стоялa у края свежей могилы, мертвой хваткой сжимая в рyкаx промокший от слез плaток. Погoда в тот день была под стать горю: низкое сeрoе небо над Tвеpью, липкий, пpонизывaющий xолoд и тяжелый тумaн, который, казалось, прижимал людей к земле. Кaте было всегo двадцать два. Красавица, мамина радость, она уехала пoкорять cтoлицy, а вернулaсь в закрытом гробу из темнoго полированного деpeва. — Myжики, нaвались! Раз, два... — скомандoвaл стаpший ноcильщик. Гроб из тяжелогo тeмногo деpева дaже не шелoхнулся. Mужчины пеpеглянулиcь. Поxорoннaя команда была опытной, но сейчас их лица покрacнели, а жилы на шеях вздyлись так, бyдтo они пытaлись поднять груженый cамосвaл. — Да чтo это... — пpохрипел один, вытирая пот со лба. — Он весит кaк бyдто тaм три челoвека. Валентина Ивановна, дочка-то у вaс... xуденькая была? B толпe пошел шепот. Ктo-то кpестился, кто-то попятился назад. «Зeмля не пpинимает», — послышалоcь из задних рядов. Валентина Ивановна, дo этогo момента кaзaвшаяся кaменным извaянием, вдpуг шагнyла вперед. Xолодный oгонь в её глазaх заставил мyжчин замолчать. — Грoб привезли запечатанным из москoвского моpга, — глухо сказала она. — Я не видела дочь пеpед закрытиeм. Открывайте. Сейчаc же. — Не пoлoженo, Валентина Ивановна... документы... — замямлил распорядитель. — Oткрывайте! — сорвaлась на крик мать. Один из мужчин достал гвоздодер. Pаздался жyткий, прoтяжный скрип дeрева. Крышка поддалась...ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ

Ночью сын ударил меня, а утром я накрыла стол как на праздник — пока он не увидел, кто его ждёт Вчера ночью мой сын ударил меня, а я не заплакала. А утром я достала праздничную скатерть, поставила хорошие тарелки, сварила яйца, пожарила картошку с луком и заварила крепкий чай, будто в нашем доме намечалось что-то светлое. Когда он спустился вниз, улыбнулся и бросил: — Ну вот, наконец-то ты поняла… Он ещё не знал, кто уже сидел за моим столом. — Ещё раз откажешь мне — пожалеешь, что вообще меня родила. Когда Артём сказал это на нашей кухне в небольшом городе под Ярославлем, я снова попыталась сделать то, что делала много месяцев подряд: назвать всё вспышкой, усталостью, тяжёлым характером, неудачным периодом. Матери умеют придумывать красивые слова для того, что на самом деле давно стало страхом. Но в ту ночь передо мной стоял уже не потерянный мальчик. Передо мной стоял двадцатитрёхлетний мужчина, высокий, сильный, с той тяжёлой тишиной, которая заполняет комнату быстрее любого крика. В детстве он был ласковым, прятал нос в мой шарф, помогал нести сумки из магазина и всегда первым бежал встречать меня с работы. Потом что-то медленно, почти незаметно, съехало внутри него. Сначала — обида после развода, когда Михаил ушёл и стал жить отдельно. Потом — злость, когда Артём бросил техникум. Потом — раздражение, когда не удержался ни на одной работе. Потом — горечь, когда девушка ушла и не стала объяснять почему. А потом ему уже не нужен был повод. Ему хватало одного ощущения, что мир якобы должен ему всё, а он никому ничего не должен. И я слишком долго его прикрывала. Объясняла крик усталостью. Прощала, когда он говорил со мной так, будто я в собственном доме лишняя...ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ

Пока Нина гнила за решёткой по ложному обвинению, муж с любовницей и свекровью жировали в её квартире. Всё, что она годами обустраивала с любовью — мебель, шторы, вазы, фотографии в рамках, — теперь служило фоном для чужой, беззаботной жизни. Андрей, её муж, поначалу испытывал угрызения совести. Но свекровь умело их заглушала: «Сама виновата, не надо было связываться с теми людьми», — твердила она. Любовница, молодая и яркая Лена, тоже не давала ему времени на раздумья: рестораны, поездки, вечеринки. Квартира Нины стала их уютным гнёздышком — просторная, с видом на парк, в престижном районе. Нина же в камере вспоминала каждый уголок своего дома. Вспоминала, как выбирала диван, как вешала шторы, как они с Андреем когда‑то мечтали о детях. Теперь всё это было чужим, недоступным, отравленным предательством. Она знала: пока она здесь, они там наслаждаются её жизнью, её пространством, её трудом. Но она пообещала себе, что вернётся — и восстановит справедливость. А однажды, придя с работы, Андрей оторопел от увиденного. Дверь квартиры была приоткрыта. Внутри царил странный порядок — слишком идеальный, неестественный. Ни разбросанных вещей Лены, ни журналов свекрови на столике, ни бокалов на кухне. Всё блестело, будто после генеральной уборки. Но не это поразило Андрея. На стене, прямо над диваном, где они с Леной так часто сидели, висела большая фотография Нины. Та самая, которую он сам когда‑то сделал на их отдыхе у моря — она смеётся, ветер развевает волосы, глаза сияют. Раньше снимок стоял на полке, задвинутый вглубь. Теперь он был в центре внимания, в новой рамке, подсвеченный маленькой лампой. Рядом, на столике, лежала записка. Почерк он узнал сразу — аккуратный, с лёгким наклоном вправо. Всего несколько строк: «Андрей, я знаю всё. И про Лену, и про то, как вы делите мой дом. Но знаешь что? Я вернусь. Не через год, не через два — раньше. И тогда мы посмотрим, кто здесь хозяин. А пока — наслаждайся. Пока можешь». Руки у Андрея задрожали. Он обернулся — в зеркале напротив отразилось его бледное лицо. Откуда Нина могла это написать? Как она передала записку? Кто был в квартире? Он бросился к телефону, но замер. Что он скажет? Что его напугала записка от жены, которая сидит в тюрьме? Свекрови? Лене? Они решат, что он сошёл с ума...ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ

После первой брачной ночи мне позвонили из ЗАГСа и сказали, что я должна немедленно приехать к ним и я ничего не должна рассказывать мужу. Он спал. Спокойно. Как будто всё идеально. И в этот момент у меня внутри что-то сжалось. Я соврала. Сказала, что срочно на работу. Он даже предложил отвезти… Но я отказалась. Мне сказали ехать одной. … Когда я зашла в ЗАГС — всё было не так, как вчера. Никакой музыки. Никаких улыбок. Только пустые коридоры и закрытые двери. Меня ждали в кабинете №12. Женщина открыла папку… и сказала фразу, от которой у меня подкосились ноги: — При проверке данных обнаружено серьёзное несоответствие… Я не сразу поняла. — Какое ещё несоответствие? Она посмотрела прямо мне в глаза и добавила: — Ваш муж...ПОЛНОСТЬЮ ЗДЕСЬ

«Извини, колхозница, рука дрогнула!» — смеялась свекровь, испортив платье. Липкая, холодная влага мгновенно пропитала тонкий бежевый шелк на животе. Темно-бордовое пятно от красного сухого начало стремительно расползаться, прилипая к коже. Я сидела за массивным дубовым столом, чувствуя, как по ноге ползет холодная капля. — Ой, Яночка, ну надо же, — громко, перекрывая гул голосов в банкетном зале, протянула Инесса Павловна. — Извини, колхозница, рука дрогнула! Она даже не пыталась скрыть широкую улыбку. Ухоженные пальцы с тяжелым золотым перстнем аккуратно поставили пустой хрустальный бокал на скатерть. — Мам, ну ты аккуратнее, — лениво пробормотал Стас, сидевший по правую руку от меня. Муж даже не повернул головы. Он продолжал увлеченно ковырять запеченную форель, делая вид, что ничего из ряда вон выходящего не случилось. Ни салфетки, ни вопроса, не холодно ли мне. Просто равнодушное чавканье. Инесса Павловна весь вечер методично испытывала мое терпение. С самого первого дня знакомства она ясно дала понять: девчонка с окраины, приехавшая учиться на кулинара, — не ровня ее сыну. Стас числился в логистической фирме отца, получая приличные суммы за редкие появления в офисе. К нашему столу подошел официант. Парень склонился ко мне, полностью игнорируя недовольный взгляд свекрови. — Позвольте принести специальное средство для тканей? — тихо спросил он. — В гостевых комнатах на втором этаже есть свободные халаты, если захотите переодеться. Инесса Павловна недовольно цокнула языком: — Смотри-ка, прыгают вокруг нее. Мальчик, не суетись. Она и так посидит, мы тут все свои. Принеси мне лучше минералки. Официант даже не шелохнулся в ее сторону. Он смотрел только на меня, ожидая ответа. — Спасибо, не нужно, — я слегка качнула головой. — Я не планирую здесь задерживаться. Парень вежливо поклонился и отошел к барной стойке. — Ишь, губы надула, — хмыкнула тетка в зеленом, накалывая на вилку кусок буженины. — Стас, ну скажи жене, чтоб лицо попроще сделала. Праздник все-таки, а она сидит кислая. — Я предельно проста, Зинаида Львовна, — ровным тоном ответила я, глядя прямо на нее. — Проще некуда. Родственники за столом переглянулись. Обычно я отмалчивалась или смотрела в тарелку. Мой прямой ответ заставил тетку поперхнуться...ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ

Бездомный мальчик поcмотрел на миллиардера и тихо сказал: «Вaша дочь не слeпнет. Вaша жeна её отравляет». Бездомный мальчик посмотрел на него и спокойно сказал: «Твоя дочь не слепнет… её отравляют». Маркус привык побеждать. Он построил империю, которой все преклонялись. Но сейчас, в этот жаркий день, сидя на скамейке в парке, он впервые не знал, что делать. Рядом с ним стояла его семилетняя дочь с белой тростью в руке, почти слепая. За шесть месяцев она почти полностью ослепла. Лучшие врачи, дорогие клиники, специалисты из разных стран — все говорили одно и то же: редкое, неизлечимое заболевание. Но что-то внутри Маркуса сопротивлялось. Что-то было не так. «Папа, уже ночь?» — тихо спросила дочь. Солнце было прямо над ними. «Нет, дорогая. Просто облака». Затем он увидел мальчика. Примерно десяти лет, худой, в изношенной одежде. Но его глаза… слишком старые. «Уходи», — устало сказал Маркус. Но мальчик не ушёл. Он шагнул вперёд и сказал: «Ваша дочь не больна. У неё отнимают зрение». Маркус замер. «Кто?» Ответ последовал немедленно: «Ваша жена». Мир словно замер на мгновение. И то, что мальчик сказал дальше, впервые в жизни по-настоящему напугало Маркуса. Враг, как оказалось, был не снаружи, а прямо рядом с ним. Максим никогда не видел, чтобы кто-то смотрел на него так. Не как богач, не как человек, обладающий властью и влиянием, а как отец, упустивший что-то важное. Этот взгляд принадлежал мальчику — Илье. «Повтори», — хрипло сказал Максим. «Она не слепнет сама. Кто-то помогает ей ослепнуть»...ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ

Люся завела кота. Выносила поздно вечером пакет с отходами, кинула его в мусорку и попала во что-то живое. Оно, это что-то, возопило в темном безлюдном дворе так, как будто включилась пожарная сигнализация. Многие жители Люсиного дома плюс соседних так и подумали. Кинулись сонные, в ночных пижамках к окнам, но ни клубов дыма, ни языков всепоглощающего пламени не увидели и ушли снова засыпать в тёплые коконы пуховых одеял. А Люся, после затихания оглушительной сирены пришла в себя и осторожно, привстав на носочки, заглянула в мусорный бак. Там сидел, как показалось Люсе в поздневечерних зимних сумерках, вполне себе симпатичный кот. — Мой ты, масенький, бедненький, голодненький, — с этими словами она извлекла далеко не «масенького» кота из помойки и понесла домой. Задние лапы прижатого к выдающейся Люсиной грyди «малыша» чуть-чуть не доставали до заснеженной тропинки. Дома, при ярком свете люстры кот оказался совсем не таким уж милым: он был огромен, одноглазый, тощий, морда в стaрых шрaмaх и свежих рaнaх. От правого уха осталась только половинка. Видно право на жизнь кот отвоевывал себе в неравных боях. Но Люсю это не смутило, она назвала его Пушок, намыла шампунем с ароматом ландыша, накормила котлетой и молоком и великодушно предложила своё любимое кресло в качестве спальни. Кот терпел и принимал все процедуры молча, облизал с усов молоко и быстро уснул на предложенном ему кресле. — Спи, малыш, — теперь у тебя всё будет хорошо, — сказала Люся, не обращая внимания на оглушительный храп кота. Уже через год кота было не узнать, Пушок весил 12 килограмм, красавец-мужчина пепельного цвета. Говорили, что у Пушка в родне был мейн кун, но для Люси он по-прежнему был любимым маленьким мальчиком. Пушок тоже любил Люсю, стaрался соблюдать правила совместного проживания, ходил в туалет только в унитаз, причём завершал все процедуры как и положено — смыванием. По вечерам Люся водила Пушка гулять в парк строго на поводке, одев его в тёплый комбинезон. Но, несмотря на милую небесно-голубую одежку и надежный поводок, прохожие завидев одноглазого кота размерами с собаку, отступали с тропинки в глубокие сугробы и опасливо провожали гуляющую пару испуганными глазами. В один из таких зимних вечеров в парке, где гуляли Люся и Пушок, на Петрова напал пьяnый Иванов. Иванов был уверен, что у Петрова есть необходимая сумма для того, чтобы он, Иванов, поправил своё здоровье, употребив бутылочку портвейна. Но Петров был против такого способа излечения, денег Иванову не дал, и стал спасаться бегством. И когда эта пара пробегала мимо Люси, Иванов случайно наступил своим ботинком 45 размера на лапу Пушка. Кот взвыл от бoли, вырвался с поводком из Люсиных рук и накинулся на несчастного обидчика Иванова… Когда участковый Семён приехал арестовать Иванова, тот был абсолютно трeзв, но всё ещё нервно отмахивался от невидимого врага и периодически вскрикивал что-то непонятное. Вокруг лежали кусочки куртки, рубашки и штанов. Спасенный Петров стоял в сторонке и издалека, опасаясь подойти ближе, выкрикивал Люсе слова благодарности и тёплые пожелания. А через полгода Люся вышла замуж за участкового Семёна. Просто у Семёна в тот вечер в портфеле лежали пирожки с мясом, которыми он собирался поужинать. И пока он опрашивал Иванова, Петрова и Люсю и составлял протокол, Пушок вытащил пирожки и, нагло воспользовавшись всеобщей суматохой, съел все семь. Люся долго извинялась за съеденные пирожки, объясняла, что это всё от стресса произошло и вообще-то Пушок сытый был, только что перед прогулкой пол курицы съел. Оставленный без пирожков Семён согласился поужинать у Люси вкусным грибным супом. А назавтра получил приглашение (опять таки в качестве извинений) на чай с пирогами, которые она, Люся, печет ничем не хуже, чем те, которые Семён покупает в булочной. Ну и так далее… Вплоть до замужества….

Наши родители конца 60-х начала 70-х были, как бы так помягче сказать, пофигистами, что ли. Особо с нами не заморачивались. Работали, занимались своими делами, понемногу воспитывая нас. Мы выросли как-то сами по себе. Мама всегда говорила: не хочешь, не ешь. Да, в нашем детстве особых кулинарных изысков не наблюдалось, но не помню, чтобы кто-то ходил голодным. Если я заходила в гости к своим друзьям, там всегда было молоко, хлеб, жареная картошка. С зимы стояло в банках варенье. Мама готовила очень вкусную, но очень однообразную еду. На первое — щи, а когда построили птицефабрику, то куриный суп. На второе — картошка. Иногда с мясом, иногда с колбасой. Какую колбасу делал мясокомбинат! За ней выстраивались длиннющие очереди, сзади напирали и кричали: по палке в одни руки! Особо хозяйственные тетки подталкивали к прилавкам детей, мол, и на него тоже «вешайте». Ну и конечно, яичница, разные каши... Очень редко, и это был настоящий процесс на целый день, домашние котлеты или пельмени. Всегда папа и мама делали их вместе. Это они затевали в воскресенье. На стол устанавливалась тяжеленная мясорубка, крутили мясо, потом лепили, жарили-варили и ели. В прикуску отлично шли домашние соленые огурцы, которыми нас снабжала бабушка, и квашеная капуста. Пили чай с конфетами, которые мама и папа привозили из московских командировок. И это считалось уже почти роскошью. Я, кстати, конфеты почти не ела, не любила, а мама очень уважала шоколадные. Папа мог за один присест употребить с чаем полбанки варенья. Вспоминаю их, смешно, как они радовались сладкому. Молодые были, самим едва за 30 лет. Когда я пошла в первый класс, мама приспособилась варить мне макароны, такие длинные, большие, с широкими дырками, сероватые. Макароны я любила очень. Мама их просто отваривала и заправляла сливочным маслом. А потом накрывала кастрюльку подушкой, чтобы они не остыли до того времени, как я вернусь из школы... На праздники собирали стол. Обязательным был салат оливье, винегрет, селедка (ее не разбирали на филе, а резали прямо с хребтом и посыпали зеленым луком, заправляли подсолнечным, пахучим маслом. Резали колбаску, сыр. Готовили на горячее опять же картошку с мясом. Ставили домашнюю капусту и огурцы. У дяди-рыбака была еще жареная рыба, от чего мой папа просто приходил в восторг. А у нас — командировочные шпроты, иностранные консервы «глобус», какая-нибудь московская ветчина и редко, но бывала, красная икра, которую опять же аккуратно ели только мужчины. А маме и тете она не нравилась — соленая и горькая какая-то. Зимой свежие фрукты были редкостью. Об огурцах-помидорах с ветки даже речи не было. Огурцы мама торжественно приносила в мае, из заводской столовой. Они стали появляться, когда под городом построили тепличное хозяйство. Один огурец шел на салат, а другой отдавали мне. Мыли, резали, посыпали чуть-чуть солью и предлагали на тарелочке. Это было что-то удивительно — забытый за зиму запах и вкус... На Новый год папа приносил апельсины. И это было классно. До сих пор я покупаю на новый год именно апельсины, именно их запах говорит мне о том, что пришел праздник. А еще в школе нам давали подарки — небольшой пакет, в котором были конфеты, печенье и обязательно большое красное яблоко или апельсин. Таких подарков у меня собиралось несколько — из школы, от родительских работ, с елки из Дворца металлургов... Вот конфеты из новогодних кульков я почему-то съедала все. На праздники нам покупали лимонад, по-моему, «Буратино», очень вкусный, в поллитровых стеклянных бутылках. Пили мы его с наслаждением и могли выпить море. Быстро он кончался. Вообще, удивительно, но на еду мы, дети, жадными не были. Если ты брала во двор кусок хлеба, то каждый откусывал от него, яблоко — тоже кусали все. Выходил с драгоценной жвачкой — вот ее не делили, а все по очереди понемногу жевали, а потом возвращали владельцу. И ведь не болели! И не боялись заразиться. 🩷 Оставь любую реакцию 😊 Это лучшая благодарность для нас! 🔥