Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

е всего, чего ожидал Василий Фёдорович. Действия Евгения истолковали не как хранение запрещённых сочинений и даже не как распространение возмутительной рукописи, а как приготовление к изменению государственного устройства и ограничению верховной власти. За это суд определил лишить его всех прав состояния и приговорить к смертной казни, одновременно ходатайствуя о смягчении, поскольку общество было раскрыто в самом начале, оружия участники не имели, к народу и армии не обращались и никаких насильственных действий совершить не успели. Официально приговор ещё не был окончательным. Он должен был пройти через генерал-аудиториат и поступить на высочайшее утверждение. Но Василий Фёдорович понимал: именно теперь решается судьба сына. После конфирмации изменить её будет почти невозможно. Он начал хлопотать в тот же день. Василий Фёдорович терпел отказы, часами ждал в приёмных, писал прошения, переписывал их и снова подавал. Он не пытался доказать невиновность Евгения: после обнаруженных рукописей это было бессмысленно. Он просил сохранить ему жизнь и не отнимать у него имени, которое несколько поколений Сокольских носили с честью. Один из высокопоставленных чиновников, служивший вместе с ним ещё при прежнем дворе, наконец согласился выслушать его без свидетелей. — Вы просите невозможного, Василий Фёдорович, — сказал он. — Каторжные работы влекут лишение всех прав состояния. Если ваш сын будет отправлен на каторгу, он перестанет быть дворянином. — Тогда пусть наказание назовут иначе. Чиновник посмотрел на него с удивлением. — И что это изменит? — Для моего сына — почти ничего. Пусть его отправят в рудники, пусть заставят работать вместе с каторжными, если иначе нельзя. Но пусть не вычёркивают из рода. Его мать этого не перенесёт. — Вы хотите сохранить дворянство человеку, признанному государственным преступником. — Я хочу, чтобы его вина осталась его виной. Не моей жены, не предков и не тех, кто будет носить нашу фамилию после нас. — По закону… — Я пришёл просить не закона, — перебил Василий Фёдорович и тут же опустил голову, смягчая непозволительную резкость. — Простите. Закон уже сказал своё слово. Я прошу милости. — Государь крайне суров к подобным заблуждениям. — Я прослужил при дворе тридцать два года. Ни разу не просил для себя ни места, ни награды, ни денежной помощи. Пусть вспомнят об этом теперь. — Служба отца не уничтожает преступления сына. — Нет. Но, быть может, позволит отделить преступление сына от чести отца. Прошение переписали ещё раз. Василий Фёдорович не просил освободить Евгения, сократить срок или оставить его в европейской России. Он признавал тяжесть совершённого и умолял лишь заменить смертную казнь длительным заключением и работами, сохранив сыну потомственное дворянское достоинство. К прошению приложили его послужной список, сведения о наградах и несколько писем людей, готовых засвидетельствовать безупречность семьи. Бумага дошла до государя. Ответа не было почти две недели. Каждое утро Василий Фёдорович просыпался с мыслью, что в этот день Евгения могут вывести из камеры и объявить окончательный приговор. Он ездил в ведомство, возвращался ни с чем, почти не ел и по ночам сидел в кабинете перед холодным камином. Наконец Василия Фёдоровича вызвали. Чиновник, принявший его, не предложил сесть. Перед ним лежала конфирмация, на полях которой находилось несколько строк, написанных государевой рукой. — Жизнь вашего сына сохранена. Василий Фёдорович прикрыл глаза. Колени ослабели, и он невольно опёрся ладонью о край стола. — Каково наказание? — Три года строгого одиночного заключения в Секретном доме Алексеевского равелина. Затем отправление в Нерчинский горный округ и употребление в течение двадцати лет в работах, назначаемых ссыльнокаторжным. Три года крепости в срок работ не засчитываются. После окончания наказания — поселение в Сибири под надзором, без права возвращения во внутренние губернии иначе, как по особому высочайшему разрешению.  Продолжение.

а, ни проходящего человека. Евгений часами смотрел на это тусклое пятно и пытался угадать, который теперь час. Иногда был уверен, что ещё полдень, а потом замечал, как свет внезапно начинает угасать, и понимал, что за стенами уже наступает вечер. Осенью стало особенно тяжело. Дни укорачивались, сумерки приходили всё раньше, а свечу ему не давали. После наступления темноты оставалось только лечь на кровать, даже если спать совершенно не хотелось. Евгений натягивал одеяло до подбородка и лежал с открытыми глазами, пока тьма не становилась почти осязаемой. Сначала он думал. Потом воспоминания начинали ходить по одному и тому же кругу. Машенька. Отец. Мать. Илья. Особняк Сокольских. Последнее собрание кружка. Распахнувшаяся дверь. Жандармский мундир. Пакет с бумагами, который он сам вынул из внутреннего кармана и положил перед офицером. Потом всё начиналось сначала. Иногда Евгений замечал, что уже не просто думает, а повторяет вслух одни и те же слова. Тогда резко замолкал и прислушивался к собственной тишине. Продолжение.

.

было достаточно.  Продолжение завтра.

но однажды Сокольский поймал его на том, что тот слишком хорошо знает, куда именно собирается Мария Григорьевна вечером. — Так ты тоже интересуешься? — усмехнулся он. — Чем именно? — Где будет Кислицына. — Я не интересуюсь. — Конечно. Просто случайно оказываешься там же. Илья посмотрел на друга. — А ты? — А я хотя бы не притворяюсь. Они засмеялись. Тогда ещё могли. Мария нравилась обоим всё сильнее. Евгений ухаживал ярко. Он умел говорить красивые слова, находил повод задержаться рядом, приносил книги, которые, как ему казалось, должны были её заинтересовать, спорил с ней и наслаждался тем, что Мария не уступает ему ни в одном споре. Илья был другим. Он меньше говорил, но замечал то, чего не замечал Евгений. Если Мария уставала, первым видел это. Если она становилась задумчивой, не тормошил. Если говорила о матери, слушал внимательно, не переводя разговор на себя. Мария всё понимала. Понимала и то, кто эти молодые люди. Сокольский и Неретин. Два имени, за которыми стояли положение, связи, будущее. А она — Кислицына, с больной матерью, небольшим особняком и доходами, которые иной раз приходилось ждать месяцами. Ровней им она не была. Так считала не только она сама, так считал свет. И потому первое время Мария позволяла себе принимать их внимание именно, как приятную игру. Ей льстило, что два блестящих молодых человека ищут её общества. Ей нравилось слушать их споры, видеть, как один старается превзойти другого, замечать ревность, которую оба пытались прятать за шутками. Она не хотела думать о том, чем это закончится. Но должно было закончиться. Однажды Евгений пришёл к Илье поздно вечером. Они долго разговаривали о совершенно посторонних вещах, и вдруг Сокольский спросил: — Ты её любишь? Илья не ответил сразу. — А ты? — Я спросил первым. Илья посмотрел на него внимательно. Шутки кончились. — Да, — сказал он. Евгений отвернулся к окну. — Я тоже. В комнате стало тихо. Они стояли перед одним и тем же фактом, и оба понимали, что теперь дружба уже не будет прежней. Евгений усмехнулся без всякой весёлости. — Прекрасно. — Ничего прекрасного. — И что будем делать? — А что мы можем сделать? — Кто-то из нас должен отступить. Илья покачал головой. — Почему один из нас должен решать за неё? Евгений резко повернулся. — Значит, спросим её. Илья долго молчал. — Спросим. После этого между ними появилась трещина. Она ещё не была глубокой. Они продолжали встречаться, продолжали говорить, даже обсуждали свои прежние дела, но что-то изменилось. Каждое упоминание имени Марии вызывало напряжение. Каждый её взгляд одному из них замечал другой. Каждая встреча превращалась в молчаливое состязание. Мария чувствовала это всё сильнее. И однажды поняла: дальше так продолжаться не может. Они потребовали ответа почти одновременно. Разговор был тяжёлым. — Мария Григорьевна, — первым заговорил Илья, — мы ставим вас в неприятное положение, и я это понимаю. Евгений усмехнулся: — Но легче от этого никому не становится. Она посмотрела на обоих. — Вы хотите, чтобы я выбрала? — Да, — ответил Евгений. Илья промолчал, но по его лицу она поняла: он хочет того же. Мария отвела глаза. До этой минуты она позволяла себе думать, будто всё можно оставить, как есть. Встречаться, разговаривать, смеяться, не заглядывая дальше. Но теперь пришлось быть честной прежде всего с самой собой. Она любила. И когда наконец позволила себе произнести это внутри, всё сразу стало проще и страшнее. Она подняла глаза сначала на Илью, потом на Евгения. Илья смотрел спокойно, но напряжение выдавали сжатые пальцы. Евгений не отводил взгляда. Мария почувствовала, как сердце забилось сильнее. Ей был дорог Илья. Его сдержанность, надёжность, серьёзность. Она знала, что причинит ему боль, и от этого хотелось отложить ответ ещё хотя бы на день. Но сердце уже выбрало. — Простите меня, Илья Петрович, — произнесла она тихо. Он сразу всё понял. Продолжение.

ся. Это спокойствие раздражало отца едва ли не сильнее, чем если бы сын закричал. — И всё? — А что ещё вы хотите услышать? Пётр Константинович посмотрел на него. Но ответа не нашёл. Илья слегка поклонился. — Тогда позвольте идти. Он вышел. Дверь закрылась тихо. Продолжение.

да уже принял решение и спорил не для того, чтобы услышать другого, а потому, что любил сам спор. Илья не знал, что во внутреннем кармане сюртука друга в эту минуту лежали ещё три переписанных экземпляра обращения. Евгений собирался передать их людям, которые сегодня не пришли, а на одном из листов собственноручно поставил несколько букв — начальные фамилии тех, кому предназначались бумаги. Для себя он уже решил: хватит говорить, пора действовать. Один стул в тот вечер оставался пустым. Человек, обычно занимавший его, прислал короткую записку: заболел, прийти не сможет. Никого это особенно не насторожило, разговор продолжался, пока в передней что-то не стукнуло. Хозяин квартиры бросил взгляд на дверь. Из прихожей донеслись шаги — сначала один, потом ещё, слишком тяжёлые, слишком ровные, слишком многочисленные. Разговор оборвался. Кто-то в комнате успел подняться, другой машинально потянул руку к бумагам, а Евгений резко повернул голову к двери. Илья увидел его лицо и понял всё ещё прежде, чем дверь открылась. — Не трогай ничего, — тихо произнёс он. — Что? — Бумаги не трогай. В следующую секунду дверь распахнулась. Первым вошёл жандармский штаб-офицер, за ним появились ещё несколько чинов. Один сразу остался у двери, другой прошёл к окнам, отрезая путь к камину. В комнате стало так тихо, что было слышно потрескивание свечи. — Господа, — произнёс офицер почти вежливо, — прошу оставаться на местах и не прикасаться к бумагам. Хозяин квартиры вскочил. — Что это значит? — Собрание прекращается. Все присутствующие будут задержаны. — На каком основании? Офицер достал бумагу, развернул её и показал печать. — Основания вам объявят в надлежащем месте. — Мы собрались, как частные лица! — Тем проще будет это объяснить. Голос его оставался совершенно спокойным, и именно это спокойствие действовало страшнее угроз. Жандармы не метались по комнате, не задавали бессмысленных вопросов, не искали наугад. Один подошёл прямо к столу, другой — к книжной полке. Илья посмотрел на пустующий стул и впервые подумал о записке с известием о внезапной болезни. Рукопись подняли со стола и передали офицеру. Тот прочёл заглавие, перевернул несколько страниц, добрался до последних строк. — Кто писал? Никто не ответил. — Господа, я повторю вопрос. Кто автор этого сочинения? Евгений пошевелился, и Илья мгновенно посмотрел на него. Он слишком хорошо знал друга, знал его болезненную неспособность отступить, когда молчание начинало казаться трусостью. Ещё мгновение — и Евгений встанет, объявит себя автором, может быть, попытается защитить остальных. Илья едва заметно качнул головой: не смей. Евгений понял и промолчал. Начался обыск. Их выводили по одному в соседнюю комнату, приказывали выложить на стол часы, бумажники, записные книжки, письма, ключи. Ощупывали карманы сюртуков, подкладку, проверяли сапоги. Когда очередь дошла до Евгения, он вошёл спокойно. На стол положил часы, кошелёк,  носовой платок. Жандарм провёл рукой по сюртуку и остановился. — Здесь что? Евгений не ответил. — Извольте вынуть. На одно короткое мгновение ему захотелось сделать что-нибудь безумное: разорвать пакет, бросить в огонь, хотя бы смять листы так, чтобы невозможно было прочесть. Но камин находился в другой комнате, возле двери стоял жандарм, а любое движение только подтвердило бы ценность находки. Евгений медленно достал пакет. Штаб-офицер развязал бечёвку. Перед ним оказалось три экземпляра одного и того же текста, а на верхнем листе — помета рукой Евгения. — Кому предназначались эти бумаги? — Никому. — Здесь стоят буквы. — Буквы ещё не имена. — Тогда вам не составит труда объяснить их значение. — Не составит. Они ничего не значат. Офицер посмотрел его записную книжку, полистал и нашёл те же буквы, а рядом — адреса. Евгений почувствовал, как внутри всё похолодело. — Значит, всё-таки значат, — спокойно сказал офицер. — Вы можете предполагать, что угодно. — Я ничего не предполагаю. Я изымаю бумаги. Предполагать будут другие. Продолжение.

ГОРЬКИЙ МЁД 114 Начало Память уносила его далеко назад. Прошло больше двадцати лет, но события тех времён вставали перед ним с поразительной ясностью. Иногда человеку кажется, что годы стирают всё, сглаживают лица, голоса, подробности, но сейчас Михаил Петрович понимал: ничего не исчезло. Всё просто лежало где-то глубоко, терпеливо ожидая момента, когда прошлое снова потребует, чтобы о нём вспомнили. Перед глазами возник родительский дом, отец, люди, которые когда-то входили туда почти ежедневно. Семья Неретиных в те годы была известной, богатой и влиятельной. Имя открывало многие двери, связи были прочны, состояние позволяло не задумываться о завтрашнем дне. Папенька, Пётр Константинович Неретин, служил при дворе и имел немалый вес. Его уважали, с его мнением считались, а положение укреплялось ещё и давней дружбой с влиятельным при дворе, Василием Фёдоровичем Сокольским. Они знали друг друга много лет. Доверяли друг другу, помогали, поддерживали в делах, и в молодости им, наверное, действительно казалось, что так будет всегда. Два дома были связаны не только приятельством хозяев, но постепенно почти родственной близостью. Такое дружеское участие встречалось редко, но Неретины – Сокольские был именно таким случаем. Они не сомневались, что эту связь домов могут продолжить и дети. У них почти одновременно появились сыновья и это послужило причиной для укрепления связей. Правда, у Петра Константиновича к тому времени уже рос старший сын Михаил. А затем родился Илья — младший,  такой же любимый, как и старший. Почти в то же время Василий Фёдорович Сокольский наконец дождался первенца. Его жена, по причине слабого здоровья, долго не могла родить, и появление мальчика стало для Сокольских настоящим счастьем. Сына назвали Евгением. Они росли рядом с самого раннего детства, и постепенно всем стало казаться совершенно естественным видеть их вместе. Где появлялся Илья, там почти наверняка оказывался Евгений. Где затевалась шалость одного, второй непременно оказывался рядом. Родители только посмеивались, глядя на эту привязанность, и, наверное, были рады тому, что дружба двух семей продолжается уже в следующем поколении. Михаил был старше и потому всегда смотрел на них немного сверху — как на младших мальчишек, которые вечно что-то придумывают, спорят, бегут куда-то, возвращаются возбуждённые и уверенные, что весь мир устроен исключительно для их приключений. Потом детские забавы закончились, мальчики выросли, но их дружба не ослабла. В университет они поступили вместе. И даже в мечтах поддерживали друг друга. Университетская жизнь увлекла их новыми знакомствами, вечерами, театром, шумными компаниями, свободой от родительского надзора — всё это было слишком заманчиво для молодых людей, впервые почувствовавших себя взрослыми. Евгений освоился особенно быстро. Он легко сходился с людьми, любил спорить, горячо отстаивал каждую новую мысль и часто увлекался ею раньше, чем успевал, как следует обдумать. Илья был спокойнее. Он больше слушал, редко вступал в спор сразу, зато услышанное надолго оставалось в нём. Именно поэтому первые серьёзные разговоры подействовали на них по-разному, но одинаково сильно. Однажды речь зашла о государственном устройстве. Разговор начался спокойно, почти случайно, но вскоре переключился на законы,  власть, на то, почему одни страны постепенно меняются, а другие десятилетиями живут по порядкам, которые никто не решается подвергать сомнению. Кто-то сказал, что России не нужны никакие потрясения, что перемены должны идти только сверху и только тогда, когда власть сама сочтёт их необходимыми. Евгений вспыхнул сразу. Илья промолчал. Но именно с того вечера подобные вопросы уже не выходили у него из головы. Возвращаясь поздно домой, они долго спорили. Евгений говорил горячо, убеждённо, почти с восторгом, словно уже нашёл ответы на всё. Илья слушал, изредка возражал, требовал доказательств, но сам понимал: прежней лёгкости в отношении к жизни уже нет. Потом появились книги. Сначала обычные — по истории, праву, устройст

с, я не стал бы лгать вам сейчас.  Продолжение.

ву европейских государств. Потом другие, которые передавали из рук в руки и не оставляли открыто на столе. Какие-то приходили из-за границы, какие-то существовали только в рукописях. Для Евгения всё это было захватывающим приключением. Он читал вслух, ходил по комнате, спорил с авторами, останавливался на особенно сильных местах и требовал от Ильи немедленного ответа. Илья относился к прочитанному осторожнее, но именно его мысли менялись глубже. Чем больше они узнавали, тем труднее становилось принимать без вопросов тот порядок, который раньше казался естественным. Они начинали замечать противоречия там, где прежде видели только привычную государственную систему. Их всё чаще занимал вопрос: обязана ли образованная часть общества только служить существующему порядку или имеет право рассуждать о том, каким он должен быть? Евгений отвечал на это просто: — Если никто не будет говорить, ничего никогда не изменится. — Говорить мало, — возражал Илья. — Нужно понимать, к чему приведут твои слова. — А если всё время бояться последствий, можно прожить жизнь и ничего не сделать. — Можно. Но можно  разрушить больше, чем собирался исправить. Такие разговоры затягивались далеко за полночь. Они спорили, сердились друг на друга, расходились недовольные, а на другой  день снова встречались. Со временем круг общения ширился. Встречались по вечерам на каких то квартирах, стараясь не привлекать лишнего внимания. Говорили о государстве, законах, суде, власти, о возможных переменах. Поначалу всё это ещё напоминало горячие разговоры молодых образованных людей, которым казалось, что достаточно правильно сформулировать мысль — и мир непременно услышит её. Но постепенно тон менялся. Однажды на стол легла рукописная тетрадь. Илья сразу почувствовал тревогу. До этого можно было спорить и убеждать себя, что они просто рассуждают. Написанное слово было совсем другим делом. Оно оставалось. Его можно было найти, отнять, прочитать совсем не тем людям. Однажды, когда остались вдвоём, Илья произнёс. — Мне это не нравится. Евгений усмехнулся. — Тебе уже давно ничего не нравится. — Разговор исчезает. Бумага остаётся. — Значит, ты боишься? Илья поднял на него глаза. — Я не хочу, чтобы твоя горячность однажды стоила нам слишком дорого. Евгений перестал улыбаться. — А я не хочу всю жизнь молчать только потому, что кому-то так спокойнее. Илья ничего не ответил. Понимал: друг уже изменился. Раньше Евгений увлекался новыми идеями. Теперь он верил в них. Но страшнее было другое — Илья осознавал, что и сам уже не может вернуться назад. Он по-прежнему был осторожнее, не доверял громким словам и не разделял стремления Евгения бросаться вперёд, не думая о последствиях. Однако прежняя жизнь, в которой всё было понятно и заранее решено, уже казалась слишком тесной. Однажды поздним вечером они снова сидели вдвоём. На столе лежала та самая рукописная тетрадь. Евгений спросил: — Ты всё ещё считаешь, что мы зашли слишком далеко? Илья некоторое время молчал, потом открыл первую страницу. — Я считаю, что мы сами ещё не понимаем, куда идём. Но сделать вид, будто ничего не происходит, уже не получится. Именно тогда всё стало по-настоящему серьёзно. Они ещё не считали себя заговорщиками, не помышляли о восстании и не собирались бороться с государем. Им казалось, что они всего лишь ищут ответы и пытаются говорить о том, о чём старшие предпочитают молчать. Они были молоды, образованны и слишком уверены в том, что мысль сама по себе не может быть преступлением. А потом появилась Машенька. Вернее, Мария Григорьевна Кислицына — молодая барышня хорошего дворянского происхождения, красивая, живая, удивительно лёгкая в общении. Она жила в Петербурге вместе с матерью в небольшом особняке, который давно уже не мог соперничать с блеском богатых столичных домов. Маменька часто болела, деньги из имения приходили нерегулярно и их едва хватало на спокойную жизнь, но Мария Григорьевна умела не замечать бедности там, где другой давно бы начал жаловаться. Продолжение.