Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

Кстати, если хотите посмеяться, отдохнуть, да ещё и почитать лёгкое и забавное, заглядывайте к Тане. В MAX пока тяжеловато ориентироваться, но для того и придуманы рекомендации! Я уже бегу туда!

ГОРЬКИЙ МЁД 8 Карета проехала ещё несколько домов и наконец остановилась перед высоким величественным особняком у набережной. Фасад его был освещён. У широкого подъезда горели фонари; каменные ступени были чисты, двери — тяжёлые, блестящие, с медными ручками. За большими окнами виднелся свет, мягкий и ровный, не похожий на бедный огонёк калитинской гостиной. Груня ахнула почти беззвучно. Марья Григорьевна не шелохнулась. Только её пальцы на муфте сжались. Александр посмотрел на дом — и вдруг понял, что сейчас, в эту самую минуту, прежняя жизнь осталась за спиной окончательно. К карете тотчас подошли люди. Один в ливрее взялся за дверцу, другой поднял фонарь, и жёлтый свет лег на дорожную грязь, на мокрые колёса, на усталые лица приезжих. — Что будет угодно? — спросил старший лакей, учтиво склоняясь. Мария Григорьевна медленно выпрямилась. Ещё минуту назад она едва держалась от утомления, но теперь, перед освещённым подъездом, перед чужими глазами, в ней будто проснулась прежняя выучка. Она не спешила. Дала себе мгновение, поправила край шали и произнесла ровно: — Мы прибыли по приглашению Михаила Петровича. Доложите, что приехали Неретины. Лакей тотчас изменился в лице. Не то чтобы стал почтительнее — он и прежде был почтителен, — но в его поклоне появилась уверенность человека, которому уже отдано распоряжение. — Прошу покорнейше, барыня. Вас ожидают. Он протянул ей руку. Мария Григорьевна поставила ногу на ступеньку кареты и в ту же минуту чуть качнулась. Долгая дорога, тесное сиденье, холод и боль в ногах вдруг напомнили о себе так резко, что лицо её побледнело. Александр мгновенно подался вперёд. — Маменька! Но другой лакей, молодой и расторопный, уже был рядом. — Барыня, не угодно ли вам будет опереться на мою руку? Мария Григорьевна едва заметно перевела дыхание. Она не позволила себе ни испуга, ни слабой улыбки, ни объяснения. Только кивнула и с достоинством положила руку на рукав слуги. — Благодарю. Это слово прозвучало так, будто помощь была не необходимостью, а знаком установленного порядка. Александр вышел следом. Лакей принял у него дорожную шапку, другой взял небольшой саквояж, третий уже распоряжался у кареты, не громко, но быстро, чтобы внести вещи. Всё совершалось без суеты и без заминки. И именно это поразило Александра сильнее всего. Здесь не спрашивали лишнего. Здесь не удивлялись. Здесь заранее знали, кто приехал, куда вести, кому что подать, какую дверь открыть. Богатство этого дома чувствовалось не в одной высоте фасада и не в блеске фонарей, а в самой тишине прислуги, в привычке исполнять чужую волю прежде, чем она будет высказана. Они вошли в большую прихожую. Александр невольно остановился. Пространство, свет, блеск полированного пола, тяжёлые зеркала в золочёных рамах — всё сразу обступило его. В лампах горел ровный, мягкий огонь; на стенах темнели картины; в глубине виднелась лестница с широкими перилами. Откуда-то донёсся далёкий звук голосов, приглушённый коврами и дверями. Мария Григорьевна, опираясь на лакея, стояла прямо. Груня позади неё держалась испуганно и настороженно, прижимая к себе узел, словно боялась, что в этом доме даже вещи могут потеряться от одного блеска. Александр увидел своё отражение в зеркале. И не сразу узнал себя. Дорожная усталость ещё лежала на лице, но тёмные волосы, высокий рост, спокойная осанка — всё это вдруг получило здесь иной смысл. В Калитине он был сыном разорённого барина, человеком среди бумаг, долгов и пустых комнат. Здесь же, в свете ламп, под взглядами вышколенных слуг, он оказался Неретиным, родственником хозяина, гостем богатого дома. И эта перемена ударила ему в кровь. Он почувствовал, будто под ногами у него появилась твёрдая опора. Будто имя, почти утратившее цену в деревенской тишине, здесь снова могло прозвучать. Будто судьба, ещё недавно сжавшая его до узкого кабинета и горьких счетов, внезапно раздвинула перед ним высокие двери. Мария Григорьевна, не поворачивая головы, тихо сказала: — Саша. Он мгновенно подошёл к ней. — Да, маменька? — Держись пр

ГОРЬКИЙ МЁД 9 Гости вышли из комнаты, Софья Васильевна чуть повернулась к мужу и едва заметно подняла брови. В этом движении было всё, что она не сказала вслух: «Я так и думала». Михаил Петрович понял её взгляд, но предпочёл его не заметить. — Пойдёмте, Софья, — сказал он спокойно. — Они устали с дороги. Хозяева направились в столовую. Вскоре спустились гости. Переодеваться они не стали: сил хватило только умыться и немного привести себя в порядок. Дорожная усталость проступала в них слишком явно. Мария Григорьевна шла медленно, Александр держался рядом, готовый в любую минуту подать ей руку. За ужином говорили мало. Михаил Петрович не расспрашивал их ни о дороге, ни о Калитине, ни о делах. Он, казалось, понимал, что первое милосердие к утомлённым людям — не трогать их вопросами. Софья Васильевна была любезна и сдержанна. Она распоряжалась почти незаметно: взглядом, лёгким движением руки, коротким словом прислуге. Всё подавалось вовремя; тарелки исчезали бесшумно; бокалы наполнялись прежде, чем кто-либо успевал попросить. Александр ел мало. Ему казалось, что яркий свет, серебро, зеркала, чужие лица и сама торжественная правильность этого дома слишком резко обступили его после дороги. Мария Григорьевна почти не прикасалась к еде, но сидела прямо и отвечала, когда к ней обращались. Только однажды Михаил Петрович сказал: — Завтра отдохнёте, а там поговорим обо всём спокойно. — Да, — ответила Мария Григорьевна. — Завтра. После ужина мать и сын поднялись наверх. Нюра проводила их до комнат и тихо удалилась. Всё было уже приготовлено: вода, свечи, расправленные постели, мягкие пуховые одеяла. Мария Григорьевна, оставшись одна, опустилась на край широкой кровати и несколько мгновений сидела неподвижно. Всё, к чему она стремилась последние недели, наконец совершилось: письмо, сборы, дорога, приезд, встреча. Теперь силы покинули её разом. В соседней комнате Александр тоже едва успел раздеться. Он лёг и почувствовал, как непривычная мягкость постели словно поглотила всё тело. Они уснули почти мгновенно. Петербург шумел за окнами, дом Михаила Петровича жил своей богатой, уверенной жизнью, но гости из Калитина уже ничего не слышали. Им впервые за долгие дни было тепло и спокойно. Утром, едва Мария Григорьевна успела открыть глаза, в дверь тихо постучали. — Войдите, — сказала она, ещё не сразу понимая, где находится. Вошла горничная, та самая Нюра, в аккуратном белом переднике и гладко убранными волосами. — Позвольте, барыня, я сейчас принесу воду для умывания. Мария Григорьевна кивнула. Сон тяжестью ещё лежал в теле, но комната — светлая, тёплая, с высокими окнами и мягкими занавесями — уже напоминала ей, что они не в Калитине. — Позовите ко мне Груню. — Сию минуту. Нюра вышла бесшумно, и почти тотчас за дверью послышались торопливые шаги. Груня явилась встревоженная, будто боялась, что барыню оставили без неё слишком надолго. — Матушка моя, проснулись? Как спали-то? — Хорошо, Груня. Не суетись. — Да как же не суетиться, место чужое. — Тем более не надо. Груня сразу притихла, но губы её всё равно шевелились — видно, она беззвучно ворчала на чужие комнаты, чужих горничных и этот слишком блестящий дом, где всё было красиво, но ничего не было своего. Начались утренние хлопоты. Принесли тёплую воду. Груня помогла Марии Григорьевне умыться, причесала её, подала платье. Всё происходило неспешно, но за этой неспешностью скрывалось усилие: после дороги тело отзывалось болью, дыхание ещё не выровнялось, и Мария Григорьевна несколько раз останавливалась, чтобы перевести дух. — Может, вам не ходить к завтраку? — тихо спросила Груня. Мария Григорьевна посмотрела на неё в зеркало. — Я приехала не для того, чтобы лежать в комнате. Груня больше не спорила. В столовой уже сидели Михаил Петрович и Софья Васильевна. На столе стояли кофе, сливки, свежие булки, яйца, холодная ветчина, масло в серебряной маслёнке; всё было подано просто, но с той роскошной простотой, которая стоит дороже всякой пышности. Пустыми оставались три стула. Мария Григорьевна

ямо. Он посмотрел на неё и понял: она заметила всё. Его волнение, его смущение, его внезапный внутренний подъём. — Я держусь, — ответил он так же тихо. — Лучше, — сказала она. В этот миг наверху отворилась дверь. По лестнице быстро, но без поспешности спускался человек в строгом тёмном фраке. — Мария Григорьевна? Александр Ильич? — произнёс он, останавливаясь у нижней ступени и почтительно кланяясь. — Михаил Петрович просит немедленно проводить вас в гостиную. Мария Григорьевна едва заметно приподняла голову. — Мы готовы. Александр снова взглянул в зеркало. На него смотрел молодой человек с серьёзным лицом, ясными глазами и тем выражением сдержанной решимости, которого он прежде за собой не знал. Он сделал шаг вслед за матерью. Слуги уже унесли верхнюю одежду, когда к гостям вышел Михаил Петрович. Он появился из боковой двери быстро, но без суеты, с тем уверенным видом человека, который привык, что в его доме всё совершается по порядку. На лице его была доброжелательная улыбка — не слишком широкая, не притворно восторженная, но тёплая. — О, Мария Григорьевна, голубушка, здравствуйте! — сказал он, протягивая к ней обе руки. — Наконец-то. Как вы доехали? Дорога вас, верно, утомила? Он произносил самые обычные слова — те самые, какие говорят всем приезжим после долгого пути, — но в голосе его было столько участия, что Мария Григорьевна невольно почувствовала: их здесь действительно ждали. — Благодарю вас, Михаил Петрович, — ответила она, принимая его руки. — Доехали благополучно. — Ну и слава Богу, слава Богу. Теперь вы у нас отдохнёте. Он перевёл взгляд на молодого человека, стоявшего чуть позади матери. — А это у нас, стало быть, Александр Ильич? Александр поклонился. — Имею честь, дядюшка. Михаил Петрович смотрел на него внимательнее, чем того требовал простой родственный привет. Взгляд его остановился на высоком росте, на спокойном лице, на ясных глазах молодого человека. В этом взгляде не было холодной оценки, но было удивление. — Ну что ж, — произнёс он наконец, слегка улыбнувшись, — проходите, проходите. Чемоданы уже унесли наверх. Они прошли в гостиную. Комната была просторная, мягко освещённая, вся наполненная ровным светом ламп и блеском полированного дерева. Здесь не было ничего кричащего, но каждая вещь стояла так уверенно, словно имела право на своё место уже много лет. Почти одновременно с ними вошла Софья Васильевна. Она была одета просто, но безукоризненно. В её движениях чувствовалась спокойная светская выучка; лицо сохраняло приветливость, хотя взгляд был быстрым и точным. — Здравствуйте, Мария Григорьевна. Как вы доехали? — сказала она, слегка склоняя голову. — Благодарю вас, Софья Васильевна. Такой же лёгкий поклон последовал Александру. — Александр Ильич. — Сударыня, — ответил он. Софья Васильевна не задержала на нём взгляда дольше положенного, но заметила всё: дорожную усталость, молодость, осанку, сдержанность. — Ваши комнаты будут на втором этаже, — продолжала она ровным голосом. — Нюра вас проводит. Вы можете умыться, переодеться и затем спуститься в столовую. После дороги ужин не повредит. Очень рада вас видеть. Слова были любезны. Но Мария Григорьевна, глядя на Софью Васильевну, вдруг с болезненной ясностью почувствовала всё различие между ними. Софья была свежее. Моложе на вид. Одетая лучше, спокойнее, увереннее. На ней не лежал след дороги, болезни, сельской жизни и долгих лет стеснения. Этих «лучше» оказалось слишком много сразу, и Мария Григорьевна невольно выше подняла голову. Да, она была больна. Да, цвет лица выдавал недуг. Да, платье её уступало петербургской хозяйке. Но достоинства ей было не занимать. От Софьи Васильевны это мимолётное движение не ускользнуло. Она заметила его, поняла — и продолжала улыбаться так же ровно, как полагалось хозяйке. — Прошу вас. Нюра, молодая горничная с быстрыми глазами, выступила вперёд и повела гостей наверх. Продолжение завтра

Горький мед 10 В мягких креслах просторной комнаты, среди светлых стен и спокойного утреннего света, им предстояло заговорить уже не о дороге и не о знакомых. Об имении. О будущем. И о том, ради чего Мария Григорьевна, с больным сердцем и гордой головой, всё-таки доехала до Петербурга. Мария Григорьевна понимала: этот разговор должен был состояться рано или поздно. Она обдумывала его ещё в Калитине, в те бессонные ночи, когда за окном шумел ветер, а дом, казалось, слушал её дыхание. Тогда она решила: лгать не станет. Приукрашивать — тоже. Если Михаил Петрович и впрямь пошёл в своего батюшку, он услышит неправду прежде, чем она будет произнесена до конца. А старик Неретин, отец Ильи и Михаила, неправды не терпел. Не сердился, не кричал — только смотрел так, что человек сам начинал стыдиться своих слов. Теперь Мария Григорьевна с некоторым внутренним трепетом узнавала это же выражение в девере: та же внимательность, та же сдержанная доброжелательность, за которой ничего нельзя было скрыть. «Значит, я не ошиблась», — подумала она. Михаил Петрович не торопил. Он налил ей чаю, поставил чашку на столик и сказал: — Отдохните, голубушка. Дорога — не малое испытание. — Благодарю вас, Михаил Петрович. Она коснулась пальцами чашки, но пить не стала. — Я должна говорить с вами откровенно. Он поднял глаза. — Я слушаю. И в этом коротком ответе было столько спокойствия, что Мария Григорьевна сразу поняла: отступать нельзя. — Дела в Калитине обстоят не лучшим образом, — начала она. Михаил Петрович не изменился в лице. — Я предполагал это. — Вы предполагали меньше, чем есть. Она сказала это ровно, без жалобы. Только пальцы чуть напряглись. — Илья Петрович ещё при жизни успел почти всё потерять. Деревни проданы, доходы сокращены, дом держится только тем, что от него ещё осталось. В последние годы мне приходилось тратить немало сил, чтобы просто поддерживать в имении жизнь. Она остановилась, перевела дыхание. Михаил Петрович молчал, не помогая ей ни сочувствием, ни вопросами. И за это она была ему благодарна. — Я не стану говорить дурно о покойном, — продолжала она тише. — Он был добр. Но доброта, не подкреплённая волей, иногда разоряет не хуже порока. Михаил Петрович слегка опустил глаза. — Да, — произнёс он наконец. — Это бывает. Слова прозвучали без осуждения, но Мария Григорьевна уловила в них боль. Он помнил брата — не только его ошибки. — Однако, — сказала она, выпрямляясь, — при всём этом я смогла выучить Александра. Теперь Михаил Петрович посмотрел на неё внимательнее. — Он окончил университет? — Да. Здесь, в Петербурге. — Это хорошо. Он кивнул — не любезно, не для приличия, а с настоящим одобрением. — Очень хорошо, Мария Григорьевна. На её лице мелькнуло слабое удовлетворение. В этой малой победе было всё, что она сумела отстоять у бедности: сын получил образование. — Александр молод, — продолжила она. — Он честен, воспитан, способен. Но неопытен. В хозяйстве понимает мало, да и что ему было понимать? Управлять у нас почти нечем. Он старается, не жалуется, разбирает бумаги… но, Михаил Петрович, одних стараний иногда недостаточно. Она впервые посмотрела на него прямо. — А я больна. Михаил Петрович слегка нахмурился. — Насколько серьёзно? — Достаточно серьёзно, чтобы не строить долгих планов. — Вы говорите слишком сурово. — Я говорю так, как есть. Голос её не дрогнул, и от этого болезнь, названная вслух, прозвучала ещё страшнее. — Я приехала к вам не жаловаться и не просить милостыни. Мне нужно, чтобы вы поняли: наше появление в вашем доме — крайняя мера. Пока я жива, я хочу устроить судьбу Александра. Она замолчала. В комнате едва слышно тикали часы. — Мальчик молод, — сказала она наконец уже мягче. — Он думает, что всё можно исправить трудом и честностью. Это прекрасно. Но мир устроен не так просто. Когда меня не будет, он останется один. Без связей, без состояния, без человека, который мог бы направить его. Михаил Петрович медленно провёл рукой по подлокотнику кресла. — Вы хотите, чтобы я ввёл его в круг знакомых? — Да. Насколько сочтё

Девочки, как вы пережили переходный возраст вашего ребёнка? Или ещё переживаете? Или переживаете, что не переживёте? Если это про вас — вот вам успокоительное получше магния, запитого валерьянкой — канал Кати, у которой уже растут двое подростков — сын и дочка. Потому что когда понимаешь, что ты не одна такая, становится немного легче. Это не ты сходишь с ума. Это у них такой сумасшедший возраст. Катя пишет без прикрас — про то, как «отжала» у сына джинсы, как делала с дочкой домашку по английскому и чем это закончилось, и про мужа, который, кажется, специально подкидывает ей поводы настрочить пару ласковых. Ещё она может забыть поменять паспорт четыре с половиной месяца. Только никому не говорите, Катя наш человек, а мы своих не сдаём. На канале можно не только посмеяться, но и поржать. А ещё найти кое-что полезное — например, как пронести шпоры на экзамен. Нам такое надо!

, — сказала Софья Васильевна. — В Петербурге это происходит быстро. Продолжение.

ГОРЬКИЙ МЁД 14 Начало — Слушаю, – Михаил Петрович смотрел строго на жену. Он не любил, когда она появлялась в его кабинете без приглашения. Михаил Петрович не предложил ей сесть. Это было дурным знаком. Она всё-таки прошла дальше и остановилась у кресла. — Я видела, сегодня приходил доктор. Как дела у нашей Марии Григорьевны? Слова были выбраны умело: «нашей» звучало мягко, почти родственно. Но голос выдал её — в нём было слишком много сдерживаемого нетерпения. Михаил Петрович посмотрел на жену. — Я очень огорчён. Софья Васильевна чуть приподняла брови. — Настолько серьёзно? — Настолько. Доктор сказал, что положение тяжёлое и сложное. Требуется постоянное наблюдение и серьёзное лечение. Она помолчала. — И, конечно же, вы велели это лечение проводить? Это прозвучало одновременно, как вопрос и как утверждение. Михаил Петрович уловил оттенок. — Конечно, — сказал он холоднее. — Мария Григорьевна, насколько я помню, наша родственница. — Я не забыла. — Иногда кажется, что забываешь. Софья Васильевна поджала губы. Она могла бы промолчать. Даже должна была бы промолчать. Но весь день ожидания, обеденная тишина, обеспокоенный вид мужа, Натальины взгляды на Александра, сама эта внезапная перемена в доме — всё это раздражало её сильнее, чем следовало. — Родственница, — сказала она медленно. — Да. Сегодня она выглядит такой тихой, несчастной, почти вызывающей жалость. Но, право, Михаил, в молодые годы она была совсем не такой. Он не ответил. Софья Васильевна сделала шаг ближе. — Тогда она превосходно умела думать о себе. Только о себе. И ничуть не вспоминала ни о вашем батюшке, ни об Илье, ни о… Она на мгновение остановилась. И, уже зная, что делает, всё-таки произнесла: — …ни о Евгении. Михаил Петрович вздрогнул. Не сильно — едва заметно. Но Софья Васильевна увидела. Она ждала этого. Он поднял на неё глаза, и взгляд его был таким, что она невольно отступила на полшага. В этом взгляде не было супружеского раздражения. Там было другое — резкое, тёмное, почти испепеляющее чувство. — Софья, — сказал он тихо. От этого тихого голоса ей стало не по себе. — Я только хочу сказать… — Нет. Он отвернулся к окну, словно ему нужно было несколько мгновений, чтобы удержать себя от слов, которых потом нельзя было бы вернуть. В кабинете стало очень тихо. Часы на камине отбили половину часа. За дверью прошёл лакей, шаги его растаяли в коридоре. Софья Васильевна первая нарушила молчание. — Вы всегда запрещали говорить об этом. — Потому что говорить не о чем. — Не о чем? — она усмехнулась почти беззвучно. — Странно. Иногда мне кажется, что именно об этом и стоит говорить. Михаил Петрович обернулся. — Я повторяю: у меня много работы. — Михаил… — Вам лучше оставить меня одного. Он произнёс это так твёрдо, что спорить означало бы унизиться. Софья Васильевна выпрямилась. — Как угодно. Она сделала лёгкий поклон — не женский, домашний, а почти светский: холодный, безупречный. Потом направилась к двери. У самого выхода она всё же остановилась. — Я надеюсь, вы понимаете, что возвращение Марии Григорьевны в наш дом может поднять не только семейные чувства. Михаил Петрович не ответил. Она вышла. Дверь закрылась мягко, но для него этот звук прозвучал, как удар. Михаил Петрович остался неподвижен. Потом медленно подошёл к письменному столу, опёрся на него руками и склонил голову. Евгений. Имя, которое столько лет не произносили вслух. Он думал, что оно осталось там — в далёкой молодости, в закрытых письмах, в молчании отца, в поспешной помолвке Ильи и Марии. Думал, что время умеет хоронить даже то, что когда-то казалось невыносимым. Но оказалось: ничего не похоронено. Просто тени терпеливо ждут, когда в доме снова зажгут свет. Софья Васильевна к вечернему приёму готовилась особенно тщательно. Она не любила суеты, но в этот день сама несколько раз входила в комнату Натальи, открывала шкаф, смотрела платья, отбрасывала одно, задерживалась над другим и снова звала горничную. — Нет, это слишком бледно. При свечах она исчезнет. Подайте голубое. — Маменька, — протянула Натал

ГОРЬКИЙ МЁД 12 — Видите ли, — продолжила Наталья, — сейчас начались балы. Вечера. Домашние собрания. Петербург полон невест. — Не сомневаюсь. — Красивых, умных, богатых. — Тем более. — И какую же вы предпочли бы? Александр удивлённо посмотрел на неё. — Предпочёл бы? — Разумеется. Брюнетку или блондинку? Тихую или живую? С состоянием или с положением? С острым умом или с ангельским характером, что, признаюсь, встречается реже хорошего приданого? Он невольно улыбнулся, но сразу стал серьёзен. — Право, я не намерен торговаться. И поиск невесты не стоит у меня на первом месте. — Да-да, — сказала Наталья, откинувшись в кресле. — Похвально, что вы остаётесь на своей мужской позиции. — На какой? — На той, с которой мужчины утверждают, что они выше расчётов, а через неделю уже спрашивают у тётушки, сколько душ за невестой. — Наталья Михайловна! — Что? Я ведь не говорю, что это дурно. Я говорю, что это бывает. Она чуть наклонилась к нему. — Поверьте мне, дорогой кузен: выбор невесты, так же как и выбор жениха, в известной степени всё же напоминает торг. Александр помрачнел. — Мне неприятно это слово. — Тогда заменим его. Она подняла палец, словно преподавательница, довольная способным учеником. — Это не рынок. Нет. Рынок слишком груб. Это, скорее, самый изысканный ювелирный салон, где каждый пытается найти свою жемчужину — непременно в ценной оправе. — Вы говорите о людях, как о вещах. — Напротив. Я говорю о вещах так, чтобы вы поняли людей. Он замолчал. Наталья видела: он сопротивляется. Не ей даже — самой мысли, что человеческая судьба может решаться не одним чувством, а именем, деньгами, положением, умением войти в залу, поклониться, быть замеченным. — Речь не только о состоянии, хотя состояние, конечно, важно, — сказала она уже серьёзнее. — И часто стоит на первом месте. Но есть ещё ум. Достоинство. Такт. Способность себя преподнести. Она скользнула взглядом по его фигуре. — Носить драгоценности тоже нужно уметь. Александр невольно вспомнил перстень с сапфиром, лежавший теперь в дорожном ящике, и материнские слова: «В Петербурге мелочи не бывают мелочами». — Вы хотите сказать, что человек сам должен стать оправой для своего имени? Наталья оживилась. — Вот! Превосходно сказано. Видите, вы вовсе не безнадёжны. — Благодарю за великодушный приговор. — Не благодарите. Я ещё не закончила наш разбор. Он улыбнулся — теперь уже свободнее. Наталья заметила эту улыбку и, сама не зная почему, осталась ею довольна. Она любила побеждать в разговоре, но ещё больше любила, когда собеседник начинал отвечать. — Вы танцуете? — спросила она вдруг. — Да. Она мгновенно перешла на французский: — Eh bien, monsieur mon cousin, dites-moi franchement: avez-vous peur de notre monde? ( Ну что ж, сударь, мой кузен, скажите мне откровенно: вы боитесь нашего общества?) Александр посмотрел на неё — и вдруг в глазах его мелькнуло что-то совсем не робкое. Он ответил так же по-французски, спокойно и чисто: — Peur? Peut-être un peu. Mais je n’ai pas l’habitude de fuir ce qui m’inquiète. ( Боюсь? Быть может, немного. Но я не имею привычки бежать от того, что меня тревожит). Наталья едва заметно улыбнулась. Произношение было не салонно-ленивое, не нарочитое, но хорошее, настоящее; в голосе оставалась та же сдержанность, только теперь она звучала увереннее. — Voilà qui devient intéressant (Вот это становится интересно), — сказала она. — Je suis heureux de vous divertir. ( Я счастлив вас развлечь). — Ne soyez pas trop modeste. La modestie excessive fatigue presque autant que la vanité. ( Не будьте слишком скромны. Чрезмерная скромность утомляет почти так же, как тщеславие). — Alors je tâcherai de trouver le juste milieu. ( Тогда я постараюсь найти золотую середину). — C’est exactement ce qu’il faut apprendre à Pétersbourg  ( Именно этому и следует научиться в Петербурге). Они оба замолчали. И это молчание уже не было неловким. Между ними будто протянулась тонкая нить игры — лёгкой, блестящей. Наталья поняла, что первоначально ошиблась: Александр Ильич не был простым уч

ГОРЬКИЙ МЁД 16 На Неретиных обратили внимание почти сразу. Это было не то пристальное любопытство, какое считается невоспитанным, а более тонкое, светское: едва заметный поворот головы, задержанный на мгновение взгляд, вопросительный наклон веера, тихая фраза, сказанная за плечом соседки. Софью Васильевну знали, Наталью Михайловну ждали, но рядом с ними появился ещё один молодой человек — высокий, тёмноволосый, с прямой осанкой и лицом, на котором провинциальная неопытность странно соединялась с врождённым достоинством. Хозяйка вечера, Анна Сергеевна Канчаловская, встретила гостей в большой зале. — Софья Васильевна, как я рада! Натали, душа моя, наконец-то! А это?.. Софья Васильевна улыбнулась безукоризненно. — Позвольте представить: Александр Ильич Неретин, племянник Михаила Петровича. Недавно прибыл в Петербург. Александр поклонился. — Очень рада, очень рада, — сказала Анна Сергеевна, но глаза её уже быстро и внимательно осмотрели молодого человека. — Надеюсь, Петербург не покажется вам слишком суровым. — Пока он кажется мне слишком блестящим, — ответил Александр. Анна Сергеевна рассмеялась. — Прекрасный ответ. Натали, берегите кузена, иначе его тотчас расхватают. Александр чувствовал на себе взгляды. Дамы рассматривали его открыто меньше, чем хотелось бы их любопытству, но достаточно, чтобы он понял: его появление замечено. Молодые люди оценивали иначе — не красоту, а уверенность, покрой фрака, манеру держаться, возможность быть своим или чужим. Александр отвечал на поклоны, произносил положенные слова и всякий раз ощущал, что за каждой любезностью скрывается проверка. Наталья едва заметно наклонилась к нему. — Дышите, кузен. Вы всё ещё живы. — Пока благодаря вашему надзору. — Вот видите, я уже полезна. Вскоре молодёжь перешла в другую залу — менее торжественную, но куда более оживлённую. Из неё широкие стеклянные двери выходили на большую крытую террасу, а далее - в большой сад. На террасе звучал смех. Кто-то предлагал фанты, кто-то уже спорил о шарадах, у окна несколько девушек перебирали карточки с вопросами для игры, двое юношей пытались устроить состязание в серсо, уверяя, что в доме Канчаловских никто не умеет бросать обруч «как следует». То и дело двери в сад распахивались, выпускали наружу несколько пар, и вместе с ними в комнату врывался холодный воздух, пахнущий сыростью, листьями и Невой. Но всё веселье, как ни странно, вертелось вокруг одного человека. Николя Тобольский появился чуть позже остальных. Его появление не было громким, но все тотчас его заметили. Он был красив мягкой, выверенной красотой: светлые волосы, безупречный фрак, лёгкая улыбка, в которой не было ни смущения, ни чрезмерной радости. Он кланялся почтительно, говорил любезно, смеялся там, где следовало, и всё же оставался холоден — словно между ним и остальными стояло тонкое стекло. Девушки оживлялись при каждом его слове. — Николя, вы будете играть? — Николай Семёнович, вы непременно должны быть судьёй! — Нет, нет, пусть Николай Семёнович назначает фанты! Он улыбался. — Судьёй я быть не смею. Меня обвинят в пристрастии. — К кому же? — спросила одна из барышень. — Вот этого я и боюсь сказать, — мягко ответил он. Все засмеялись. Александр наблюдал за ним с невольным интересом. Николя ничего особенного не делал, но вокруг него действительно менялся воздух. Стоило ему подойти к столу — и игра становилась важнее. Стоило выбрать карту — и все ждали, кому она выпадет. Стоило улыбнуться одной девушке — другая тотчас делала вид, что ей всё равно. — Вы смотрите на него так, будто изучаете редкое животное, — заметила Наталья. — Разве он таковым не является? Она едва сдержала смех. — Осторожнее. В Петербурге такие мысли не произносят вслух. — Тогда буду думать тише. — Вот это уже успех. Александр тоже не остался незамеченным. Сначала на него смотрели из-за любопытства: новый человек, родственник Неретиных, неизвес