Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

ленных в запас, его фамилии опять не оказалось. Из первоначального состава оставался он да Ванька Колов — тот самый Ванька, который служил плохо и вечно имел нарекания. Колька не выдержал. Он пошёл к Павлу Еварестовичу. Как ни старался Николай говорить ровно, доброжелательно, почти по-деловому, в голосе его всё равно слышались и обида, и усталость, и полное разочарование человека, у которого уже не осталось сил терпеть чужую волю. Павел Еварестович смотрел на него, прищурившись. — Домой, значит, хочешь? Вопрос был сказан небрежно, почти с холодной усмешкой, и от этого Кольке стало ещё тяжелее. — Хочу, Павел Еварестович, очень хочу, — проговорил Николай. И сам почувствовал, что голос у него дрогнул. Он и впрямь чуть не плакал. Не от слабости, не от жалости к себе, а от того, что всё в нём уже было натянуто до предела. Павел Еварестович резко повёл плечом. — А ты, Миронов, сопли тут передо мной не распускай. Обещаю, поедешь. Только вот замену тебе мы так и не нашли. Колька тут же подался вперёд. — А если поглядеть получше, Павел Еварестович. Мишка парень неплохой, сговорчивый. Думаю, со всеми вашими поручениями справится. Павел Еварестович посмотрел на него испытующе. — Мишка, говоришь? Ну, ты попробуй, объясни ему тут всё. — Слушаюсь! — почти выкрикнул Николай. В ту же секунду в нём словно заново вспыхнул свет. Кажется, и в его тоннеле наконец появился маяк. Маленький, далёкий, но настоящий. Это уже было не пустое ожидание, не слепая надежда, а хоть какая-то тропа к освобождению. Он, не раздумывая, тут же переговорил с Михаилом. Отвёл его в сторону, объяснил всё по порядку, терпеливо, обстоятельно, так, как объясняют человеку не службу даже, а собственное спасение, от которого теперь зависит слишком многое. — Если будешь хорошо служить, — говорил Николай, — будет тебе поощрение. Мне даже отпуск давали. Он был готов обещать что угодно. Лишь бы Мишка не подвёл. Лишь бы оказался достаточно сметливым, покладистым, сообразил, как держаться с начальством, когда молчать, когда поддакнуть, когда рвануться исполнять раньше приказа. Всё то, что Николай сам так мучительно освоил за это время, он теперь спешно вкладывал в другого, будто переливал из рук в руки не опыт, а шанс выбраться отсюда. Мишка слушал, кивал, видно, польщённый тем, что именно его назвали подходящим человеком. В глазах у него даже мелькнула та жадная молодая готовность, какая бывает у новеньких, когда они ещё не понимают всей цены такой «доверенности» и принимают её за особый знак. Николай смотрел на него пристально: только бы справился. Только бы понравился Павлу Еварестовичу. Только бы сумел встать на то место, которое сам Николай уже ненавидел всей душой. К концу августа, когда деревья начали незаметно менять свою окраску с густой зелени на жёлтую, Павел Еварестович подозвал Николая к себе. — Ну что, Миронов, завтра домой. Колька даже не сразу поверил этим словам. Слишком долго он ждал. И потому теперь, когда наконец прозвучало это короткое, простое: «завтра домой», — в первую минуту он даже не знал, как принять такую весть. Она была слишком велика для человека, который уже почти разучился верить в хорошее. — Я смотрю, ты совсем тут скис, — Павел Еварестович смотрел строго. — Никак нет, — ответил Колька. Ответил по форме, как и полагалось, но в глазах его уже всё изменилось. Тоска, ещё минуту назад жившая там глухо и безысходно, вдруг отступила, и на её месте заиграли лёгкие, живые искры. Вся душа его в одно мгновение рванулась вперёд. Домой. Домой. Домой. Эти слова, эти мысли, эта одна-единственная радость уже неслись у него в голове бесконечной, счастливой чередой, и он едва стоял на месте, чтобы не броситься бежать прямо сейчас — не к станции даже, а куда-то в пространство, лишь бы навстречу своей свободе. — Будет тебе за особую службу небольшая премия, — продолжал Павел Еварестович. — Зайдёшь в бухгалтерию. И вон паёк. Он кивнул на узел, стоявший у двери. Продолжение читайте завтра в 09-00

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 184 Гришка, как всегда, всё объяснил Коле проще и правдивее: — А ежели они тебя домой отправят, кто их капризы и желания исполнять будет? - прозвучало грубо. И всё же именно в этой грубости Николай вдруг с ледяной ясностью почувствовал основную причину своей беды. Да, он, и правда, стал заложником собственной угодливости. Того самого рвения, которым хотел выслужить себе освобождение. Он сам связал себе руки. Оказался слишком удобным. Слишком полезным. Слишком надёжным. А полезных людей не спешат отпускать. От этой мысли в нём всё вспыхнуло злой, горькой досадой. Ему хотелось бросить всё. Перестать угадывать желания Павла Еварестовича. Не смотреть в сторону офицеров. Не выполнять их мелкие и крупные поручения. Не быть удобным. Не быть подручным. Не быть тем, на ком держится чужой порядок. — Пошли они к чёрту, — шептал Колька в сердцах. Но и тут Гришка оказался правее его гнева. — А вот тут ты опять не прав, — смеялся он. — Если пойдёшь против начальства, так можешь угодить аккурат в колонну этих скелетов. Говоря это, он кивнул на осуждённых. Николай мрачно слушал. И как ни противно ему было признавать правду Гришки, отвернуться от неё он не мог. Да, в этой жизни всё держалось не на честности, не на справедливости, а на умении прогибаться так, чтобы не сломаться совсем. Сделай шаг в сторону — и сам покатишься туда, где уже нет ни службы, ни воли, ни человеческого имени. — Ты уж, брат, давай, держись до конца, — продолжал Гришка. — Меня тоже, видишь, не выпускают. Наверное, из-за тебя. Шутка эта была злая, но Колька даже не огрызнулся. Ходил хмурый, злой, весь стянутый изнутри. Все его надежды, все планы, всё, что он уже начал в душе выстраивать — дорогу, возвращение, Ольгу, — вдруг опять пошло прахом. И теперь то, что ему оказывали доверие, уже нисколько его не радовало. Наоборот, это доверие стало казаться почти насмешкой. Как цепь, которую ему надели незаметно и теперь держали покрепче. Даже лишняя банка тушёнки, которую временами давал ему Павел Еварестович, не грела душу. Раньше в этом можно было увидеть знак особого расположения, маленькое подтверждение собственной нужности. Теперь же и банка эта, и все подобные подачки вызывали в Николае одну только тяжёлую горечь. Он не тушёнки хотел. Не лишнего пайка. Не чужого одобрения. Ему нужна была свобода. Нужна была Ольга. Нужна была жизнь, которая всё время стояла перед ним, дразнила близостью — и опять отступала. Кстати, эту тушёнку он не ел. За границами лагеря, на бугре под большой сосной, Николай давно уже вырыл схрон. Там, в сухой земле, под корнями, куда не всякий глаз догадался бы заглянуть, он и складывал довольствие, которое могло долго храниться. В основном там лежали тушёнка да консервы. Запас был не такой уж большой, но для той жизни, какую вела Ольга и к которой он сам собирался присоединиться, этого на первое время им бы хватило. Каждая банка в его тайном запасе казалась ему не просто едой, а частью той будущей опоры, которую он хотел привезти с собой к Ольге. Хотел прийти к ней не с пустыми руками. Все его мысли, все его планы были уже там — в Перми, рядом с ней. Там он жил сердцем. Там уже шёл по улицам, искал работу, выбирал жильё, думал, как поставить кровать, где раздобыть стол, чем кормить Ольгу, как сделать так, чтобы она больше не знала ни нужды, ни страха. Внутренне он уже давно был не здесь. Но сам по-прежнему оставался в лагере. И от этого разрыва становилось особенно тяжело. И всё же он терпел. Терпел потому, что выбора не было. А между тем Гришка весело скалился, хлопая Николая по плечу и прощаясь. Ему, видно, и в эту минуту хотелось унести с собой привычную насмешку, будто без неё и расставание было бы не расставанием, а чем-то слишком серьёзным и тяжёлым. Колька смотрел на него хмуро, почти с завистью. Даже в самой последней партии уво

! – прокричал парень. – Какая война? – враз осела Аксинья. – Настоящая. Немец напал, – уже на ходу пояснил наездник. Аксинья стояла как вкопанная. Верка испуганно смотрела на неё. Видела, как по маминому каменному лицу текли слезы. Верка тронула её за руку: «Маманя, пойдем». Та заплакала навзрыд, заголосила. Схватила сумки, сгорбилась, заспешила. – Пойдем, дочка, быстрее. Быстро надо. Как же тятька-то наш сейчас? А Колька? – сквозь рыдания причитала Аксинья. Идти старались быстро, но усталости не замечали. Только бы скорее оказаться дома. Дорогие читатели, это начало электронной книги "Дочь моя". Можете писать вот сюда: https://max.ru/u/f9LHodD0cOIIkTSMkvBhT974URuXo6hnjzX1WDnOyNFR_ltfNCwUrPRt8bg

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 286 — Чем могу быть полезен? — спросил директор детского дома. — Да я тут насчёт одного человека хотел узнать, — ответил Кондрат, стараясь держаться как можно непринуждённее. Он вовсе не хотел пугать своей формой и переводить разговор в официальную плоскость. Кондрат хорошо знал: перед человеком при власти люди почти всегда замыкаются. Даже если их никто ни в чём не обвиняет, глаза у них всё равно начинают бегать, голос меняется, а в словах появляется настороженность. Так было почти всегда. — Слушаю вас. Я директор этого детского дома. Меня зовут Семён Семёнович Калитин. — Семён Семёнович, — Кондрат посмотрел на директора прямо. — А я Кондрат Фролович Миронов, уполномоченный ОГПУ. Дело в том, что из моей подшефной деревни  к вам ушел Митька Фролов. Родители его померли, и мне бы хотелось узнать, как он. Не сбежал ли? — Да, есть такой, — тут же подтвердил Семён Семёнович. И как-то сразу облегчённо выдохнул. Цель визита строгого человека от власти оказалась совсем не той, какой он опасался. Волнение ещё держалось, но уже не так сильно. Теперь, когда он понял, о ком идёт речь, и почувствовал, что хорошо знает тему этого разговора, держаться стало легче. — Мы можем поговорить? — спросил Кондрат. — Да-да, конечно, прошу вас, проходите в кабинет. Кондрат ещё раз посмотрел на чистый пол, но Семён Семёнович перехватил этот взгляд и махнул рукой: — Ничего страшного. Пойдёмте. В кабинете Семён Семёнович пригласил Кондрата присесть. Сам сел напротив, поправил очки и, заметно успокоившись, уже без прежней натянутости заговорил: — Дмитрий — хороший парень. Мы даже часто ставим его в пример. Настырный, упрямый и работящий. Скрытный только слишком. Понятно, что беспризорники в его возрасте тоже ничего не рассказывают, но хотя бы между собой общаются. А Дмитрий даже в подростковой среде не говорит лишнего. Сбегать не пытается. Рукастый. Всё время торчит в мастерской. Он у нас не так давно. Сейчас начался учебный год. Посмотрим. Кондрат слушал внимательно, не перебивая. С каждым словом директора у него на душе становилось легче. Значит, Митька не пропал. Не озлобился до последнего, не сорвался, не пошёл по дурной дорожке. Остался всё тем же — упрямым, молчаливым, крепким внутри. — Я очень рад, очень рад, что парень не пошёл по наклонной, — проговорил Кондрат. Потом, окинув взглядом кабинет, добавил: — Я заметил, у вас не очень тепло. В глазах Семёна Семёновича мелькнула тревожная тень, но он тут же взял себя в руки. Видно было: тема эта для него больная. — Впереди зима. Дров потребуется много. Поэтому экономим, пока терпимо. Подтопки топим только в ночь. В спальнях, конечно, холодно. Дети спят одетые. Но можете проверить, одеяла у всех. Подушек, правда, не хватает, но ничего. Старшие не жалуются, а у малышей и подушки, и одеяла есть. Не хотите посмотреть? Семён Семёнович сказал это с той торопливой готовностью, словно боится чужого осуждения. Но Кондрат сразу понял: директор говорит не для вида. Бедно у них здесь было, тяжело, холодно, и всё же этот человек держался за порядок, за детей, за ту малую возможность уберечь их от ещё худшей доли. — О, нет-нет-нет. Вы не беспокойтесь, я к вам не с проверкой. Вы разрешите нам встретиться? С Митькой? — спросил Кондрат. Семён Семёнович даже обрадовался этой простой просьбе. С готовностью поднялся из-за стола. — О, конечно! Зачем же спрашивать? Мы всегда очень рады, если у наших воспитанников есть кто-то знакомый. Тем более большая редкость, чтобы человек, как вы, интересовался чужим подростком. — Да я просто знаю, что парень настрадался, и не хотелось, чтобы он сделал глупостей. — Да-да-да, я вас понимаю, понимаю, — быстро отозвался Семён Семёнович. Он уже совсем оживился. Видно было: в этом внезапном визите строгого человека в форме теперь не оставалось для него ничего страшного. Напротив, в нём появилась даже какая-то человеческая благодарность, что о мальчишке кто-то помнит. — Вам сюда позвать

Дмитрия? Или... — Да нет, зачем же мы вас будем стеснять? Давайте сделаем так: я буду его ждать на улице. Вы только скажите ему... — Да-да, хорошо, хорошо.  Кондрат Фролы, будем рады видеть вас снова. Заходите к нам. — Да-да, спасибо. Кондрат протянул руку. Семён Семёнович крепко её пожал. Кондрат вышел на улицу.  Отошёл в сторонку, ждать пришлось недолго. Он увидел, как из дверей вышел Митька, остановился на крыльце, по привычке быстро оглянулся по сторонам, словно и здесь, в этом казённом дворе, не отвык ещё жить настороженно. Заметив Кондрата, сразу переменился в лице — оживился, даже будто обрадовался, и поспешил к нему. — Здорово! — Кондрат протянул мальчишке руку. Митька торопливо вытер ладони о штаны и вложил свою пятерню в ладонь Кондрата. Рукопожатие получилось крепким. Кондрат сразу почувствовал силу парня. Не большую ещё, подростковую, но уже цепкую, жилистую. Ладонь у Митьки была холодная, сухая. — Как ты тут? — спросил он. — Да нормально, дядька Кондрат, — ответил тот. — Жить можно, хотя иногда хочется сбежать в свою деревню. Кондрат сразу нахмурился. — Сбежишь — сюда уже не вернёшься. Ты на других не смотри. - У нас бывает, пацаны сбегают, но потом возвращаются. -  У них другая история, а у тебя история с большой опасной тайной. Поэтому, пока есть возможность оставаться под крышей, надо ею пользоваться. Я смотрю, не больно-то ты поправился. Митька чуть повёл плечом. — А с чего тут поправиться? Хлеба в обрез. Каша раз в день. Ну, сейчас картошка появилась, свёкла. Похлёбку дают. Картофельный кисель наливают. Сказал он это без жалобы, почти буднично, как говорят о том, к чему уже привыкли. — Ну, брат, это уже еда. В деревне и этого не было. — Всё равно есть всегда хочется. — Ну, с голоду ты здесь не умрёшь. — Да нет, не умру. Еду дают. Просто мало. У нас мальчишки у малышей забирают. А я не беру, — доверчиво рассказывал Митька. Кондрат посмотрел на него внимательно. — А вот это правильно, — одобрил он. — Они и так маленькие. Им расти надо. Митька кивнул нехотя, согласно. Видно было, что и сам понимает это, только голод есть голод, и разговор о нём всегда остаётся тяжёлым. — Учёба сейчас началась. Учимся, пишем, - переключился на другую тему Митька. — А вот это хорошее дело, — сразу сказал Кондрат. И в голосе его прозвучало уже не одно только одобрение, а почти облегчение. — Да, мне тоже нравится, — признался парень. — Ещё что тут делаешь? — поинтересовался Кондрат. Митька пожал плечами. — Летом огород поливали. Дрова складывали. Картошку только недавно выкопали. А сейчас в мастерские пойдём. Будем табуретки делать, какие-то полки. — Ну ты старайся. Навыки-то всегда пригодятся. — Да я что, я не отказываюсь. Он проговорил это просто и Кондрат  почувствовал в нём ту крепкую, мужицкую жилку, которая  даже в самые тяжелые времена позволяет оставаться на плаву. — А ты давно был в деревне? Как она? –  неожиданно спросил Митька. В этом вопросе прозвучали и тоска, и память, и та неистребимая внутренняя тяга, которая тянет человека к своему месту, даже если дома у него уже не осталось. — Да нормально. Деревня как деревня. Хлеб убрали. — Все, наверное, в школу пошли, — вспомнил Митька. — Пошли, пошли. Но у тебя и тут школа есть. — Да я понимаю. Домой всё равно хочется. — Так дома-то у тебя вроде как и нет. — Дома нет, а всё равно хочется. Кондрат на секунду умолк. Этот ответ ударил его неожиданно сильно. Потому что был в нём не подростковый каприз, а та простая, упрямая правда, которую словами не переспоришь. Да, дома нет. Ни семьи, ни прежней жизни. А сердце всё равно тянется туда, где когда-то было своё. — Ну ты это... давай нюни  не распускай, — сказал Кондрат грубовато. Ласково успокаивать он не умел. Да и не считал нужным. Митька не девка, должен мужиком расти. Но за этой грубоватой фразой скрывалась не строгость, а желание поддержать по-мужски, скупо. Продолжение читайте завтра в 09-00.

Девочки, все книги электронные. Не забудьте указывать электронную почту при оформлении. Вас попросят ее заполнить.

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 183 Полина при любом случае оказывалась рядом с Кондратом. В этом не было ничего удивительного. Она любила старшего брата сильно, преданно, безоглядно — так, как любят в детстве и ранней юности, когда в любимом человеке видят сразу и опору, и справедливость. Но теперь к этой давней привязанности прибавился ещё и свой, особый интерес. У Полины, всякий раз, как выпадала возможность остаться с Кондратом наедине или хотя бы подойти к нему поближе, она не упускала случая. — Кондрат, а как там Митька? — спрашивала она. Вопрос этот вырывался у неё небрежно только на первый взгляд. На самом деле в нём жило всё — тревога, надежда, тоска, девичье нетерпение, с которым сердце ждёт хотя бы самой малой весточки о дорогом человеке. Кондрат отвечал не сразу, будто и сам сперва примерял слова так, чтобы не сказать лишнего и всё же не мучить сестру неопределённостью. — Скажу, сестрёнка, честно, пока не знаю. Думаю, не пропадёт. В крайнем случае, от голода и от холода не умрёт. В детдоме это тебе не на мамкиной печи сидеть, но выжить можно. А он парень упрямый и с головой. От этих слов Полина чуть побледнела, но тут же снова вскинула на брата свои беспокойные глаза. — А я могу ему написать письмо? Спросила быстро, почти с жаром, будто давно уже носила в себе эту мысль и теперь решилась выговорить вслух. Евдокия, став случайной свидетельницей разговора, слушала сперва с вниманием, даже с живым интересом. Ей тоже хотелось знать, как там Митька, что с ним, не пропал ли. Деревня и впрямь переживала за мальчишку. Но сейчас её задело другое. Совсем другое. — И чего это ты, бесстыжая, выдумала? — зыркнула она на Полинку. — Чтобы девка сама первой парню на шею вешалась? Где это видано? Срам-то какой! Бесстыдница! Чем дальше она говорила, тем сильнее распалялась. В ней откликались не только старые порядки, не только материнская строгость, но и страх — тот самый крестьянский страх перед всяким лишним шагом, перед девичьей вольностью, перед судьбой, которая может обернуться бедой, если вовремя не одёрнуть. — Мамань, да ладно тебе со своими порядками! — бросила Полина и с надеждой посмотрела на Кондрата. Но тот не стал поощрять девчонку. — Слушай, что мать говорит, хуже не будет, — глухо буркнул он. И всё же, помедлив, уже мягче, по-доброму добавил: — Сам всё узнаю, пришлю тебе адрес. Ему приятно будет получить весточку. Только он значится под другой фамилией и из другой деревни. Поэтому в словах будь аккуратней. Иначе подведёшь Митьку. И не только Митьку — и меня в том числе. После этих слов Полинка сразу посерьёзнела. Словно только теперь по-настоящему почувствовала, что за её девичьей тоской и желанием написать, стоит не одна только сердечная история, а жизнь хрупкая, опасная, требующая осторожности в каждом слове. Но Евдокия и тут не унималась. — Нечего никаких писем писать и никаких адресов ей не присылай, — тут же зашипела она. — Бестолковая ещё! Матку с батькой у Митьки бесследно угнали. Не приведи, Господи, такую судьбу. Так что обойдёшься без писем. Полина повесила голову. Она смолчала, будто даже согласилась. И, видно, в глубине души понимала: мать, как всегда, по-своему права. Судьба у Митьки и впрямь была такая, что одно письмо могло обернуться не радостью, а бедой. И всё-таки сердце своё она унять не могла. Перед самым отъездом Евдокия опять тихонько подловила Кондрата и шепнула ему с той же материнской настойчивостью, в которой было больше заботы, чем строгости: — Ты, сынок, Польке никакого адреса Митькиного не давай. Пускай маленько порастёт. Глядишь, в голове-то и прибавится. А там уж — как Бог даст. — Ладно, мамань, не переживай, — ответил Кондрат. Сказал спокойно, чтобы успокоить её. Полине тихо посоветовал: — А ты, сестрёнка, Митькины письма мне присылай, а я уж ему переправлю. Полина сразу вскинула на него глаза, и в них в

спыхнула такая радость, что Кондрат невольно усмехнулся. Она быстро, почти счастливо закивала головой. В эти минуты он снова был для неё тем самым старшим братом, который всегда может найти выход из положения, даже там, где, кажется, и выхода-то нет. ** Николай был на грани. Весь его план, который он так долго и упорно выстраивал в голове, теперь трещал по швам. Ещё с начала весны в лагерь стали прибывать новые представители конвойных войск. Это известие сразу оживило старослужащих. Те, кто уже пережил здесь не одну зиму, кто успел вымерзнуть душой и телом, словно воспряли. Люди ходили с иным выражением лиц, сдержанно, но ясно оживлённые одной мыслью: наконец-то и на их улицу пришёл праздник. Наконец и их отпустят со службы. Когда были объявлены первые три фамилии счастливчиков - известие пронеслось по лагерю, как весть о чуде. Красноармейцы уже вовсю строили планы о возвращении домой. Каждый из них говорил так, словно уже одной ногой выбрался из этой приисподней, где человеческая жизнь ничего не стоила. Колька в эти дни ещё с большим прилежанием старался угодить Павлу Еварестовичу. Он и прежде был аккуратен, исполнителен, услужлив, но теперь эта старательность приобрела особый оттенок. Он ловил чужие взгляды, угадывал распоряжения наперёд, являлся вовремя, всё делал чётко, без осечки, без недовольства. Павел Еварестович доверял ему всё больше. И не только он. Многие уже знали: Миронов поручение выполнит. Не забудет, не перепутает, не увильнёт. И потому всё чаще обращались именно к нему — то с одной просьбой, то с другой. Николай никому не отказывал. Работал, служил, крутился, сжимая зубы, и всё сильнее, всё нестерпимее мечтал о доме. А потом пришла вторая очередь демобилизации. Список уволенных оказался длиннее прежнего. Николай увидел бумагу издали, почувствовал, как у него внутри всё натянулось, сжалось, поднялось одним горячим комом к горлу. Он читал фамилии торопливо, с жадностью, почти задыхаясь. Пробегал глазами строку за строкой, как человек, который ищет в списке не одно только имя, а саму свою жизнь, своё спасение, своё право наконец вырваться отсюда. Но своей фамилии он так и не нашёл. И в ту минуту будто что-то оборвалось в нём. Расстройство было таким сильным и глубоким, что он даже перестал есть. Хлеб не лез в горло. Всё в солдате отвернулось от жизни, которая дала ему надежду и тут же с холодной точностью отняла её обратно. Слишком близко он уже подпустил к себе мысль о возвращении. Слишком ясно видел Ольгу. И теперь этот удар пришёлся прямо в самое больное место. — Хочешь от бессилия помереть? —спрашивал его Гришка. Но Колька только смотрел из-подлобья и ничего не отвечал. Он так рвался к Ольге, что любая минута теперь казалась ему часом, а день — бесконечным, как дурной сон, из которого нет выхода. Всё, что прежде ещё можно было терпеть, теперь стало почти невыносимым. Николай даже попытался задать вопрос Павлу Еварестовичу. Подступил к нему с той осторожной, почти унизительной сдержанностью, какая сама по себе уже причиняла ему внутреннюю боль. Но тот только изобразил недовольную гримасу, ничего не ответил и, повернувшись, ушёл. Будто вопроса и не было. Будто Миронов и не имел права спрашивать о своей судьбе. Колька остался стоять в полном недоумении. Продолжение читайте в 13-00

овать наладили, – рассказывал жених. Верка стыдливо опускала глаза, краснела. Готова была из невест перейти в жёны. В воскресенье встали пораньше. До большого села было километров семь - восемь. Не много, если на свежую ногу, всего-то и дел на один час ходьбы. Аксинья планировала побывать на базаре, да зайти к портнихе. Семёновну знали во всей округе. Шли к ней люди из ближних деревень. Брала портниха недорого, а шила хорошо. Пошитая ею одежда сидела ладно и на тонких, и на полных. Имела Семёновна швейную машину. Сарафаны и юбки, сшитые мастеровыми руками, носили до заплаток, а швы всё равно не расходились и не трепались. – Давай сначала платье отдадим шить, – решила Аксинья. – А то нагрузимся, придется с котомками идти. Семёновна снимала с Веры мерки. Та боялась даже дышать. – Маленько пошире сделаю, – Семеновна посмотрела на Аксинью. – А то в бабах раздастся, сделается платье мало. А так ещё на праздники долго поносит. Аксинья согласно кивала: «Ткань добротная, должна служить и служить. Не знай, заработает ли муж на новые-то платья? Да и нечего. Куда их новые-то? Чай, не баре». – У меня вон синий штапель остался, на отделку хватит. Может, сделать? Получится недорого, а выглядеть будет покрасивши, – предложила Семёновна. Аксинья опять кивала. Радовалась, что дочка будет красавицей. Пускай все знают, что Аксинье с Кузьмой ничего для Верки не жалко. И оденут, и обуют. Только бы Господь милость проявил, дал благополучия. Аксинья вздохнула: не велит советская власть Бога поминать. А как же без него? Совсем не по-людски. Но придётся смириться. Распишутся молодые в сельсовете, вот и вся недолгая. Но уж родительское благословение дадут Аксинья с Кузьмой с иконой. «Богородица» припрятана на подловке, вот и дождётся своего часа. Базар гудел голосами. Аксинья с Верой искали туфли. Верка специально взяла с собой мокрую тряпку. Прежде чем ногой в туфлю лезть, вытирала стопу тряпкой дочиста. Потом мерила. Выбрали черные, немаркие, толстые, со шнурками. В таких и по осени можно было пройтись. После купили сахара, соли, постного масла и пряников. По одному сразу съели. Вкуснотища. Наладили через плечи котомки, тронулись в обратный путь. Прошли уж больше половины, когда вдалеке приметили всадника. Мчал он так, что за лошадью на дороге стоял клуб пыли. Приближался быстро. – Загонит сейчас лошадь, безумный, – оглядывалась Аксинья. – Неужто животину совсем не жалко? Ирод. Расстояние сокращалось. Разъяренный конь поравнялся с путниками. Наездник немного его пришпорил. – Чего мчишь, как на пожар? Коня-то пожалей, – не выдержала, закричала Аксинья. – Война! Тётенька, война

удерживала его от бесплодного самоедства. Не по своей воле он тогда не приехал вовремя. Совсем не по своей. И ведь возвращался с  решением жениться. Думал связать свою жизнь с Маринкой, не по любви, нет, но по совести, по мужской обязанности, как ему тогда представлялось правильным. Только девушки уже не было. Конечно он тогда  испытал облегчение. Не боль, не утрату — именно облегчение. Потому что не любил Маринку. Потому что душой всё равно был не с нею. И это воспоминание теперь резало его особенно жёстко. Но рядом с этой правдой стояла и другая: если бы он только знал, что она ждет дитя, он бы сделал всё, чтобы изменить ход событий. Всё, что было  в его силах. Но случилось то, что уже не исправить. И если  Марине уже было не помочь, то у неё оставался брат. И перед этим братом, перед последней живой ниткой, что осталась от той семьи, Кондрат чувствовал обязанность. Помочь ему. Не дать исчезнуть. Не оставить одного на краю. …Осенний день выдался дождливым и холодным. Дождь шел мелкий, въедливый, тот, что не льёт стеной, а медленно пропитывает всё — землю, воздух, одежду, душу. Кондрат шёл быстро, подняв воротник шинели, но сырость всё равно пробиралась под сукно. Когда он вошёл в здание детского дома, тепла там не почувствовал. От голых стен тянуло стылой казёнщиной, сыростью и бедностью. Воздух был тяжёлый, смешанный с запахом мокрой одежды, похлёбки и детского жилья, в котором слишком мало уюта и слишком много вынужденного порядка. Кондрат остановился на пороге, огляделся и почувствовал, как в груди неприятно сжалось. Именно сюда он когда-то отправил Митьку — в это холодное казённое существование, где выжить можно, а вот жить — уже как придётся. И всё же он тут же одёрнул себя: тогда иного выхода не было. Здесь, как ни скудно, у мальчишки хотя бы была крыша над головой, миска еды и шанс не сгинуть на улице. Не успел Кондрат войти, как человека в форме сразу заметили. Уборщица, тётя Дуся, всполошилась, торопливо вытерла руки о передник и поспешила сообщить Семёну Семёновичу, директору детского дома. Тот, не теряя времени, сразу пошёл узнать, что за гость явился в их учреждение. Кондрат стоял у самого порога в невольной растерянности. Пол был только что вымыт, ещё блестел сырыми разводами, и ступать по нему грязными сапогами он не решался. Он чувствовал себя неловко: и ждать было неудобно, и пройти дальше — тоже. Навстречу ему вышел мужчина невысокого роста, лет пятидесяти, в очках. Лицо у него было усталое, суховатое, но взгляд внимательный. — Здравствуйте, товарищ, — проговорил он, пытаясь улыбнуться. Улыбка вышла натянутой и сразу выдала внутреннее напряжение. Появление служивого человека ничего хорошего не обещало, и директор уже готовился к неприятному разговору. Продолжение читайте в 13-00