MaxЛана Лёсина|Рассказы

Стоило только кому-нибудь чересчур весело хмыкнуть в сторону Ленки, как он тут же оказывался рядом. — Ты это... полегче, — говорил он. — А то знаю я одного, кому это не понравится. — Да иди ты, — огрызались иногда на него. — И пойду, — соглашался Гоша. — Только потом не обижайся. Лена знала не всё, но главное понимала. С ней теперь ничего не могло случиться. Не потому, что детдом внезапно стал добрым местом. Нет. Просто в этой неласковой, грубой жизни у неё появился человек, который, даже живя уже в другом конце города, всё равно стоял за её спиной невидимой, но крепкой стеной. И от этого на душе у неё становилось спокойнее. ** Наступил сентябрь. Митя знал, что Полина должна приехать к началу учёбы, и с самого утра в нём жило беспокойное, почти мальчишеское нетерпение. После работы направился к Мироновым. Волновался, поэтому подойдя к дому, остановился. Нужно было перевести дыхание. И только потом оказался перед знакомой дверью. Шаги за дверью были лёгкие, быстрые. Дверь распахнулась. Митька замер. Продолжение читайте завтра.

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 305 Общежитие встретило его тяжёлым запахом сырости, сапог, железной пыли и мужского жилья, где всё общее, всё наспех, всё без уюта. Спальня оказалась большой комнатой с высоким потолком и мутноватыми окнами, через которые свет падал как-то скупо, будто и он здесь был казённый. В три ряда стояли двадцать кроватей — железных, одинаковых, застеленных серыми одеялами. Больше в комнате почти ничего не было. У стены примостился общий шкаф, потрёпанный, с перекошенными дверцами. Возле кроватей — одна тумбочка на двоих. И всё. Впрочем, этого и впрямь хватало. Много вещей ни у кого не было. Здесь жили такие же, как он, бывшие детдомовцы — парни, только-только начинавшие свой трудовой путь. У одних узелки были ещё беднее, чем у него. У других имелась лишняя рубаха или телогрейка. У третьих и того не было. Кто-то донашивал казённое и старое, кто-то по вечерам сидел с иголкой, пришивая ворот к рубахе, чтобы та не расползлась окончательно. В первый вечер Митька молча оглядывался. Рядом укладывался веснушчатый парень с короткой шеей и сильными руками. — Новенький? — спросил он, запихивая под кровать стоптанные ботинки. — Ага. — Я Васька. — Митька. — Из детдома? — Из него. Васька понимающе кивнул. — Тут почти все такие. Не пропадёшь. Сказано это было просто, без жалости, почти с равнодушием. Но в этих словах всё же чувствовалось что-то поддерживающее. Митька только коротко кивнул в ответ и принялся развязывать свой узелок. На работу его определили учеником к токарю. Старшего звали Арсений Петрович. Был он сухой, жилистый, с серым, всегда будто запылённым лицом, с маленькими прищуренными глазами и жёстким голосом. На Митьку он посмотрел в первый день мельком, сверху вниз, будто сразу оценил и руки, и плечи, и упрямство во взгляде. — Ну что, ученик, — сказал он, — рот разевать некогда. Смотри и запоминай. У токаря голова раньше рук должна работать. Цех ошеломил Митьку. Шум стоял такой, будто всё вокруг жило железной, грохочущей жизнью. Станки ревели, скрежетали, свистели. Воздух был густой от горячего металла, масла, стружки, угольной пыли и пота. Люди говорили громко, почти кричали, иначе друг друга было не услышать. Всё двигалось, вертелось, сыпалось, гремело. Первые часы у Митьки голова шла кругом. Казалось, сам пол под ногами дрожит от этого беспрерывного металлического гула. — Чего застыл? — резко окликнул его Арсений Петрович. — Подходи ближе. Глазами учись. И Митька подошёл. Сначала ему только и позволяли, что смотреть, подавать инструмент, убирать стружку, носить заготовки, вытирать станину, следить, где и что лежит. К вечеру поясница у него ломила так, будто по ней били палками, ладони горели, а ноги налились свинцом. Но он не жаловался. Арсений Петрович замечал это. — Устал? — как-то спросил он, не оборачиваясь. — Нет. — Врёшь, — спокойно ответил токарь. — Устал. Все в первый месяц устают. Тут тебе не за столом сидеть. Митька промолчал. — Только ты смотри, — продолжал тот, — не форси. Токарное дело спешки не любит. И спячки – тоже. Зазеваешься — без пальца останешься. Эти слова Митька запомнил особенно крепко. К вечеру Митька возвращался такой уставший, что ему казалось, будто тело больше не его. Руки дрожали от напряжения. В ушах всё ещё стоял цеховой шум. Пальцы пахли железом и маслом. Даже хлеб, который он жевал за столом, отдавал металлом, потому что этот вкус будто въелся в него изнутри. Но вместе с усталостью приходило и другое чувство. Он работал. По-настоящему. Не прятался. Не побирался. Не ждал, что кто-то за него решит. В конце месяца, когда выдали расчёт, Митька долго держал деньги в ладони и смотрел на них так, будто они были не бумажками и монетами, а доказательством: он встал на ноги. — Ну что, богатый стал? — хмыкнул Васька, заглянув через его плечо. — Ага, — ответил Митька, и вдруг сам улыбнулся. — Смотри в кабак не ходи. Тут хмельных любителей быстро к земле прижимают. — Мне ни грамма не надо. — Ишь ты, — протянул Ва

, запоминал, учился. Работал упрямо, без лишних слов, с той сосредоточенной настойчивостью, которая сразу отличает человека, выросшего в нужде. На него сперва посматривали свысока, как на подростка, а потом стали замечать: этот не ленится, не юлит, не ищет, где полегче. И понемногу чужие люди становились ближе. Он ещё не чувствовал себя своим до конца, но уже не был и потерянным. Впереди у него вырисовывалась дорога — трудная, рабочая. И для Митьки это было почти счастье. Ольга и Николай продолжали жить своей жизнью — не полной свободой, нет, потому что тень прошлого всё ещё лежала у них за плечами. Существовали отметки, ограничения, осторожность, потому что память о пережитом никуда не исчезала. Но всё же это была жизнь, которую они строили сами. И в этом было главное. Утром Николай уходил на работу, потом Ольга спешила в больницу. Вечером встречались, садились рядом, разговаривали, делили усталость, мысли, молчание. Для двух людей, переживших разлуку, сама возможность просто быть вместе уже казалась даром. Их счастье было тихим, не выставленным напоказ. Николай любил Ольгу той бережной, сильной любовью, в которой не было ни красивых слов, ни лишних клятв, но была настоящая опора. Он умел одним только взглядом спросить, не устала ли она, одним движением поправить на её плечах платок, принести воды, подвинуть табурет, молча взять на себя тяжёлое. А Ольга, пережившая болезнь, страх, утраты, теперь словно заново училась жить — не просто дышать, не просто вставать по утрам, а радоваться солнцу, тёплому хлебу, шороху шагов Николая, его голосу, его рукам. Иногда ей всё ещё становилось страшно, будто счастье слишком хрупко и вот-вот может исчезнуть, но рядом с Николаем этот страх отступал. Он и вправду вдохнул в неё жизнь, и она теперь всё крепче держалась за неё обеими руками. Так шли дни. Один похожий на другой, и в то же время каждый — неповторимый. Внешне всё было просто, почти обыкновенно. Но именно в этой обыкновенности и заключалось то, чего они так долго были лишены: право жить не на обрыве, не в ожидании беды, а в своём времени, среди своих, в трудах, в надеждах, в любви. И, быть может, никто из них не сказал бы об этом вслух, но каждый по-своему чувствовал: после всего пережитого сама эта негромкая, устроенная жизнь была для них великой милостью судьбы. ** В июле Митя переехал в заводское общежитие. Переезд этот не был похож ни на начало новой жизни, ни на счастливое новоселье. Скорее — на короткий, деловитый перевод из одного казённого дома в другой, только теперь уже взрослый, трудовой. Всё его имущество уместилось в узелок: рубаха, запасная пара белья, книжка, карандаш, да ещё кое-какая мелочь, которой и счёту не было, потому что своего у него по-прежнему оставалось мало. Продолжение читайте завтра в 09-00

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 304 Кабинет директора был всё тот же — казённый, небогатый, с бумагами на столе, со счётами, чернильницей, запахом пыли и старого дерева. Сам Семен Семёнович, сидел в очках, смотрел внимательно. — Ну что, Дмитрий, как видишь свою жизнь дальше? — спросил он. — Тебе уже шестнадцать. Восемь классов ты окончил. Уже выпускник. Митька ответил сразу. -Благодарю вас, Семен Семёнович, за всё. Не дали пропасть. Направили на верную дорогу. Пойду на завод. Постараюсь продолжить учебу. Сказал это спокойно, без лишнего жара, но чувствовалось: решение это выношено. — Ну что ж, согласен, — Семён Семёнович смотрел строго. – У нас многие выпускники идут на завод. Когда человек серьезный, всё у него получается. Поработаешь, себя зарекомендуешь, дальше будет проще. А работы ты не боишься. Семён Семёнович говорил обстоятельно. Думал наперед, рассуждал, что при заводе есть общежитие. Что детдомовцам место дают. Что это не просто работа, а выход в настоящую жизнь. — Можешь учиться и работать. Государство поощряет, когда выходцы из детдомов учатся и работают, — заключил он. Митька слушал внимательно. Всё это он и сам уже узнавал, прикидывал, обдумывал. Такой путь ему и вправду подходил. Прямой, понятный. Работа, крыша над головой, возможность учиться дальше. Для человека вроде него — не пустые слова, а настоящая опора. И, может быть, он уже ушёл бы в рабочее общежитие прямо сейчас, если бы не одно «но». Самое странное было в том, что это «но» он и самому себе не хотел называть по имени. Мысли его были о Лене. Он упрямо убеждал себя, что всё дело только в жалости. В заботе. В том, что она слабая, непривычная к грубой жизни, и за неё, по сути, больше некому заступиться. Что таким девчонкам надо помогать. Что ему просто совесть не позволяет уйти, зная, как девчонке будет тяжело. Но где-то совсем глубоко, в той части сердца, куда не добирается даже собственное упрямство, таилась другая правда. Он не хотел расставаться с Ленкой. Было в ней что-то такое, что притягивало его сильнее, чем он сам готов был признать. Не её одна слабость. Не одна нужда в защите. Что-то другое — тихое, светлое, живое, от чего в душе у него становилось и мягче, и больнее сразу. И потому сама мысль, что он может уйти из детдома, а она останется здесь без него, вдруг начинала казаться ему тяжёлой, почти невозможной. - Семен Семёнович, а можно мне лето у вас прожить? - Что так? Уходить не хочется? - Не хочется. - Так ведь не положено. Давай так – на месяц оставлю. И на заводе привыкнешь, осмотришься, и с общежитскими познакомишься. А там уж – не взыщи. Пойдёшь самостоятельной дорогой. Митька горячо поблагодарил. От сердца у него отлегло. Целый месяц Ленка будет под его защитой. ** Жизнь потекла по проторённому руслу . Кондрат работал по-прежнему много, тяжело, почти без передышки. Служба не отпускала его ни мыслями, ни телом. Он всё так же рано уходил, поздно возвращался, приносил с собой запах дороги, холода, табаку, служебной бумаги, тревоги. Но теперь у этой его изнуряющей жизни был дом, куда хотелось возвращаться. И это многое меняло. За порогом его ждали Лёля, дети, привычный уклад, свет лампы, вечерний шум семьи. Иногда, едва войдя, он садился, устало вытянув ноги, молча проводил ладонью по лицу, а Маша уже залезала на колени, Петя спешил рассказать, что было в школе, куда он пошел в первый класс, Лёля спрашивала что-нибудь простое, домашнее — и суровая складка меж бровей незаметно разглаживалась. Он не умел долго говорить о чувствах, но всё крепче держался за своё семейное счастье, как человек, знающий цену потерям. Митька тем временем осваивался в новом трудовом заводском коллективе. Заводская жизнь сперва оглушила его: шум цехов, тяжёлый металлический гул, команды мастеров, запах масла, железа и горячей пыли, чужие взрослые лица, среди которых надо было не потеряться и не дать себя затоптать. Но Митька был из тех, кого трудности не ломают, а закаляют. Он вглядывался

ёнович был уверен. Продолжение читайте в 13-00

? — спрашивала Полина. — О чем думаешь? — Да так, — отвечал он. — Слушаю. Но она и без слов понимала, о чём он думает. О том, что и ему туда хочется. До ломоты хочется. Только нельзя. И не к кому. О Лене он ей почти ничего не рассказывал. Однажды только обмолвился: — У нас новенькая есть. Девчонка. Совсем к жизни не приучена. — А красивая? — тут же спросила Полина, прищурившись. Митька даже смутился и сердито мотнул головой: — Да при чём тут красивая? Горе одно. И Полина больше не спрашивала. Почувствовала — не про то разговор. А потом настал тот день, когда им пришлось проститься на всё лето. Весна уже совсем отцвела. Воздух стал густой, тёплый. Пыль на дороге лежала мягкая, прогретая солнцем. Полина с Митей неспеша брели по улице, остановились возле старого дощатого забора, за которым темнели кусты сирени. Говорили мало. Всё главное уже было понятно без слов. — Значит, уезжаешь, — сказал Митька. — Уезжаю, — тихо ответила она. Потом вскинула на него глаза: — А ты будто не рад за меня. — Рад. Ещё как рад. Только... Он не договорил. — Только что? — спросила она, и губы у неё дрогнули. Митька глядел мимо неё, на дорогу. — Только долго это. Всё лето. Полина вдруг улыбнулась — грустно, ласково. — Мить... Он поднял голову. — Чего? — Ты меня забудешь? Он так посмотрел на неё, что она сразу покраснела. — Дура ты, Полька, — сказал он хрипло. — Как тебя забудешь? Она опустила глаза и совсем тихо проговорила: — А я вот уже сейчас скучаю. Митька шагнул ближе. Не касаясь ещё, только ближе. — Не говори так. — Почему? — Потому что мне от этого... — Он осёкся, провёл ладонью по затылку и выдохнул: — Тяжело мне. Полина долго смотрела на него. Потом вдруг сама, уже по-женски серьёзно, сказала: — Я буду ждать сентября. Теперь он уже не отвёл глаз. Стоял, тёмный, упрямый, взволнованный. — А я тебя, — проговорил он. — Каждый день ждать буду. Думаешь, мне легко тут без тебя? Она всхлипнула и засмеялась сквозь слёзы. — Ну вот, теперь я плакать буду. — Только не реви, — быстро сказал он. — Не люблю. — А если буду? — Тогда... — Он запнулся, потом вдруг протянул руку и осторожно сжал её пальцы. — Тогда я сам с ума сойду. Они так и стояли — рука в руке, будто оба боялись шевельнуться и этим разрушить минуту. Потом Полина шагнула ещё ближе и уткнулась лбом ему в плечо. Совсем на миг. Но у Митьки от этого короткого прикосновения всё внутри перевернулось. — Ты пиши мне, — прошептала она. — Буду. — И не пропадай. — Не пропаду. — И никого там... — Она не договорила и отстранилась. — Чего — никого? — спросил он, уже понимая и всё же желая услышать. Она вспыхнула. — Сам знаешь. Митька вдруг улыбнулся — широко, светло, так, как редко улыбался. — Не знаю я никого, кроме тебя, Полька. И это было сказано так просто, так прямо, что она уже не удержалась — слёзы всё-таки покатились у неё по щекам. Он неловко, почти грубо стёр одну пальцами. — Ну вот. Я же говорил — не реви. — А ты не говори такое, — шепнула она. — Какое? — Такое... Она уже не могла продолжать. Только смотрела на него, и в этом взгляде было всё — и девичья робость, и радость, и страх разлуки, и то первое большое чувство, которое уже не спрятать ни за письмами, ни за шутками. — Пойдём, — тихо сказал Митька. — А то уже поздно. Он проводил её почти до самого дома, молча шел рядом. А когда Полина свернула к крыльцу, он ещё долго стоял посреди улицы и смотрел ей вслед, пока она не исчезла за дверью. И только тогда повернул назад, уже зная с тяжёлой ясностью: это лето будет долгим. Очень долгим. Потому что без неё. ** Митьку позвал к себе директор детдома, Семён Семёнович. Он давно уже приметил этого парня — не только за прилежание, не только за хорошую учёбу, и упрямую правдивость, но и за ту внутреннюю собранность, которая редко встречается у мальчишек его возраста. Всё в нём держалось на каком-то жёстком, рано сложившемся стержне. К тому же, директор помнил, как к этому парню приходил человек из ОГПУ и проявлял к нему доброе отношение. А ничего просто так в этом мире не происходило, - в этом Семен Сем

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 303 Лена долго смотрела на парня. Будто решала, можно ли ему что-то сказать. И начала рассказывать. Что её мать и отец были учёными. Это слово прозвучало так странно и не по-детдомовски, что Митя даже не сразу нашёлся, как его принять. Учёные — это было что-то из другого мира. Не из того, где надо стоять на грядах, таскать картошку и бояться, что у тебя отнимут кусок хлеба. Родители проводили какое-то испытание. Лена толком не знала всех подробностей. Знала только главное: случился взрыв. Страшный. После него не стало ни матери, ни отца. Всё оборвалось в один день. Дом, книги, голос мамы, шаги отца, привычный порядок — всё исчезло, как будто выжгло огнём. — И меня отправили сюда, — сказала она. Сказала ровно, но на последнем слове голос у неё сорвался. — Я сначала думала, это ненадолго. Что кто-нибудь заберёт. Тётя. Или знакомые. А потом поняла... Она не договорила. И так всё было ясно. Митя сидел, глядя перед собой. В груди у него поднималось то особое тяжёлое чувство, когда чужая беда вдруг касается самой твоей старой боли. Он и сам слишком хорошо знал, что такое — в один раз остаться без дома, без родителей, без прежней жизни. Только у него всё было по-другому: не взрыв, не учёные, а аресты, этап, голод, страх. Но сиротство — оно везде одинаково холодное. — Ну, теперь ты тут, — сказал он. Слова вышли корявые, неутешительные, но Лена поняла, что он говорит не для отговорки. А потому и ответила ему просто: — Теперь тут. Они ещё долго сидели на лавочке. Над двором темнело небо, где-то в окнах зажигался свет, слышались шаги дежурных, хлопанье двери, чей-то смех. А между ними уже возникло то особое понимание, которое не требует многих слов. -- Теперь Митька всё яснее чувствовал: Лена ищет в нём защиту. Она не бегала следом, не жаловалась по каждому пустяку, но стоило в коридоре или во дворе ей услышать злую насмешку, как глаза сами начинали искать его. И, если встречались с ним взглядом, она немного выпрямлялась, как человек, которому уже не так страшно. Её поселили к старшим девочкам. Те приняли её сдержанно, но без злобы. Показали, где что лежит, научили, как складывать свои вещи, как стелить кровать, как быстро умываться и не считать ворон за столом. Лена понемногу привыкала. Уже не вздрагивала от каждого окрика, не плакала среди бела дня, только вечерами делалась особенно тихой. Митька оставался для неё особенным. С ним она говорила иначе. Доверяла. Была уверена, что защитит. И Митя не был против. Он и сам не заметил, как взял над ней своё молчаливое шефство. Если кто-нибудь слишком уж липко начинал к ней приставать со смешками и издёвками, он так смотрел на обидчика, что желание острить у того сразу пропадало. Если Лена путалась в каком-нибудь простом деле, он сердито буркал: — Да не так. Смотри сюда. Вот так делай. И она смотрела. Училась. Старалась. Может быть ради него даже больше, чем ради себя самой. Митькино воскресенье всё равно принадлежало Полине. Как бы ни входила Лена в его детдомовскую жизнь, как бы ни привыкал он к тому, что рядом с ним теперь всегда есть эти светлые, растерянные глаза, в воскресенье его сердце жило иначе. В воскресенье он ждал Полину. Ждал с той самой сладкой, мучительной тревогой, когда ещё с утра всё валится из рук и кажется, что до встречи не дотерпеть. Полина приходила к нему вся пропахшая деревенским домом. Даже когда была уже городской школьницей, даже когда в руках у неё были тетради и книги, а в голосе появлялась какая-то новая, взрослая уверенность, всё равно через неё он видел родное — Верхний Лог, безбрежные поля, материнский платок, вечерний дым над избами. Она говорила о том, как поедет на лето домой и как возьмёт с собой Петю. — Представляешь, — рассказывала она, оживляясь, — маманя обомлеет, когда мы с ним приедем. Он хоть по траве побегает. Парного молока попьет. На солнышке побудет. Не то что тут. Митька слушал и молчал. Только иногда улыбался уголком рта. — А ты чего

ало, что делать. А рядом, чуть поодаль, мучилась Лена. Сразу было видно: копать она совсем не умела. Лопату держала неловко, руки были слабые, тонкие, не для такой работы. Сапоги вязли в земле, платье путалось, выбившиеся волосы липли ко лбу. Лицо её быстро покраснело от напряжения, дыхание стало прерывистым, но она упрямо не бросала лопату. Митька видел это всё украдкой и почему-то злился. Не на неё — на саму эту нелепость. На то, что такая девчонка, совсем не приспособленная к огороду, стоит тут посреди сырой земли и силится делать то, чего её, видно, никогда в жизни не заставляли делать. А вокруг всё те же мальчишки уже начинали ухмыляться, переглядываться, подталкивать друг друга локтями. Он исподтишка показал им кулак и кивком головы указал, чтобы занялись делом. Все последующие дни детдомовцы копали, делали гряды, сажали овощи — лук, морковь, свёклу, картошку. Работа была тяжёлая, однообразная, изматывающая. Руки гудели, спины ныли, солнце припекало всё сильнее, а над огородом стоял густой запах прогретой сырости, свежевскопанной земли и молодой зелени. Лена страдала по-настоящему. Это было видно по всему: по тому, как она к вечеру едва волочила ноги; как стискивала губы, чтобы не заплакать при всех; как осторожно разжимала пальцы после работы, ощущая, как каждый сустав отдаёт болью. Иногда она останавливалась на миг, закрывала глаза, но тут же снова бралась за дело. Не жаловалась. Только всё тише становилась к концу дня. Митька не раз вставал между ней и другими. Он не умел говорить мягко, не умел особенно утешать, но рядом с ним Лене становилось спокойнее. И сама она скоро начала держаться ближе к нему — как человек, который посреди чужой и тяжёлой жизни нашёл убежище. В один из вечеров Митя вышел во двор и увидел Лену на лавочке. Сумерки уже мягко опускались на детдомовский двор, воздух остывал после дневной жары, и всё вокруг как будто стихло. Лена сидела одна, опустив голову, и плакала — тихо, беззвучно, но так горько, что Митя сразу остановился. Он не любил чужих слёз. Терялся. Становился неловким, не знал, что делать. Он подошёл ближе. — Ты чего? — спросил он грубовато, просто потому, что по-другому не умел. Лена вздрогнула, быстро вытерла лицо, но слёзы всё равно блестели на щеках. — Ничего. — Ну, раз ничего, тогда чего ревёшь? Она всхлипнула и отвернулась. Митя постоял, потом сел на край лавки. — Привыкнешь, — сказал он после паузы. — Тут ко всему привыкают. Она покачала головой. — Я не хочу ко всему этому привыкать. Голос у неё был слабый, дрожащий, но в нём уже слышалось не одно только бессилие, а и обида на жизнь, которая слишком резко, слишком бесповоротно опрокинула её в эту новую, грубую реальность. Митя молчал. Потом сказал уже тише: — Хочешь не хочешь, а придётся. Продолжение читайте завтра в 09-00

Не родись красивой 302 Начало В тот день все детдомовцы вышли работать на огород. Весна вступила в силу, земля просохла, и теперь каждый клочок нужно было вскопать, приготовить под посадку. Младших поставили собирать сгребать мусор, старшим выдали лопаты. Над огородом стоял гул голосов, окриков, смеха, недовольного ворчания. Митька задержался в библиотеке. Он дочитывал книгу и так увлёкся, что забыл про время. А когда спохватился и явился в детдом, его тут же отправили на огород. Все были заняты делом, но Митька заметил, как несколько мальчишек смеются над какой-то девчонкой. Впрочем, обычное дело. Но это был не тот смех, когда просто дурачатся от скуки. Нет. Они именно издевались. Митька сразу это понял. Девчонка была незнакомая, он раньше не видел её в детдоме. Наверное, ровесница ему или чуть младше. На ней было лёгкое платье и туфли — совсем не для огорода. Лопату она держала неумело, не знала, как вогнать её в грунт, а туфли её тонули в земле. Мальчишки выбивали у неё из рук лопату. А когда она, заплаканная, снова наклонялась и пыталась поднять её, они опять выбивали, хохотали, швыряли в неё комья. Девчонка плакала, размазывая грязь по лицу, губы её дрожали, но она всё равно упрямо нагибалась за лопатой. Детдомовские девочки только смотрели на неё со стороны — кто с жалостью, кто с любопытством, кто с опаской, как бы самим не попасть под насмешку. Митька почувствовал, как в нём всё закипело. Он был старше. И это дало ему право вмешаться. Не раздумывая, он быстрым шагом направился к ним. — Вы чего, сдурели? — крикнул он так, что даже сам удивился своему голосу. Мальчишки оглянулись. Кто-то ухмыльнулся, кто-то хотел отшутиться, но Митька уже подскочил, вырвал лопату из рук одного и так посмотрел, что смех сразу стал тише. В его взгляде было что-то жёсткое, взрослое, такое, после чего уже не хотелось баловаться. — Нашли над кем глумиться, — бросил он. — Идите вон свои грядки копайте. Несколько секунд они ещё мялись, будто решая, продолжать ли, но потом всё же отступили. Переглядываясь, отошли. Девчонка стояла, всхлипывая, вся в грязных пятнах, с лопатой в руках, будто ещё не до конца веря, что её оставили в покое. Митька посмотрел на неё и уже совсем другим голосом сказал: — Тебе переобуться надо. Она только моргала мокрыми глазами и ничего не отвечала. — Пойдём, — повторил он. — Так ты тут и туфли испортишь, и сама увязнешь. Он повёл её в здание детдома. Шли молча. Девчонка ещё шмыгала носом, время от времени украдкой вытирала щёки грязной рукой. А Митька шагал впереди, сжимая лопату, и сам толком не понимал, почему так рассердился. Просто не мог смотреть, как сильные гурьбой измываются над одной, да ещё над новенькой, ещё не привыкшей, девчонкой. Он быстро разыскал тётю Зину, завхоза. Та сперва нахмурилась, увидев их вдвоём, взъерошенных, но Митька сразу объяснил, в чём дело. Тётя Зина поворчала, полезла куда-то в кладовку и вынесла девчонке большие резиновые сапоги. Та посмотрела на них почти с ужасом. Видно было, что сапоги ей не нравятся. Может, потому, что были тяжёлые, некрасивые, чужие. Может, потому, что в них она особенно ясно почувствовала, как далеко теперь её жизнь ушла от прежней. — Не хочу, — тихо сказала она. Митька качнул головой. — Надевай, — сказал он. — Иначе свои туфли испортишь и уже будешь круглый год ходить в таких сапогах. Сказал это серьёзно, без насмешки, как человек, который понимает цену вещи и знает, как устроена жизнь. Девчонка подняла на него глаза. В них ещё стояли слёзы, но уже проступило упрямство. Она молча взяла сапоги и стала переобуваться. А Митька стоял рядом и ждал, словно само собой разумелось, что теперь он уже не уйдёт, пока не доведёт это дело до конца. Митька копал землю и всё время, сам того не желая, боковым зрением следил за Леной. Лопата ходила у него ровно, привычно, с тем коротким, скупым усилием, в котором уже чувствовалась набитая рука. Он вгонял штык в чёрную, сырую весеннюю землю, налегал ногой, переворачивал тяжёлые пласты и почти не думал о своей работе — тело само зн