MaxЛана Лёсина|Рассказы

андр Ильич также не едет. Он вышел к хозяевам дома бледный, взволнованный, но держался сдержанно. — Прошу меня извинить, — сказал он Михаилу Петровичу и Софье Васильевне. — Маменьке сегодня хуже. Я не могу оставить её. Это было правдой. Мария Григорьевна действительно чувствовала себя плохо, и Александр не собирался покидать дом. Но Софья Васильевна, услышав его отказ, только крепче сжала губы. Теперь картина становилась почти неприличной. Наталья не едет. Александр не едет. А Тобольские ждут увидеть Натали у Кручинских. Петербург умеет складывать два обстоятельства в один слух куда быстрее, чем нужно. — Разумеется, — холодно сказала Софья Васильевна. — Здоровье Марии Григорьевны прежде всего. Александр поклонился. Михаил Петрович посмотрел на него внимательно, но ничего не сказал. Ему сейчас хватало собственной тревоги. В итоге к Кручинским супругам пришлось ехать вдвоём. Игнорировать такой прием было невозможно. Тем более теперь, когда Тобольские уже сделали шаг навстречу, а письмо Софьи Васильевны ушло с выражением благодарности и почти согласием. Отсутствие всей семьи Неретиных выглядело бы хуже отказа: оно породило бы вопросы, а вопросы в Петербурге редко оставались без ответов, даже если ответы выдумывали посторонние. Карета тронулась. Софья Васильевна сидела прямая, неподвижная, с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул. Михаил Петрович смотрел в окно. За стеклом мелькали снежные улицы, фонари, тёмные фасады домов. Ни он, ни жена долго не говорили. Первой нарушила молчание Софья Васильевна: — Нужно оттянуть время. — Я знаю. — Мария Петровна непременно спросит о Натали. — Скажем, что она нездорова. — Один раз это сойдёт. — А второй? Софья Васильевна резко повернула к нему голову. — До второго раза Наталья должна прийти в себя. Михаил Петрович ничего не ответил. Они оба понимали: времени почти нет. Тобольские проявили интерес не для того, чтобы ждать месяцами. Николя был слишком завидным женихом, за ним наблюдали слишком внимательно. Если Неретины начнут уклоняться, молчать, не показывать Натали там, где она должна быть, Петербург быстро почувствует неладное. А если Тобольские сочтут себя оскорблёнными — всё рухнет. — Мы не можем тянуть долго, — сказал Михаил Петрович. — Значит, будем тянуть недолго, но твёрдо. Завтра я снова поговорю с ней. — Ты уже говорила. — Значит, буду говорить иначе. Он устало закрыл глаза. — Только не сломай её, Софья. — Лучше сломать упрямство, чем жизнь. Карета остановилась у дома Кручинских. Снаружи сияли окна, подъезд был полон экипажей, лакеи встречали гостей, слышались голоса, смех, музыка. Там, внутри, всё должно было быть блестяще и празднично. Софья Васильевна поправила перчатки. — Улыбайтесь, Михаил Петрович. Он посмотрел на неё. — Вы тоже. Она подняла голову. — Я умею. Дверца открылась. Они вышли к свету, к людям, к вопросам, на которые пока ещё не знали ответа. Хозяева приняли Неретиных тепло — так, как их принимали во многих домах Петербурга. Кручинские умели давать балы. В доме всё было приготовлено с тем блеском, который не казался нарочитым: яркие люстры, густой свет свечей, зеркала, умножавшие залы, свежие цветы в вазах, белые перчатки лакеев, ровный гул голосов. Бал только начинался, но воздух уже был полон ожидания. Музыканты настроили инструменты. Первые звуки скрипок прошли по зале, как приглашение — лёгкое, торжественное, почти волшебное. Молодые девушки оживились, кавалеры стали выпрямляться, матери внимательно оглядывали залу, как поле, где сейчас начнётся важная игра. Софья Васильевна вошла под руку с Михаилом Петровичем и с первой же минуты поняла: Тобольские здесь. Она заметила Николя  краем глаза — у дальней колонны, в окружении нескольких знакомых. Николя стоял спокойно, говорил с кем-то из молодых людей, улыбался своей ровной, безупречной улыбкой. Ни одно движение не выдавало нетерпения. Но Софья Васильевна знала: если он ждёт Наталью, он непременно спросит о ней. Продолжение завтра.

Иногда зачитываюсь до утра, а утром просыпаюсь в разбитом состоянии. Супер-средства, которые гарантировано избавляют от отеков! Прощай, утреннее лицо пчеловода: https://max.ru/gubichmmmmm/AZ04kj9tXME Теперь не нужно тратить деньги на бесполезные средства 🔥

разимой. Продолжение завтра.

тали молчала. Потом голос её прозвучал резко, почти чуждо: — Вы солгали. Софья Васильевна вздрогнула, но только на одно мгновение. — Осторожнее, Наталья. — Нет, маменька. Вы солгали. Я не давала согласия. Я не рада. Я просила вас не писать этого. — Ты просила невозможного. — Вы не имели права. — Я имела право матери. — Мать не должна продавать дочь! Софья Васильевна резко выпрямилась. — Немедленно замолчи. Но Наталья уже не могла остановиться. — Вы отправили моё согласие туда, где его не было. Вы решили, что моя жизнь — это бумага, которую можно запечатать и послать с лакеем. — Довольно. — Нет, не довольно! Я сама напишу Марии Петровне. — Ты не сделаешь этого. — Сделаю. — Нет. Софья Васильевна произнесла это тихо, но в её голосе появилась такая твёрдость, что Наталья невольно остановилась. — Если ты осмелишься устроить сцену, написать Тобольским, отказаться публично или каким бы то ни было образом опозорить нас, нам с папенькой придётся принять меры. — Какие меры? — Наталья смотрела на мать расширенными глазами. — Такие, какие принимают родители, когда дочь не умеет владеть собой. — Вы угрожаете мне? — Я предупреждаю. — Чем? Софья Васильевна подошла ближе. — В случае неповиновения ты останешься дома. В своей комнате. Без выездов, без балов, без встреч, без переписки. Пока не придёшь в себя и не поймёшь, что твой каприз не стоит разрушенной судьбы. Наталья смотрела на неё так, словно видела впервые. — Вы готовы меня запереть? — Если понадобится — да. Ответ был страшен именно тем, что Софья Васильевна не кричала. Она говорила ровно, почти спокойно. Это было уже не раздражение, не вспышка, а решение. Натали медленно отошла к столу и оперлась на него рукой. — Значит, я должна молчать? — Ты должна подумать. — О чём? — О том, что тебе предлагают. — Мне предлагают жизнь с человеком, которого я не люблю. — Тебе предлагают положение, уважение, богатство, блестящее будущее. А любовь, если она настоящая, придёт с доверием и привычкой. Наталья горько усмехнулась. — Вы говорите так, будто любовь можно воспитать, как послушание. — Иногда послушание спасает там, где чувство губит. — Тогда я, видно, не хочу спасаться. Софья Васильевна побледнела от гнева. — Ты говоришь безумные вещи. — Нет. Я говорю то, что вы не хотите слышать. Мать и дочь стояли друг против друга в светлой гостиной, где всё было устроено для покоя: мягкие кресла, вышитые подушки, фарфоровые статуэтки, цветы на столике. Но в эту минуту комната казалась холодной и чужой. — Наталья, — сказала Софья Васильевна уже тише, — я делаю это ради тебя. — Нет, маменька. Вы делаете это ради той Натальи, которую себе придумали. — Ты жестока. — А вы? Софья Васильевна отвернулась. Ответить было нечего. Или слишком многое. Натали вдруг устало опустилась в кресло. — Что теперь будет? — Мы будем ждать ответа от Тобольских. — А я? — А ты будешь вести себя прилично. — И если я откажусь? Софья Васильевна посмотрела на дочь. — Тогда ты сама вынудишь нас к строгости. Наталья закрыла глаза. Ей казалось, что письмо, отправленное утром, уже летит по Петербургу быстрее всякой кареты и тянет за собой цепь, которую вот-вот сомкнут у неё на руках. — Я не выйду за него, — сказала она тихо. Софья Васильевна услышала, но сделала вид, что не слышит. — К ужину спустишься вовремя, — произнесла она. — И прошу тебя: без сцен. Она вышла. Наталья осталась одна. За окном шёл мелкий снег. На столе лежала раскрытая книга, но теперь она казалась совершенно бессмысленной. В доме всё было тихо, чинно, благопристойно. И где-то в этом благопристойном доме уже решали, как долго придётся держать её взаперти, чтобы она стала счастливой. К балу у Кручинских Софья Васильевна начала готовить Наталью заранее. Она велела достать платье из светлого атласа, пересмотреть кружево, переменить ленты, подобрать перчатки и украшения. Горничная раскладывала всё на креслах, у зеркала, на широкой кровати; комната Натальи на несколько дней превратилась в тихую мастерскую, где каждая складка должна была служить одной цели — сделать Натали неот

ГОРЬКИЙ МЁД 56 Веки Марии Григорьевны дрогнули, и по лицу прошла тень такой боли, что Александр вдруг понял: своим признанием он ударил не по упрямству матери, а по самой её последней надежде. Груня подала лекарство. Александр поднес его к губам матери, дал ей несколько капель, потом ещё немного воды. Дыхание не сразу, но стало чуть ровнее. Он стоял у кровати, всё ещё держа её руку. — Простите меня, маменька, — прошептал он. — Простите. Мария Григорьевна открыла глаза. Взгляд её был мутен от слабости, но в глубине его всё ещё жила та самая воля, которая не сдавалась даже болезни. Она хотела что-то сказать, но не смогла. Только отвернулась. И это молчание было страшнее всякого упрёка. ** Супруги Неретины приняли решение не сразу. В кабинете долго горела лампа, хотя за окнами уже стояла глухая зимняя ночь. Михаил Петрович сидел у стола, подперев лоб рукой, Софья Васильевна стояла у камина. Оба понимали: речь теперь шла не просто о браке Натальи, а о будущем всей семьи. — Она не согласится добровольно, — наконец произнёс Михаил Петрович. — Значит, её нужно привести к согласию, — ответила Софья Васильевна. — Это не одно и то же. — В данном случае — одно. Натали взволнована, упряма, ослеплена. Мы обязаны действовать за неё, пока она не наделала бед. Михаил Петрович поднял глаза. — Ты предлагаешь ответить Тобольским без её согласия? Софья Васильевна чуть побледнела, но не отступила. — Я предлагаю не упустить то, что судьба даёт один раз. Он молчал. На столе лежал чистый лист бумаги. Одно письмо могло связать Наталью с Николаем Тобольским крепко и на всю жизнь. — Софья, — сказал Михаил Петрович глухо, — если она потом возненавидит нас? — Потом она поймёт. — А если нет? — Тогда пусть ненавидит меня, но живёт не в бедности и не в позоре. Это было сказано жёстко, почти безжалостно. Но Михаил Петрович знал: жена говорит не из холодного расчёта. Она действительно боялась за дочь. Боялась её упрямства, её чувства к Александру, её готовности отвергнуть блестящую партию ради человека, который сам едва удерживался на ногах в собственной судьбе. Он тяжело вздохнул. — Пиши. Софья Васильевна села к столу. Перо легло в руку твёрдо. Она не стала начинать с лишних чувств. Написала Марии Петровне Тобольской учтиво, тепло и вместе с тем ясно: известие о расположении Николая Семёновича было принято их семейством с глубокой благодарностью; Наталья Михайловна, узнав о его серьёзных намерениях, была тронута и рада; сама она также проявляет к молодому человеку живейший интерес, и потому Неретины с полным уважением и благожелательностью относятся к возможности дальнейшего сближения домов. Слова ложились ровно. Ни одного резкого оборота. Ни одного прямого обещания, которое нельзя было бы потом объяснить осторожностью. Но смысл письма был очевиден: Неретины согласны. Когда Софья Васильевна закончила, она перечитала написанное, дала мужу. Михаил Петрович долго смотрел на строки. Потом вернул письмо. Софья Васильевна запечатала конверт. Наутро письмо было отправлено. Слуга унёс его на серебряном подносе, и Софья Васильевна проводила его взглядом так, будто вместе с этим листом из дома уходила последняя возможность колебаться. Теперь нужно было сказать Наталье. Она нашла дочь в гостиной. Натали стояла у окна, не читала, не вышивала, просто смотрела на улицу. Последние дни изменили её лицо: девичья живость как будто спряталась глубже, глаза стали темнее, улыбка появлялась редко и ненадолго. — Наталья, — сказала Софья Васильевна. Дочь обернулась. — Да, маменька? — Я отправила письмо Марии Петровне Тобольской. Натали сразу поняла. Лицо её побледнело. — Какое письмо? — То, которое следовало отправить. — Вы написали ей отказ? Софья Васильевна выдержала взгляд дочери. — Нет. Наталья сделала шаг вперёд. — Что вы написали? — Что наше семейство с благодарностью принимает намерения Николая Семёновича. И что ты, разумеется, тронута его вниманием. Несколько мгновений На

руках, как исчезает пламя свечи от резкого ветра. — Маменька, прошу вас… дышите… Слышите меня? Мария Григорьевна не отвечала. Продолжение завтра.

емно. Он вошёл в переднюю быстро, снял пальто почти машинально и, не отвечая на вопросительный взгляд лакея, сразу направился к лестнице. Теперь он не колебался. То, что ещё утром казалось страшным разговором, после встречи с Надеждой стало необходимостью. Он должен был сказать матери. Не просить позволения украдкой, не ждать удобной минуты, не смотреть, как его тихо подводят к Ланской. Сказать прямо: он выбрал. У комнаты Марии Григорьевны он остановился только на мгновение. За дверью слышался тихий голос Груни. Александр постучал и вошёл. Мария Григорьевна полулежала на кровати. Лицо её было бледно до прозрачности, губы сухо сомкнуты. Груня сидела рядом и растирала барыне руки, осторожно массируя каждый палец, будто надеялась вернуть тепло не только в кожу, но и в саму жизнь. Мария Григорьевна открыла глаза и сразу поняла: сын пришёл не просто справиться о её здоровье. Она едва заметно махнула рукой. — Ступай, Груня. Служанка подняла на Александра тревожный взгляд, но спорить не посмела. Быстро встала, поправила одеяло и молча вышла. Александр подошёл к кровати и сел на то место, где только что сидела Груня. — Как вы себя чувствуете, маменька? Мария Григорьевна смотрела на него пристально. — Речь сейчас не обо мне. — Но мне важно знать. — Устала, — коротко сказала она. — Вот и всё. Я вижу, ты хочешь мне что-то сообщить. Александр опустил глаза, потом снова поднял их на мать. — Да, маменька. Я принял решение и очень надеюсь, что вы примете его благосклонно. Мария Григорьевна чуть усмехнулась — слабо, но горько. — Саша, я не могу принять благосклонно твою глупость. Надеюсь, сейчас ты скажешь мне что-нибудь более приятное. Он побледнел, но не отступил. — Да, маменька, я скажу. Но не то, что вы ждёте. Она медленно пошевелила пальцами, словно проверяя, слушаются ли руки. — Вот как. — И мне, право, сейчас трудно решить, можно ли такое говорить вам в вашем состоянии. — Если уж начал, не тяни. Что там у тебя? Александр вдохнул. Он вспомнил Надежду: её руку, оставшуюся в его руке; её тихое «я не пожалею»; доверие в её глазах. После этого невозможно было снова стать человеком, которого ведут чужие расчёты. — Маменька, я решил жениться. Мария Григорьевна будто перестала дышать. Она не сразу ответила. Только приподнялась на локте, глядя на сына широко раскрытыми глазами. В лице её промелькнуло всё сразу: надежда, страх, ожидание. На одно мгновение она, кажется, позволила себе поверить, что сын пришёл назвать Ланскую. — На ком же? — спросила она почти шёпотом. Александр произнёс тихо, но твёрдо: — На Наденьке. Вернее, на Надежде Андреевне Звоновой. Тень прошла по лицу Марии Григорьевны. — На ком? — На Надежде Андреевне Звоновой. — Я не знаю такой девицы. — Вы узнаете её, маменька. Она прекрасная девушка. Добрая, скромная… — Это та, — перебила Мария Григорьевна, и голос её стал глухим, — что без имени и без приданого? Александр замолчал на одно мгновение. Ему хотелось возразить: у неё есть имя; у неё есть достоинство; есть душа, которой не сыскать в ваших расчётах. Но сейчас он видел только лицо матери — измученное, напряжённое, уже готовое к удару. И всё же солгать не мог. — Да, маменька, — сказал он. — Она самая. Мария Григорьевна резко закрыла глаза. Сначала Александр подумал, что она просто отвернулась от него, не желая продолжать разговор. Но в следующую секунду она вся обмякла и тяжело рухнула на подушки. Рука её соскользнула с одеяла. Дыхание сорвалось, стало хриплым и частым. — Маменька! Александр вскочил. Лицо Марии Григорьевны побелело, губы посинели. Она пыталась вдохнуть, но грудь поднималась с мучительным усилием. Пальцы судорожно сжались, потом разжались. — Груня! — крикнул Александр, бросаясь к двери. — Груня! Скорее! Дверь распахнулась почти сразу: старая служанка, видно, и не уходила далеко. — Господи помилуй! — вырвалось у неё. — Лекарство! То, что доктор велел при приступе! Груня метнулась к столику, руки её дрожали, но она быстро нашла нужный пузырёк. Александр поддерживал мать, боясь, что она сейчас исчезнет у него на

ГОРЬКИЙ МЁД 55 — Надежда Андреевна, мне нужно было вас увидеть. Она подняла глаза. — Что-нибудь случилось? — Да. Она побледнела. — С вами? — Со мной. Но не так, как вы подумали. Он остановился перед ней. Никогда ещё ему не было так трудно говорить и никогда он не чувствовал такой необходимости сказать всё прямо. — Я много думал. Слишком много. О себе, о своём положении, о том, что могу и чего не могу вам предложить. И понял только одно: без вас я не буду счастлив. Надежда вспыхнула и опустила глаза, но не отвернулась. Александр продолжил тише: — Я не знаю, имею ли право говорить это вам. Возможно, должен был сперва говорить с вашими родными. Возможно, всё делаю неловко. Но если я ещё промолчу, то поступлю нечестно. Надежда Андреевна, я очень хотел бы провести с вами всю свою жизнь. Она медленно подняла на него глаза. В них не было испуга. Только волнение — глубокое, светлое, почти торжественное. — Александр Ильич… — Не отвечайте поспешно, если… — Я хочу ответить. Он замолчал. Надежда смотрела прямо, хотя румянец заливал ей щёки. — У меня тоже есть такое желание, — сказала она едва слышно. Эти слова будто остановили время. Александр не сразу понял, что может дышать. Он только смотрел на неё, боясь пошевелиться, словно одно неосторожное движение могло разрушить это невозможное счастье. — Наденька, — вырвалось у него. Она не отстранилась от этого имени. Тогда он взял её руки в свои. — Но я беден, — сказал он уже серьёзнее. — Я должен сказать это теперь, сразу. У меня есть небольшое имение, но оно расстроено. Частично разорено. Доходы малы. Если судьба подарит нам возможность быть вместе, нам придётся жить скромно. Очень скромно. Ограничивать себя во многом. Надежда слушала внимательно. — Я понимаю, — сказала она. — Нет, вы, может быть, не всё понимаете. Я не смогу дать вам того, к чему привыкли многие барышни здесь, в Петербурге. Не будет богатого дома, частых выездов, роскошных платьев. Возможно, первое время будет трудно. — Я не боюсь. — А я боюсь за вас. Она слегка улыбнулась. — Вдвоём не страшно. Эти слова тронули его сильнее всяких уверений. Надежда, помедлив, добавила: — Папенька тоже обещал дать за мной небольшое приданое. Она покраснела ещё сильнее, будто говорить о таком было ей почти стыдно. — Небольшое, — повторила она. — Но всё же не совсем ничего. Александр сжал её руки. — Мне не нужно от вас приданого. — А мне не нужно от вас богатства. Он смотрел на неё и чувствовал необыкновенное волнение. В этой тихой девушке, которую другие могли счесть робкой и незаметной, была такая внутренняя решимость, что рядом с нею его собственные страхи становились меньше. Она не требовала обещаний невозможного. Не спрашивала, когда он разбогатеет. Не ставила условий. Она просто доверяла ему. Себя. Свою жизнь. И это доверие обязывало сильнее всяких клятв. — Надежда Андреевна, — сказал он, — если вы согласны разделить со мной такую судьбу, я сделаю всё, чтобы вы никогда не пожалели. — Я не пожалею. — Вы не знаете, что говорите. — Знаю. Она впервые улыбнулась ему совсем открыто. — Я тоже думала. После наших встреч, после катка, после бала. Я боялась, что вы исчезнете, что Петербург уведёт вас туда, где вам будет выгоднее. Но если вы пришли сейчас и говорите так… значит, я могу сказать правду. — Какую? — Что я ждала вас. Он поднял её руку и осторожно поцеловал. Оба молчали. Снаружи где-то в доме послышались шаги, потом смех Маши за дверью — быстрый, нарочно громкий, как будто она предупреждала о своём приближении и тут же передумывала входить. Надежда тихо засмеялась. — Она всё понимает. — Я должен быть ей благодарен. — Она будет ужасно гордиться. Александр не выпустил её рук. Теперь всё было ясно. Не легко — нет. Впереди стояли Мария Григорьевна, бедность, сопротивление родных. Но между ним и Надеждой больше не было сомнения. Они хотели быть вместе. И в эту минуту этого хватало для счастья. Александр вернулся домой уже зат

ие в 13-00