Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

За что? — спросила она, ещё не совсем отдышавшись. — За танец. — Он был ужасен. — Он был для меня лучшим за вечер. Она снова покраснела. — Вы слишком добры. — Нет. Я всё ещё учусь говорить правду так, чтобы она не пугала. Надежда не ответила, но улыбка её стала теплее. Он проводил её обратно к Ольге Васильевне и Машеньке. Маша встретила их с торжествующим видом. — Ну? Живы оба? — Более чем, — сказал Александр. — Надя, ты танцевала! Я свидетель. Теперь ты не имеешь права снова говорить, что не умеешь. — Я и не умею, — тихо возразила Надежда. — Умеешь. Просто тебе нужен правильный кавалер. Ольга Васильевна мягко остановила дочь взглядом. Надежда смутилась. Александр тоже. Из другого конца залы Натали смотрела на них. Рядом с ней стоял Николай Тобольский и говорил что-то любезное, ровное, безукоризненное. Софья Васильевна издали наблюдала за дочерью и, вероятно, была довольна: Тобольский явно отличал Наталью среди других. Но Натали почти не слышала Николая. Её взгляд был прикован к Александру и Надежде. Она видела, как он наклоняется к тихой девушке, как та краснеет, как Маша смеётся, как Ольга Васильевна смотрит мягко и понимающе. И впервые Натали стало по-настоящему не по себе. С Ланской всё было просто: Ланская охотилась. Её можно было высмеять, оттеснить, обойти. А Надежда Андреевна не охотилась вовсе. И именно поэтому могла оказаться опаснее. Николя ещё несколько раз приглашал Натали, и к концу вечера это заметили уже все. Он не был человеком порывов. Не бросался к барышне через залу, не говорил слишком много, не задерживал руки дольше положенного. Но именно потому каждое его повторное приглашение значило больше, чем пылкость иного молодого человека. Николай Тобольский умел быть сдержанным так, что сдержанность его превращалась почти в признание. Софья Васильевна видела это прекрасно. Видели и другие матери. Видели барышни, которым за этот вечер досталось от Николя лишь одно-два слова, вежливый поклон да та ровная улыбка, которой нельзя было похвастаться. Натали же, казалось, не радовалась. Она танцевала легко, отвечала любезно, смеялась там, где следовало, но в её глазах всё чаще появлялось напряжение. Николай Семёнович держался безукоризненно. Он был красив, богат, желанен, воспитан, принят всюду. Всякая другая девушка на её месте должна была бы торжествовать. Натали не торжествовала. Когда вечером они ехали домой, в карете почти не говорили. Софья Васильевна сидела в прекрасном расположении духа. Она не улыбалась открыто, но лицо её было спокойнее обычного, а глаза — довольнее. В мыслях её, должно быть, уже складывалась ровная, блестящая дорога: Тобольские, хорошая партия, зависть знакомых, прочное будущее Натальи. Натали смотрела в окно. Александр сидел напротив, молчаливый, с чуть опущенной головой. В темноте кареты его лицо казалось совсем спокойным, почти сонным. Натали несколько раз бросала на него быстрый взгляд и каждый раз отворачивалась. Он не видел. Или делал вид, что не видит. Это раздражало сильнее всего. На другой день Наталья искала встречи с ним с самого утра. За завтраком он был рядом с Марией Григорьевной. После завтрака ушёл куда-то с Михаилом Петровичем. Потом его задержал камердинер с примеркой нового жилета. Потом он исчез так ловко, будто сам наконец научился петербургскому искусству быть в доме и в то же время не попадаться на глаза. Лишь после обеда Наталья застала его в библиотеке. Александр любил эту комнату. Здесь он чувствовал себя защищённым: библиотека находилась почти в центре дома, но в неё редко заходили без дела. Отсюда доносились отдалённые звуки: шаги, звон посуды, голоса, — но всё это будто не касалось его. Здесь можно было открыть книгу и остаться незамеченным хотя бы на полчаса. Он сидел у стола, но, как часто бывало, снова не читал. Наталья вошла быстро. — Александр Ильич. Он поднялся. — Кузина. — Не нужно вставать. Я ненадолго. Но сказала она это таким тоном, что было ясно: разговор будет не короткий.

Потом она просила его показать, как лучше повернуть на узком месте. Потом уверяла, что левая нога слушается хуже правой. Потом вдруг становилась серьёзнее и спрашивала: — Вам не скучно со мной? — Нет, — отвечал Александр честно. — А с кем вам не скучно? Он смущался, и она тотчас замечала это. — О, какой опасный вопрос! Не отвечайте. Я сама догадаюсь. В это время Тихон остался возле Звоновых. Сначала он с некоторым удивлением посмотрел вслед Александру, потом на Ланскую, потом на Надежду Андреевну и всё понял. В отличие от Александра, он не был так неопытен в простых человеческих движениях сердца. Не светских — нет, светские он знал мало. Но человеческих — достаточно. Маша сидела в санках, чуть разочарованная остановкой. — Александр Ильич, кажется, похищен, — сказала она. — Временно, — ответил Тихон. — А если навсегда? — Тогда будем вызволять. Надежда молчала. Лицо её оставалось спокойным, но Тихон заметил, как она опустила глаза, когда Александр снова проехал мимо с Ланской. Он сказал что-то, Елизавета Андреевна засмеялась, и этот смех донёсся до них слишком ясно. — Надежда Андреевна, — мягко сказал Тихон, — не позволите ли мне одному везти вас дальше? Александр, кажется, поступил на службу к другой даме. Маша тотчас оживилась: — Превосходно сказано! Надя, садись ровнее. Тихон Константинович теперь наш единственный спаситель. — Я боюсь, что ему будет тяжело, — тихо сказала Надежда. — Нисколько, — ответил Тихон. — После деревенских дорог эти санки — лёгкая забава. Он взялся за ручку и повёз их по льду. Без Александра стало немного иначе, но не хуже. Тихон не был блестящ, зато держался просто и тепло. Он рассказывал барышням об имении, о пасеке, о том, как однажды пчёлы выгнали со двора важного гостя, который слишком сильно надушился. Маша хохотала так заразительно, что несколько человек оборачивались. Надежда сначала слушала молча, потом начала отвечать. Свежий воздух помогал ей. На катке она не чувствовала той скованности, какая овладевала ею в зале. Здесь можно было говорить тише. Можно было смотреть не в лицо собеседнику, а на лёд, на деревья, на санки впереди. И слова находились легче. — Вы давно дружите с Александром Ильичом? — спросила она у Тихона. — С детства. — Он всегда был таким серьёзным? — Нет. Иногда бывал хуже. Маша тотчас повернулась. — Хуже — это как? — Молчал ещё больше. Надежда не удержалась и улыбнулась. — Это не хуже. — Для друга хуже, — проговорил Тихон. — Сидишь рядом, ждёшь, когда человек наконец скажет, о чём думает. А он думает так старательно, будто мир держится на его молчании. — А теперь? — спросила Надежда. Тихон взглянул на Александра, который в эту минуту опять проезжал мимо с Ланской. — Теперь он, кажется, начинает говорить чаще. Но не всегда с теми, с кем следовало бы. Надежда покраснела и отвернулась. Маша услышала всё и, конечно, поняла по-своему, но удержалась от немедленной шутки. Удержалась ненадолго. — Тихон Константинович, вы опасный человек. Вы говорите просто, а выходит колко. — Это у меня случайно. — Нет, это талант. Пока Тихон развлекал Надежду и Машу, возле самой Маши появился новый кавалер. Это был Никита Павлович Армякин, молодой дворянин из хорошей семьи, корнет Кавалергардского полка. Он был не так блестяще красив, как Николя Тобольский, и не так шумен, как Мамотин, но обладал приятной открытостью, весёлым взглядом и тем лёгким гвардейским щегольством, которое очень нравилось барышням, если не переходило в наглость. Он подъехал к санкам, ловко остановился и поклонился. — Мария Степановна, вы позволяете мне сменить вашего кучера? Или я слишком поздно явился и место уже занято? Маша оглядела его с притворной важностью. — Место занято, Никита Павлович, но при хорошем поведении можно подать прошение. — Куда? — Мне. — Я готов подать немедленно. — И что вы предложите взамен? — Скорость, преданность и полное отсутствие благоразумия. — Прекрасно, — засмеялась Маша. — Последнее особенно ценно. Тихон с улыбкой уступил ему одну сторону санок. Продолжение за

глаза. — Нет, маменька. — Вот и хорошо. Софья Васильевна прошла к столу, где лежали ленты, перчатки и несколько шёлковых образцов, оставленных модисткой. Она взяла один из них, приложила к свету и сказала почти буднично: — Надо решить, какое платье ты наденешь к Кручинским. Там ожидается большой бал. Народу будет много. Нужно выглядеть особенно хорошо. Наталья закрыла книгу. Теперь она поняла. Речь была не о платье. Не о лентах. Не о Кручинских. Большой бал, большие гости, весь город — и, конечно, Николай Семёнович Тобольский. Там он должен будет подойти, пригласить, улыбнуться своей холодной безупречной улыбкой, и все решат, что дело уже почти устроено. — Я не хочу ехать на этот бал, — сказала Наталья. Софья Васильевна медленно опустила ткань на стол. — Что значит — не хочешь? — То и значит. Я останусь дома. — Ты здорова? — Совершенно. — Тогда я не понимаю. — Маменька, вы всё понимаете. Софья Васильевна повернулась к дочери. Лицо её оставалось спокойным, но в глазах уже блеснуло раздражение. — Наталья, если ты снова намерена говорить тем же тоном, я советую тебе остановиться прежде, чем ты скажешь лишнее. — Я уже сказала главное. — Нет, ты сказала каприз. А я хочу услышать причину. Наталья поднялась. — Причина проста. Я не хочу играть роль счастливой невесты и танцевать с Николаем Семёновичем Тобольским так, будто между нами всё решено. — А разве не решено? — Нет. — Для разумных людей — почти решено. — Для меня — нет. Софья Васильевна сжала губы. — Кстати, мне сегодня нужно отправить Марии Петровне записку. Я напишу, что мы с признательностью принимаем намерения Николая Семёновича и что ты… — Нет, — перебила Наталья. — Что — нет? — Вы не напишете моего согласия, потому что моего согласия нет. Софья Васильевна побледнела, но голос её стал тише. — Ты выйдешь за Николя. Наталья вздрогнула: не от страха — от того, как грозно, почти шёпотом были произнесены эти слова. — Иначе и быть не может, — продолжала мать. — Возьми себя в руки. Прояви благоразумие. Ты не бестолковая барышня, которой нужно объяснять азбуку жизни. — Вы называете благоразумием брак без любви? — Я называю благоразумием умение принять счастье, когда оно само идёт в руки. — Это ваше счастье, маменька. Не моё. — Не смей. — Почему? Потому что я впервые сказала правду? Софья Васильевна подошла ближе. — Твоя правда сейчас похожа на дерзость. Ты понимаешь, что лучшей партии тебе не найти? Николя Тобольский — молодой человек, о котором мечтает весь Петербург. Богат, знатен, красив, безупречно воспитан. Его родители согласны. Он сам избрал тебя. Что ещё нужно? — Сердце. — Сердце! — Софья Васильевна почти рассмеялась, но смех вышел коротким и злым. — Сердце у девиц переменчиво. Сегодня оно страдает, завтра привыкает, через год благодарит мать за твёрдость. — Моё не поблагодарит. — Ты не знаешь себя. — Знаю достаточно, чтобы понимать: с Тобольским я буду несчастна. — Несчастна в богатом доме, рядом с прекрасным мужем, в положении, которое даст тебе всё? Не смеши меня, Натали. — Всё, кроме права быть собой. — В браке никто не бывает вполне собой, — резко сказала Софья Васильевна. — Брак — это не девичья мечта у окна. Это положение, дом, имя, будущее детей. И если женщина умна, она сначала устраивает свою судьбу, а потом учится быть счастливой. Наталья долго смотрела на мать. — Вы так и сделали? Софья Васильевна замерла. — Что? — Вы сначала устроили судьбу, а потом учились быть счастливой? Лицо Софьи Васильевны стало холодным. — Мы сейчас говорим не обо мне. — А мне кажется, обо всех нас. — Наталья! — Простите, маменька. Но в её голосе не было раскаяния. Софья Васильевна отвернулась к столу, взяла перчатку, потом бросила её обратно. Это маленькое движение выдало её сильнее слов: она сердилась, но вместе с тем уже начинала бояться. Перед ней стояла не капризная девочка, которую можно пристыдить и отправить переодеваться, а молодая женщина, впервые решившая не уступать. Продолжение.

ё совершалось по заведённому порядку: завтрак, визиты, обед, ужин, приёмы, отъезды. Никто не спрашивал, согласен ли он с расписанием, потому что расписание было частью самого дома — такой же твёрдой, как стены, лестницы и тяжёлые зеркала в прихожей. — Разумеется, нет, — сказал он. — Как вам будет удобно. Софья Васильевна улыбнулась ещё заметнее. — Вот и хорошо. Она не стала объяснять причин. Только прошла через залу быстро, почти торопливо, и направилась к кабинету мужа. Александр остановился у подножия лестницы. Он видел, как она вошла в кабинет Михаила Петровича. Дверь за ней закрылась. В этом маленьком движении — в её улыбке, в поспешности, в неожиданно отложенном ужине — было что-то значительное. Но Александр не стал разгадывать. Сегодня у него не было сил на чужие тайны. Достаточно было своих. Он поднялся к себе. Комната встретила его тишиной. За окном темнел зимний вечер; по стеклу медленно ползли морозные узоры, и огонь свечи отражался в них неровным золотом. Александр снял перчатки, бросил их на стол, потом снова взял, аккуратно положил — и вдруг понял, что руки у него дрожат. Нужно было говорить с матерью. Не завтра. Не когда всё решится само. Не тогда, когда Ланская улыбнётся ему ещё раз, а Михаил Петрович назначит новый визит. Нужно было сказать Марии Григорьевне правду: он не хочет жениться на Елизавете Андреевне. Не может. Сердце его принадлежало другой. Наденьке. Он произнёс это имя про себя — и всё в нём сразу стало тише. Надежда Андреевна была ему по сердцу и по душе. Не как выгодная партия, не как спасение, не как дверь в обеспеченную жизнь. Она была ему нужна сама по себе: её робкая улыбка, её спокойный голос, её честные глаза, в которых не было ни расчёта, ни игры. С ней он хотел связать свою жизнь. Эта мысль была уже не мечтой, а решением, пусть ещё страшным и непрочным. Он подошёл к окну. Внизу, во дворе, слуга уводил лошадей в конюшню. Фонарь качался на ветру, снег под копытами темнел и снова белел. Дом жил своим обычным порядком: где-то шуршали платья, где-то закрылась дверь, кто-то прошёл по коридору. А в кабинете, за закрытой дверью, Софья Васильевна, вероятно, сообщала Михаилу Петровичу какую-то радостную новость. У всех были свои планы. Александр почти решился идти к Марии Григорьевне сейчас же. Войти, сесть возле неё, взять её сухую руку и сказать: «Маменька, простите, но я люблю Надежду Андреевну». Сказать всё сразу — о Ланской, о Тихоне, о своём решении, о том, что не хочет больше позволять другим устраивать его судьбу. Но тут же представил её лицо. Бледное. Уставшее. Слишком тонкое после болезни. Она выслушает. Сначала молча. Потом спросит о состоянии Надежды. Потом поймёт, что состояния нет. И вся надежда, ради которой она терпела Петербург, врачей, чужой дом, унижение просьб и зависимость от родственников, рухнет прямо у него на глазах. Нет. Так нельзя. Не сгоряча. Не после разговора с Тихоном, когда в душе ещё кипит уязвлённая гордость. Александр сел к столу и закрыл лицо руками. Ему нужно было не просто признаться матери. Нужно было найти слова, которые не убьют её последнюю надежду. Объяснить, что любовь к Надежде не безумие и не мальчишеский каприз. Что он готов работать, служить, искать место, поднимать имение, принимать помощь — но не ценой брака без сердца. Он должен был сперва всё обдумать. Хорошенько. Трезво. Без горячности. Александр медленно выпрямился. Теперь он уже знал: назад дороги нет. Продолжение завтра.

за мать. Нет, говорить о его бедности она не станет. Не даст им разложить его по полочкам: состояние — ничтожно, связи — неопределённы, будущее — туманно, наружность — выгодна, характер — наивен. Не даст превратить его в предмет общего разбора, в новинку вечера, которую можно обсудить, оценить и передать дальше. Пусть гадают. Пусть думают, что за Александром Неретиным скрывается больше, чем видно. Пусть в Петербурге, где все так любят тайны, одна тайна наконец послужит ему на пользу. — Натали! — позвали её у рояля. — Вы будете петь? — Сегодня нет. — Танцевать? — Возможно. — А завтра вы привезёте кузена? Она обернулась. — Если он будет свободен. — От своих неотложных дел? — Именно. И Наталья улыбнулась так, что девушки снова зашептались. Она сохранила интригу. ** Два дня Александр почти не выходил из комнаты Марии Григорьевны. Он сидел то у окна, то возле её кресла, читал вслух, подавал лекарства, следил за временем приёма капель и с такой сосредоточенной серьёзностью выполнял предписания доктора, что Груня несколько раз украдкой вытирала глаза передником. — Барин-то наш, — шептала она Нюре, — как девка сиделкой стал. И не моргнёт лишний раз. Мария Григорьевна это слышала, но не останавливала. Ей было легче оттого, что сын рядом, хотя сама она и старалась не подавать виду. Доктор действительно приложил все усилия. Привозили лекарства, какие-то порошки, капли в тёмном стеклянном флаконе; Груня недоверчиво нюхала их и ворчала, что «одна горечь да аптечная погань», но давала барыне в точности, как было приказано. На третий день Марии Григорьевне стало заметно лучше. Дыхание сделалось ровнее, лицо немного оживилось, и она даже сама попросила открыть шторы. — Вот видишь, Саша, — сказала она, когда утренний свет лёг на пол, — я ещё не собираюсь умирать к неудобству всех домашних. — Маменька, прошу вас, не шутите так. — Если я шучу, стало быть, мне лучше. Он улыбнулся, но в глазах его ещё оставалась тревога. В этот же день Наталья Михайловна, узнав, что Мария Григорьевна отдыхает и Александр больше не привязан к её креслу с видом часового у крепости, объявила после завтрака: — Сегодня я никуда в большое общество не еду. Софья Васильевна подняла глаза. — Это новость. — Не такая уж значительная. Я отправлюсь к Маше Звоновой. Там будет тихо, почти семейно. — У Марии Степановны тихо бывает только первые десять минут, — заметила мать. — Тем лучше. Александр Ильичу как раз нужно привыкать постепенно. Александр, до того молчавший, посмотрел на неё. — Мне? — Разумеется. Я могу взять вас с собой, если вы не боитесь двух барышень и одной чашки шоколаду. — После Канчаловских это звучит, как убежище. — Вот видите, маменька, — Наталья торжествующе взглянула на Софью Васильевну, — я действую почти по-христиански: спасаю кузена от толпы. Софья Васильевна посмотрела на Александра внимательно. — Мария Григорьевна не будет против? — Я спрошу её, — ответил он. Мария Григорьевна не только не воспротивилась, но даже велела ему ехать. — Нельзя сидеть возле меня, как возле покойницы, — сказала она. — Поезжай. И смотри, как люди живут. — Там будет только Натали и её подруга. — Тем лучше. С малого и начинают. Он невольно улыбнулся. — Я думал, вы посоветуете мне присматривать невесту. — А я и советую. Просто говорю это не всякий раз. Александр хотел возразить, но она уже закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен. К Звоновым отправились после полудня. День был холодный, но ясный; небо над Петербургом стояло бледное, высокое, и солнце, пробиваясь сквозь лёгкую дымку, освещало дома неярко, почти жемчужно. В карете Наталья была оживлена, но не так блистательно-насмешлива, как на вечерах. В узком пространстве экипажа она казалась проще — хотя Александр уже начинал понимать, что простота её всегда была отчасти искусством. Продолжение.

спокойно. Пришла очередь Александра. Он взял пистолет и неожиданно для себя почувствовал, как уходит лишнее напряжение. Здесь всё было проще: цель, рука, дыхание. Не нужно было угадывать двойной смысл, не нужно было подбирать фразу, не нужно было помнить, кто и как посмотрел. Нужно было только стоять ровно. К тому же, стрелять он умел метко. Еще во времена учебы выкраивал лишние монеты, что бы предаться этому единственно-доступному ему, увлечению. Он поднял руку. Первый выстрел пришёлся не в центр, но близко. — Ого! — воскликнул Фёдор. — А наш деревенский философ умеет кусаться. Александр улыбнулся. Второй выстрел лёг ещё лучше. Леонид Каменев заинтересованно выпрямился. — Вот это уже не случайность. Николя посмотрел на мишень и кивнул: — Очень недурно. Сказано было без восторга, но именно потому весило больше похвалы Фёдора. Александр почувствовал, как в груди разливается спокойная, почти мальчишеская радость. Не тщеславие, не желание блистать, а простое удовольствие от того, что у него получилось. Что здесь, среди этих уверенных молодых людей, он не оказался смешным. — Ещё раз, — сказал Фёдор. — Теперь посмотрим, сколько в вас истинного Неретина. — А если мало? — Тогда добавим Мамотина. Это хуже, но веселее. Стреляли, спорили, смеялись. Потом устроили маленькое состязание. Николя почти неизменно бил лучше всех; Фёдор горячился, каждый раз уверяя, что ему помешал сквозняк, чья-то тень или «недостойное настроение эпохи». Леонид стрелял лениво, но метко, будто даже порох должен был подчиняться его небрежности. Александр держался не первым, но и не последним — и с каждым выстрелом становился увереннее. К середине встречи он уже перестал чувствовать себя гостем. С ним говорили свободно. Ему подшучивали. Его хвалили без снисхождения. Когда Фёдор предложил после стрельбы зайти выпить чаю с ромом в ближайший трактир для «самых приличных неприличий», Александр даже не смутился, а только спросил: — Это тоже часть моего светского воспитания? — Непременно, — ответил Леонид. — Без этого вы будете знать только половину Петербурга. — Какую? — Ту, где лгут при свечах. А есть ещё та, где говорят правду за запотевшим стаканом. Николя усмехнулся. — Каменев, вы сегодня почти поэт. Александр слушал их и ощущал странную перемену. Вчера ему казалось, что Петербург требует от него только притворства. Сегодня он вдруг увидел другой Петербург — мужской, шумный, немного насмешливый, но не такой удушливый. Здесь тоже были правила, тоже были ранги и скрытые счёты, но воздух был свободнее. Здесь его принимали не за фрак, не за состояние, не за то, какую невесту он может выбрать, а за умение держать удар шутки, не обижаться, отвечать просто и стрелять достаточно хорошо, чтобы не стать предметом жалости. И Александр впервые подумал: может быть, этот город не весь состоит из обмана. Может быть, в нём можно найти своё место. Когда они расходились, Фёдор хлопнул его по плечу. — Неретин, вы нам подходите. — Чем именно? — Тем, что ещё не испорчены и уже не скучны. — Редкое сочетание, — добавил Леонид. Николя протянул Александру руку. — До встречи. Надеюсь, скоро. Александр пожал её и заметил: рука у Николя была твёрдая, холодная, уверенная. Снаружи стоял ясный морозный день. Снег на мостовой блестел, лошади фыркали у подъезда, Петербург шумел сдержанно и величаво. Александр вышел на улицу вместе с новыми знакомыми и вдруг почувствовал, что сегодня возвращается в дом Михаила Петровича не таким, каким вышел утром. Он был уже не только провинциальным кузеном Натальи Михайловны. Он стал своим — пусть пока наполовину, пусть с оговорками, пусть в мужской компании, где признание давалось через шутки, пороховой дым и крепкое рукопожатие. И это было начало. Продолжение завтра

что? Она перевела взгляд с Александра на Наталью, потом — на Софью Васильевну. Хозяйка дома тоже уже перестала следить за ужином. Она смотрела на дочь с тревогой и досадой, словно пыталась силой взгляда заставить её вновь стать прежней: живой, быстрой, послушной хотя бы в главном. Наталья молчала. Когда подали следующее блюдо, она вовсе не притронулась к нему. — Натали, — начала Софья Васильевна уже холоднее, — я хотела бы понять… — Маменька, прошу вас, не теперь. Сказано это было не дерзко. Хуже — устало. Софья Васильевна замолчала. За столом снова попытались говорить. Михаил Петрович сказал что-то о предстоящем визите доктора. Мария Григорьевна ответила благодарно, но коротко. Александр подал матери воду. Софья Васильевна сделала вид, что всё идёт своим порядком. Но порядка уже не было. Наталья ждала только минуты, когда можно будет выйти из-за стола. Едва ужин приблизился к концу, она поднялась. — Простите, я устала. — Натали… — начала Софья Васильевна. — Я буду у себя. Она поклонилась отцу, Марии Григорьевне, едва взглянула на Александра — и вышла. Дверь за ней закрылась тихо, почти беззвучно. И именно эта тишина была неприятнее всякого хлопка. Софья Васильевна некоторое время сидела неподвижно. Потом медленно положила салфетку на стол. — Прошу извинить Натали. Видимо, она переутомилась. Никто не возразил. Но никто и не поверил. Мария Григорьевна, чуть повернувшись к сыну, спросила: — Саша, ты тоже нездоров? Он поднял глаза. — Нет, маменька. — Ты сегодня странный. — Я устал. — От чего? Он помолчал. — От мыслей. Ответ был слишком честный. Мария Григорьевна нахмурилась, но не стала продолжать. При чужих людях она не желала допрашивать сына. Да и сил не было. Однако тревога вошла в неё остро, как игла. Дети — и её сын, и дочь Софьи Васильевны — сидели за одним столом, молчали, отворачивались, не ели, уходили от ответа. И обе матери, такие разные, вдруг оказались одинаково беспомощны: они чувствовали беду, но не знали её имени. После ужина Михаил Петрович предложил Марии Григорьевне пройти в гостиную, но она сослалась на усталость. Груня пришла за ней почти сразу, и Александр проводил мать до лестницы. — Саша, — тихо сказала она, остановившись на первой ступени. — Да? — Ты ничего не хочешь мне сказать? Он посмотрел на неё — и не смог выдержать её взгляда. — Пока нет, маменька. — Пока? — Я сам должен понять. Мария Григорьевна медленно кивнула. — Понимай скорее. В Петербурге промедление часто обходится дорого. Он ничего не ответил. Она поднялась наверх, опираясь на Груню, а Александр остался внизу. ПРодолжение в 13-00

Маша весело оглянулась: — Осторожнее, Надя, у тебя появились сразу два почитателя твоих мыслей. Надежда вспыхнула, но смех Маши был таким добрым, что обижаться было невозможно. Им было весело. По-настоящему весело — без напряжения, без необходимости казаться лучше, чем есть. Тимофей то нарочно ускорял шаг, то замедлял его, заставляя Машу возмущаться; Александр поддерживал санки ровно и всё чаще ловил тихие взгляды Надежды. Она отвечала не сразу, но отвечала. И в этом робком отклике было больше доверия, чем в любых светских любезностях. Натали видела всё. Она скользила по льду свободно, но взгляд её снова и снова возвращался к железным саням. Сначала ей показалось, что Александр просто рад встрече со знакомыми. Потом стало ясно: нет, дело не только в этом. Он всё время искал Надежду глазами. Говорил будто со всеми, но слушал её особенно внимательно. Стоило Наде что-то сказать — он чуть поворачивал голову, словно не хотел упустить ни слова. Если сани вздрагивали на неровности, он первым смотрел, не испугалась ли она. Если Маша смеялась слишком громко, он улыбался, но глаза его всё равно возвращались к тихой девушке рядом. И Надежда отвечала. Не смело, не открыто, не так, как Ланская, которая умела бросить взгляд, будто стрелу. Нет. Надежда откликалась иначе: румянцем, короткой улыбкой, тем, что перестала прятать глаза. Даже постороннему человеку стало бы понятно: маленькие знаки внимания Александра не оставляют её равнодушной. Натали остановилась у края катка. Ей стало неприятно. Не больно ещё, не страшно, но неприятно — как бывает, когда вдруг понимаешь: то, что ты считала своим поручением, своей заботой, почти своей игрой, уже давно перестало принадлежать тебе. Продолжение завтра.

что не понимает, — как редко жизнь сама кладёт к ногам женщины такую возможность. Александру Ильичу она также не забыла дать распоряжение. — На бал наденьте лучший новый фрак, — сказала Софья Васильевна, встретив его в зале. — У Самариных будет тесно, светло и очень много глаз. Александр поклонился. — Как прикажете. — Я не приказываю, Александр Ильич. Я советую. — Тогда я последую совету. Он сказал это спокойно, но Софья Васильевна заметила, что он уже меньше смущается под её взглядом. Петербург всё-таки делал своё дело. Молодой человек быстро учился держаться, и новые вещи помогали ему не хуже уроков Натали. Позднее Михаил Петрович спросил жену: — А как дела у Александра? — У Александра Ильича? — переспросила она. — Да. Он входит в общество? — Входит. И, кажется, даже с успехом. — Хорошо. Софья Васильевна немного помолчала, затем прибавила: — Елизавета Андреевна Ланская, кажется, была бы не прочь принять его ухаживания. Михаил Петрович оживился. — Вот как? — Она оказывает ему знаки внимания. Не слишком скрытно. Он сцепил руки за спиной и прошёлся по комнате. — Что ж… Для Александра это было бы весьма недурно. — Я тоже так думаю. — Ланские не такого звучного рода, как Неретины, — сказал он рассудительно, — но семья приличная. Отец её имеет имение. — И небольшой заводик. — Значит, состояние есть. — Не огромное, но прочное. Михаил Петрович кивнул. — Для Александра в его нынешнем положении это был бы лучший выход. Софья Васильевна не возразила. Ей не нравилось, что Ланская слишком откровенно смотрит на Александра. Не нравилась и сама необходимость устраивать судьбу бедного племянника почти наравне с судьбой собственной дочери. Но рассудок говорил ясно: если Елизавета Андреевна действительно увлечётся им, а Ланские согласятся, это снимет с дома Неретиных немалую заботу. Наконец, нужный день настал. К назначенному часу все собрались. Софья Васильевна выглядела величаво и строго. Наталья — ослепительно свежо, но слишком задумчиво для барышни, которую, возможно, ждёт самый выгодный жених сезона. Александр Ильич в новом фраке казался совсем иным, чем в первые дни своего приезда: уже не провинциальным гостем, которого следует вести за руку, а молодым человеком, способным заставить залу обернуться. Михаил Петрович оглядел их и остался доволен. — Ну что ж, — сказал он, — пора. Наталья надела перчатки, не глядя ни на кого. Александр подал Софье Васильевне руку. Михаил Петрович протянул свою дочери. На улице уже стояла карета. Лошади переступали на морозе, от фонарей ложился жёлтый свет на снег, и Петербургский вечер снова раскрывал перед ними свои двери. Неретины ехали на бал к Самариным. И каждый — даже если молчал — вёз туда свою надежду, свой расчёт и свою тайную тревогу. У Самариных всё было красиво и торжественно. С ярким блеском люстр, с ровным сиянием свечей, с широкими зеркалами, в которых множились платья, фраки, белые плечи, цветы в причёсках и быстрые взгляды. Музыка лилась из дальней залы, и весь дом казался устроенным для того, чтобы здесь не просто танцевали, а решали судьбы. Александр Ильич уже начинал понимать эту особую зимнюю пору. Он видел: здесь образовывались пары. Ещё не объявленные, ещё не названные, но уже заметные. Матери переглядывались. Отцы улыбались с таким равнодушием, за которым прятался расчёт. Даже танцы казались уже не простым развлечением, а осторожной перепиской без бумаги. Он искал глазами Звоновых. И нашёл — но не всех. Ольга Васильевна стояла у колонны, приветливо беседуя с хозяйкой. Рядом с ней была Мария Степановна, свежая, оживлённая, в светлом платье, очень ей шедшем. Но Надежды Андреевны не было. Александр дождался удобной минуты и подошёл. — Ольга Васильевна, Мария Степановна, как я рад вас видеть. — Мы тоже рады, Александр Ильич, — ответила Ольга Васильевна мягко. Мария Степановна взглянула на него лукаво. — Только рады ли вы именно нам? Или ищете глазами кого-то ещё? Александр смутился, но не стал притворяться. — Я надеялся увидеть Надежду Андреевну. Продолжение.

о у меня такая кузина. Вы умны, добры… — Добра? — она коротко рассмеялась. — Спросите маменьку, она с вами не согласится. — Вы добры, только скрываете это. — Как лестно. Продолжайте. — И за вами ухаживает Николай Семёнович. Это та партия, о которой многие мечтают. Вам повезло. Наталья резко повернулась к нему. — Мне не нужна эта партия. — Но… — Не нужна. Он растерялся. — Николай Семёнович красив, богат, принят в обществе, он… — Он безупречен, — перебила Наталья. — Я это знаю. Меня этим кормят каждый день, как лекарством. Только лекарство не помогает. — Почему? Она смотрела на него несколько мгновений молча, потом сказала уже почти без вызова: — Потому что я люблю другого. Эти слова повисли между ними. Александр побледнел. Всё, что он собирался сказать дальше, рассыпалось. Он и знал, и не хотел знать. Понимал — и надеялся, что можно ещё отступить, оставить всё в области намёков, недоразумений, девичьей обиды. Но Наталья сказала прямо. И теперь нельзя было притворяться. — Меня нельзя любить, — сорвалось с его губ. Она чуть наклонила голову. — Значит, вы поняли. Он закрыл глаза на мгновение. — Да. Но это невозможно. — Почему? — Потому что мы родные. И ваши родители никогда не примут вашего выбора. Продолжение.