Лана Лёсина|Рассказы

Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

10,9кподписчиков
1,2кпостов
Последний пост: 22 ноября 2026 г. в 06:13
Перейти
Для рекламодателей

Хотите разместить рекламу в этом или похожем канале? Проверьте условия размещения через партнёра.

Аналитика

Сводка

Надёжная выборка
Подписчики
10,9к
сейчас
Прирост 30д
+375
3,6%
Постов
146
4,9 в день
Средние просмотры
7к
на пост
Медианные просмотры
6,9к
на пост
View Rate
63,9%
охват к подписчикам
ER
8%
реакции к подписчикам
ERR
12,6%
реакции к просмотрам

Динамика

Рост подписчиков

Лучшие посты

Эффективность

Средний охват
7к
на пост
Медиана
6,9к
просмотры
ER
8%
к подписчикам
ERR
12,6%
к просмотрам
1ч
2,3к
34,1%
6ч
5к
73,6%
24ч
6,2к
89%

Паттерн публикаций

Пн
Вт
Ср
Чт
Пт
Сб
Вс
06121823
Лучшие часы
9:00
по частоте публикаций
Постов за период
146
4,9 в день

Сравнение с категорией

Блоги
2556 каналов в категории, 30д
Подписчики
№1324
Охват
№599
ERR
№37
Медиана подписчиков: 11,2к
Медиана охвата: 6,7к
Медиана ERR: 4%
Книги
170 каналов в категории, 30д
Подписчики
№72
Охват
№20
ERR
№4
Медиана подписчиков: 9,2к
Медиана охвата: 4,5к
Медиана ERR: 4,4%

Форматы контента

Текст
135 постов
Просмотры
7к
ERR
13,2%
Медиа
11 постов
Просмотры
6,4к
ERR
3,7%
Аватар канала Лана Лёсина|Рассказы

Лана Лёсина|Рассказы

Еварест Семёнович убрал бумаги в дорожную сумку и некоторое время сидел молча. Евгений видел его руки, лежавшие на коленях, видел тёмную ткань сюртука, но поднять глаза не хотел. — Вам удобно? — спросил поверенный. — Да. Благодарю. Он уже знал, как следует отвечать, чтобы его оставили в покое. Боль всё равно не отпускала, только перемещалась: из поясницы уходила под лопатку, потом начинала ломить ноги. Иногда удавалось найти положение, в котором можно было задремать. Тогда Евгений боялся пошевелиться и терпел даже затёкшую руку, лишь бы не чувствовать боль в ногах и теле. На остановках Еварест Семёнович выходил, возвращался с едой, с горячим питьём, говорил с проводниками. При пересадках заранее искал людей, которые могли помочь больному. Евгений позволял поднимать себя, вести под руки, усаживать, укрывать. Смущение, мучившее его в первые дни свободы, почти исчезло: сил на него больше не оставалось. Однажды, когда поезд стоял особенно долго, за окном засмеялись молодые люди. Женский голос что-то произнёс по-немецки; мужчина ответил, и смех повторился. Евгений открыл глаза. Он понял слова не сразу, хотя прежде говорил на этом языке свободно. Девушка жаловалась, что у неё пропадут цветы без воды. Евгений слушал, пока голоса не удалились. Ему вспомнилась собственная молодость — не лицо, не отдельный вечер, а уверенность, с которой он тогда распоряжался будущим. Можно было спорить до утра, сердиться на отца, откладывать неприятный разговор, потому что впереди оставалось сколько угодно времени. Даже опасность казалась чем-то, что придавало жизни значительность. Он медленно подтянул одеяло к груди. Теперь цена была ему известна до последнего дня. В неё вошла и мать, которую он больше не увидел, и отец, чьи последние годы прошли без сына, и тело, не позволявшее без чужой помощи подняться с сиденья. — Что-нибудь нужно? — Еварест Семёнович заметил, что он не спит. Евгений покачал головой и закрыл глаза. Дальше дни смешались. Он запоминал случайное: запах дыма на чьём-то пальто, холодный край стакана у губ. Иногда спрашивал, скоро ли приедут, но ответ забывал. Когда Еварест Семёнович наконец сказал: «Дрезден», — Евгений только приподнял веки. Утро было жарким. Солнечный свет лежал на платформе так ярко, что после полумрака вагона заболели глаза. В воздухе пахло нагретым камнем, угольным дымом и чем-то сладким, цветущим. Еварест Семёнович ненадолго оставил его под присмотром носильщика и вскоре вернулся: экипаж уже ждал. По городу ехали недолго, но Евгению и эта дорога показалась тяжёлой. На повороте он не успел удержаться, ударился плечом о стенку и глухо застонал. Поверенный придержал его, потом до самого дома сидел, подставив руку ему под спину. Экипаж въехал в ворота и остановился возле широкого крыльца. Евгений увидел светлый фасад, высокие окна, раскрытую дверь. Дом оказался гораздо больше, чем он представлял по письмам. Отец писал о комнате, о саде, о столике возле окна; из этих подробностей складывалось что-то тихое и небольшое. Здесь же над ним поднимались два этажа, а за дверью уходила в глубину просторная передняя. На крыльце стояли слуги. Никто не заговорил первым. Мужчина с седыми висками спустился к экипажу, помог выйти, затем принял шляпу. Евгений перешагнул порог, сделал несколько шагов и остановился. В доме было прохладно. После вокзального шума тишина казалась почти звенящей. На стене висели часы, и он слышал каждое движение маятника. — Здесь жили мои родители? — спросил он, хотя спрашивать было незачем. — Да, Евгений Васильевич. Он посмотрел на лестницу. Ему хотелось узнать, где были их комнаты, но даже представить подъём оказалось трудно. Ноги дрожали. Еварест Семёнович что-то сказал слуге, и перед Евгением тотчас появилось кресло. — Сначала отдохните. Всё успеете посмотреть. Евгений сел. Кто-то осторожно расстегнул на нём верхнюю одежду, кто-то принёс воду. Он пил, держа стакан обеими руками, и смотрел в открытую дверь гостиной. Продолжение.

7к1,5кERR20,9%
Перейти
Аватар канала Лана Лёсина|Рассказы

Лана Лёсина|Рассказы

Евгений кивнул. Дождался, пока дверь затворится, и сразу потянулся к хлебу. Отломил кусок, поднёс ко рту, но остановился: руки ещё дрожали, и он видел, как сыплются на скатерть крошки. Он собрал их пальцами, положил рядом с ломтем и налил чаю. Чай был горячим. Евгений пил большими глотками, почти не чувствуя вкуса, только тепло, которое уходило внутрь и постепенно отпускало тугой узел в груди. Затем взял ложку. Первые несколько ложек он проглотил торопливо, наклонившись над миской. Спохватившись, выпрямился и посмотрел на дверь. Никто не входил. За стеной негромко разговаривали, звякнула посуда. Евгений снова зачерпнул щей, на этот раз медленнее. Он ел, а перед ним оставались мясо, картофель, хлеб, полный чайник. Можно было взять ещё. Не спросить, не дождаться, пока раздадут остальным, — просто протянуть руку к блюду. Евгений положил ложку и некоторое время смотрел на стол, словно не решался поверить этому без свидетелей. Потом придвинул к себе тарелку, отрезал небольшой кусок мяса и начал есть снова. Он не мог одолеть всё принесённое. Позвал мальчишку, попросил убрать и передать хозяину благодарность. Голова коснулась подушки. Сон забрал барина в свои объятья. Евгений проснулся оттого, что затекла рука, и несколько мгновений лежал с закрытыми глазами, пытаясь понять, почему не чувствует под лопаткой жёсткого края постели. Спина была погружена во что-то мягкое, тёплое; стоило чуть повернуться, как эта мягкость подалась вслед за ним, обволокла плечо, поясницу. Он осторожно высвободил руку и коснулся простыни. Под пальцами оказалось гладкое полотно, а возле самого лица — выпуклые стежки вышивки на краю наволочки. Евгений открыл глаза. Над ним белел незнакомый потолок. У окна стоял небольшой столик, дальше темнел книжный шкаф; сквозь занавески просачивался серый рассвет. Он резко приподнял голову, прислушиваясь. Утро. Должно быть, давно утро, а он ещё лежит. Откинув одеяло, Евгений сел, но тут же замер с ногами, опущенными на коврик. На работу идти не требовалось — его освободили. Он повторил это про себя и провёл ладонью по колену, стараясь удержать ускользающую мысль. Потом посмотрел на широкую кровать, на белое лёгкое одеяло, смявшееся возле бедра, на занавески с ровными складками. Продолжение.

7,8к1,6кERR19,9%
Перейти
Аватар канала Лана Лёсина|Рассказы

Лана Лёсина|Рассказы

ишла. Весть о крестьянской свободе не уничтожила каторжный срок и не вернула молодость. На следующий день Евгений снова явился на рудный двор, проверил инструмент и занёс в ведомость вес породы. Однако внутри что-то изменилось. Все прежние страдания не приобрели внезапного смысла — Евгений слишком хорошо знал цену красивым оправданиям. Но он увидел, что порядок, казавшийся вечным, всё-таки способен закончиться. Это помогло выдержать оставшееся время. ** Окончание срока приближалось незаметно. Евгений сам давно перестал вести точный счёт и знал лишь, что канцелярия должна пересчитать годы с учётом льготы. Он не спрашивал, боясь обнаружить ошибку, пропущенный месяц или старое взыскание, которое внезапно решат распространить на весь период. Однажды в конце рабочего дня свободный писарь подошёл к весовой. — Сокольский, завтра утром в канцелярию. На работу до решения не выходить. — По какой причине? — Мне не докладывали. Ночью Евгений почти не спал. Рассудок говорил, что речь, вероятно, идёт об окончании срока. Опыт отвечал, что всякое неожиданное требование начальства может означать беду. Утром он надел чистую рубаху и пришёл к канцелярии раньше назначенного часа. Его заставили ждать. За дверью двигали стулья, листали бумаги, спорили о датах. Наконец писарь пригласил войти. За столом сидели начальник рудника, смотритель и чиновник, прибывший из управления. Перед ними лежал статейный список Евгения. Один лист был заполнен расчётами. — Евгений Васильевич Сокольский, — начал чиновник, — со дня перечисления в отряд исправляющихся наказаниям и взысканиям не подвергались? — Нет. — Здесь значится карцер за тайную переписку. — Это было до перечисления. — Верно. Чиновник ещё раз просмотрел бумаги. — Согласно установленному порядку десять месяцев пребывания в отряде исправляющихся зачтены вам за год действительных работ. Четыре года в разряде испытуемых отбыты полностью. Оставшиеся шестнадцать лет исчислены льготно. Общий срок каторжных работ считается оконченным. Евгений услышал каждое слово, но не сразу понял их вместе. — Сегодня? — спросил он. — По расчёту — двенадцать дней назад. Бумаги поступили с опозданием. Он посмотрел на чиновника. В прежние годы двенадцать лишних дней вызвали бы в нём ярость. Теперь они показались ничтожными рядом с двумя десятилетиями. — Что последует дальше? — Вы перечисляетесь из ссыльнокаторжных в ссыльнопоселенцы. Место водворения будет определено особым распоряжением. До его получения остаётесь в Зерентуе, но от обязательных каторжных работ освобождаетесь. — Я могу жить в своём доме? — До дальнейшего распоряжения — да. — Надзор сохраняется? — Разумеется. Покидать селение без разрешения по-прежнему нельзя. Возвращение во внутренние губернии вам не дозволено. Для этого потребовалось бы особое высочайшее решение. Евгений помолчал. — Значит, я не свободен. Чиновник сложил бумаги. — Вы больше не каторжный. Вы ссыльнопоселенец. — Я спросил не об этом. Начальник рудника посмотрел на него устало. — Другого ответа вам никто не даст. Евгению протянули лист для подписи. Рука не дрожала. Он прочёл документ полностью, как когда-то читал протоколы следствия, исправил неверно написанную букву в отчестве и расписался. — Завтра на поверку являться? — спросил он. — На утреннюю полицейскую отметку — да. На работы — нет. Последние слова прозвучали буднично. Никто не поздравил его. Чиновник принял подписанный лист, смотритель позвал следующего посетителя, и Евгению пришлось отойти от стола. На улице шёл мелкий снег. Рудничная партия уже работала: издалека доносился стук молотов, скрип тачек и команды мастеровых. Евгений остановился возле дороги. Почти четырнадцать лет каждый такой звук означал, что он должен торопиться, занять своё место, принять инструмент, открыть ведомость. Теперь он мог стоять. Продолжение.

6,9к1,4кERR19,8%
Перейти
Аватар канала Лана Лёсина|Рассказы

Лана Лёсина|Рассказы

Имение не было богатым, но Александр Ильич успел привести хозяйство в порядок. Были налажены продажи хлеба, мельница давала доход, земля обрабатывалась. — Простите, Наталья Михайловна, — сказал он после паузы. — Я давно не занимался делами Калитина и, возможно, просто не знаю нынешнего положения. Но при Александре Ильиче хозяйство было вполне исправным. — Возможно, после его смерти всё изменилось. — Возможно. Тихон ответил спокойно, но мысль уже зацепилась. Наталья Михайловна ничего подозрительного в собственных словах не слышала. — Папенька поэтому и не спорит со мной о Калитине. Конечно, ему не нравится содержать имение, которое почти ничего не приносит, но больших надежд на продажу он всё равно не возлагает. — И Серафим Егорыч пишет именно так? — Постоянно. Тихон взглянул в открытое окно. Отсюда виднелась часть двора. Всё выглядело вовсе не так, как выглядит разоряющееся хозяйство. Не роскошно. Но порядок был. Постройки стояли исправно. Во дворе двигались люди. Он ещё вчера, подъезжая к погосту, видел обработанные поля. Надежда тихо спросила: — Батюшка, что-то не так? Он посмотрел на неё и тут же смягчился. — Нет. Просто удивился. Наталья Михайловна улыбнулась: — Вы переживаете за Калитино? — Привычка. Разговор вскоре перешёл на другое. Он опять возвратился к людям, которых молодые люди не знали, к вечерам и прогулкам, случившимся до их рождения. Признаться, все это было немного утомительно, Павел поглядывал в раскрытое окно. — Хотите пройтись? — спросил он. Надежда сразу согласилась. Они вышли на крыльцо. Здесь Павел на несколько мгновений остановился, посмотрел на заросшую лужайку, на деревья, ветви которых давно никто не прореживал, и поморщился с той непринуждённостью, с какой человек оценивает вещь, не считая нужным скрывать своё мнение. — Вот видите, — сказал он. — Здесь всё такое. — Какое? — Запущенное. Надежда огляделась. Сад действительно давно не видел заботливой руки. Кусты разрослись, кое-где дорожки почти потерялись в траве, старые яблони тянули ветви куда им хотелось. Но в этом запустении было что-то тихое и даже красивое. Дорожки всё ещё угадывались, и одна из них уходила в глубину сада. — Пойдёмте туда, — предложила Надежда. Они спустились с крыльца и пошли рядом. Сначала молчали. Павел первым нарушил тишину: — Я совершенно не понимаю, зачем маменька держится за это место. Надежда повернула голову. — Ей нравится Калитино? — Не думаю, что дело в том, нравится или нет. Она помнит Александра Ильича. Он наш родственник. Наверное, поэтому. Дедушка давно говорит, что имение следует продать. —Продать? — Да. Здесь никто не живёт, доход, как говорят, ничтожный, дом требует денег. Какой смысл? Он взмахнул рукой, показывая на сад. — Мне здесь, признаться, совсем не нравится. Пусто. Одиноко. Скучно. Надежда посмотрела на него с искренним удивлением. — Скучно в имении? — А что здесь делать? Она даже остановилась. — Как что? Теперь уже удивился Павел. — Ну… гулять. Читать. Иногда ездить верхом. Что ещё? Надежда несколько секунд смотрела на него, пытаясь понять, не шутит ли он. — Можно утром поехать на мельницу и посмотреть, как она работает. — Зачем? — Как зачем? Узнать, сколько зерна приняли, сколько перемололи, всё ли исправно. Потом можно проехать к амбарам, проверить, как хранится мука. На конюшню зайти. Лошадей посмотреть. Павел слушал всё внимательнее. — Вы сами это делаете? — Конечно. А потом ещё поля. Сейчас как раз начинается урожайная пора. Нужно знать, что выросло, сколько можно собрать, какая часть пойдёт на продажу, сколько оставить на семена. Она снова пошла вперёд, а Павел через мгновение догнал её. — Вы действительно понимаете в урожае? — Немного. — Что значит «немного»? Надежда задумалась. — Ну, если я посмотрю на поле, то смогу примерно понять, хорош ли хлеб. Но батюшка всё равно говорит, что до уборки нельзя заранее считать деньги. Бывает, погода испортится, бывает, зерно хуже, чем казалось. А ещё важно, по какой цене потом продашь. Продолжение.

7,2к1,4кERR19,7%
Перейти
Аватар канала Лана Лёсина|Рассказы

Лана Лёсина|Рассказы

ый двор. Вечером обязан был снова отметиться, и только после этого мог вернуться домой. Опоздание без уважительной причины грозило взысканием. По селению он ходил без конвоя, но лишь по установленным дорогам. Дальше последнего заводского дома начиналась невидимая граница. За ней лежали сопки, лесные пади, дорога к Нерчинскому Заводу и огромная страна, по которой свободный человек мог ехать куда пожелает. Евгению нельзя было отойти туда даже на несколько вёрст. Для поездки к врачу или в управление требовалась бумага с подписью и указанием срока возвращения. В его доме могли произвести обыск в любое время. Стражник стучал, но ждать ответа не был обязан. Проверял сундук, перебирал письма, заглядывал под кровать и в печь. Однажды он нашёл лист, исписанный мелким почерком, и немедленно отнёс в канцелярию. На листе находился перевод нескольких страниц из разрешённой французской книги. Евгению пришлось два дня объяснять, что текст не предназначался для распространения. — Зачем переписывали? — спрашивал смотритель. — Чтобы не забыть язык. — Вам он здесь понадобится? — Вероятно, нет. — Тогда и помнить незачем. Лист вернули, но посоветовали впредь не заниматься тем, что может быть неверно истолковано. После этого Евгений писал только письма и разрешённые прошения. Он продолжал составлять письма для неграмотных. Теперь к нему приходили не только каторжные, но и заводские рабочие. Один просил написать сыну-рекруту, другой — брату в Иркутск, третий хотел подать жалобу на невыплаченное содержание. Евгений никогда не брал за это денег, хотя ему предлагали чай, табак, муку и мясо. Иногда принимал продукты, если видел, что отказ обидит человека, но чаще просил помочь кому-нибудь другому. Люди диктовали долго и беспорядочно. Начинали с просьбы прислать денег, потом вспоминали о матери, перескакивали на старую ссору, просили зачеркнуть грубые слова, снова возвращали их и в конце прибавляли, что никого не забыли и всех прощают. Евгений научился не исправлять чужую жизнь вместе с грамматикой. Он записывал то, что человек хотел сказать, оставляя ему его гнев, страх, нежность и надежду. Эта работа давала чувство, которого ему не хватало со времени ареста: он снова соединял людей, а не помогал следователям разрывать связи между ними. Каждое отправленное письмо означало, что где-то далеко узнают: человек жив, помнит, ждёт или хотя бы ещё способен ждать. Изредка приходили письма от Василия Фёдоровича. Годы изменили его почерк: буквы стали крупнее, строки иногда уходили вниз. Он редко упоминал службу при дворе и никогда не жаловался на старость. Сообщал о денежных переводах, о своей жизни за границей. О помощи Неретина. В каждом письме повторял, что продолжает хлопотать о смягчении участи сына. Евгений просил его прекратить. «Вы сделали всё, что могли, — писал он. — Не тратьте остаток жизни на приёмные, где вас заставляют ждать ради того, чтобы отказать. Мне уже не требуется новое решение. Мне требуется только время». Евгений знал, что ему нужно продержаться эти годы до полного освобождения. Он уже свыкся с мыслью, что навсегда останется в этом чужом краю. Но после освобождения он уже не будет никому подчиняться. А сейчас выжить ему помогло прежде всего то, что после перевода он больше не работал постоянно под землёй. Сырость шахты уже успела повредить лёгкие и суставы, но наземная работа не разрушала тело так быстро. Собственный дом позволял сушить одежду, спать не на общих нарах и топить печь сильнее, когда начиналась горячка. Деньги отца давали возможность покупать мясо, масло, лук и кислую капусту. В годы, когда среди каторжных появлялась цинга, эти простые продукты становились важнее лекарств. Каждую весну и лето Евгений ремонтировал дом. Затыкал мхом щели, поправлял крышу, белил печь, менял сгнившие доски крыльца. Осенью заготавливал дрова и овощи. Зимой мастерил полки, переплетал книги и чинил одежду. Эти занятия не позволяли мыслям замкнуться вокруг одного вопроса: сколько ещё осталось. Продолжение.

6,8к1,3кERR19,6%
Перейти
Аватар канала Лана Лёсина|Рассказы

Лана Лёсина|Рассказы

. Я велела насыпать зерна на поднос возле крыльца и в саду. Не знаю, поможет ли это, но пусть хотя бы попробуют прилетать». Или: «Сегодня весь день шёл снег, и к вечеру стало так тихо, что мне казалось, будто Медовая совсем исчезла и кроме нашего дома ничего больше нет». Она нигде не писала: «Мне одиноко». Но Тихон слышал это в каждой такой строке. Особенно тяжело становилось вечером. В Петербурге рано зажигали лампы, за окнами шумели экипажи, на улице слышались голоса, а он сидел в старом отцовском кабинете и перечитывал Наденькины письма. Иногда представлял её одну в большой Медовой, в комнате возле окна, с Анной Карловной где-то неподалёку, и ему хотелось бросить всё, приказать закладывать лошадей и ехать домой. Но уехать он не мог. Елена Фёдоровна после смерти мужа словно перестала сопротивляться болезни. Прежде слабая, но ещё державшаяся, теперь она угасала с каждым днём. Тихон видел это и понимал, что оставлять мать нельзя. — Ты опять получил письмо? — спросила она однажды, заметив конверт в его руках. — От Наденьки. — Как она? — Пишет, что всё хорошо. Елена Фёдоровна слабо улыбнулась. — Значит, плохо. Тихон поднял глаза. — Почему? — Потому что, если бы действительно всё было хорошо, она бы написала тебе десять страниц жалоб на учителей, прислугу и скуку. Он невольно усмехнулся. — Вы её почти не знаете. — Мне достаточно знать тебя. Она помолчала и спросила: — Очень рвёшься домой? Тихон не стал лгать. — Очень. — Езжай. — Нет. — Со мной останутся люди. — Я сказал — нет. Елена Фёдоровна посмотрела на сына долго и устало. — Упрямый. Весь в отца. Тихон отвернулся. С уходом отца дом стал старше, тише, словно вместе с хозяином из него ушла какая-то часть привычного порядка. В конце февраля не стало и Елены Фёдоровны. Тихон был возле неё до последней минуты. После смерти отца он успел приготовиться к худшему разумом, но оказалось, что к этому нельзя приготовиться. Когда в доме во второй раз за одну зиму воцарилась та особенная тишина, которая бывает только после смерти близкого человека, он впервые почувствовал себя совершенно осиротевшим. Родителей больше не было. И странным образом именно тогда он особенно ясно понял, почему так рвётся в Медовую. Там его ждали. Не по обязанности. Не потому, что он был хозяином. Там была Наденька. Но прежде, чем к ней уехать, нужно было закончить дела. Тихон несколько дней почти безвыездно провёл за бумагами. Оказалось, что столичная жизнь родителей держалась значительно скромнее, чем представлялось со стороны. Дом был старый, не слишком большой и вовсе не роскошный. Медниковы сохраняли известное имя и прежние знакомства, однако настоящего богатства в Петербурге не было. Основные деньги приходили из Медовой. Те самые суммы, которые Тихон годами отправлял родителям. Отец состоял компаньоном на мыльном заводе, однако доход от его доли оказался не столь велик. Денег хватало на содержание дома, прислугу, привычные расходы, но не более того. Тихон долго просматривал счета, потом отложил бумаги и сказал человеку, помогавшему ему разбирать дела: — Дом продавать не будем. — Совсем? — Совсем. — А жить здесь кто будет? Тихон посмотрел вокруг. Он уже представлял Наденьку взрослой. Представлял, как однажды привезёт её сюда, покажет комнаты, устроит дом иначе. — Пока оставим управляющего. — А завод? — Долю тоже не трогать. Пусть остаётся, как есть. Ему не хотелось спешно избавляться от всего, что связывало Медниковых с Петербургом. Тем более теперь этот дом мог однажды понадобиться им самим, когда Надежда Матвеевна станет совсем взрослой. До этого было не так уж долго – года три-четыре. За время вынужденного пребывания в столице Тихон несколько раз выезжал к старым знакомым. Многие помнили его совсем другим — молодым, ещё не замкнувшимся в Медовой. Его встречали с удивлением, расспрашивали о жизни, о хозяйстве, о родителях. Продолжение.

6,6к1,3кERR19,5%
Перейти
Аватар канала Лана Лёсина|Рассказы

Лана Лёсина|Рассказы

а завтра собираешься? Серафим поднял глаза. — С чего ты взяла? — Вижу. Он помолчал, затем усмехнулся. — По делам. — Опять? — Последний раз. Марфа вздрогнула от этих слов, хотя сама не поняла почему. — Что значит последний? — Значит, закончу одно дело и уеду отсюда. — Куда? — Подальше. Она долго смотрела на него. — Серафим, ты меня пугаешь. Он улыбнулся, но улыбка получилась нехорошей. — Не бойся. Тебе ничего не будет. Марфа хотела спросить ещё, однако он уже поднялся из-за стола и ушёл в свою комнату. Там Серафим запер дверь, достал приготовленные вещи и долго сидел в темноте, не зажигая свечи. Впервые за много недель он почувствовал не злость, а почти спокойствие. ** В Медовой уже отужинали и теперь ждали, когда подадут чай. В столовой было тепло и тихо; за окнами давно стемнело, и только изредка откуда-то со двора доносился приглушённый голос или стук закрываемой двери. Тихон Константинович откинулся на спинку кресла, довольный спокойным вечером, а Надежда Матвеевна снова потянулась к лежавшему возле её прибора, письму. Они получили его ещё утром и прочли сразу же, едва почту принесли в дом, потом весь день несколько раз Надежда вспоминала отдельные строки, а теперь, после ужина, будто случайно раскрыла вновь. — Послушайте, дядюшка, я вам ещё раз прочитаю. Тихон Константинович усмехнулся. — А первый раз, значит, я слушал недостаточно внимательно? — Вы слушали, но там есть важные места. — Вот как? Тогда извольте. Особенно важные места читайте громче, чтобы я не пропустил. Надежда сделала вид, что не заметила насмешки, расправила письмо и начала читать. Продолжение.

4,7к916ERR19,5%
Перейти
Аватар канала Лана Лёсина|Рассказы

Лана Лёсина|Рассказы

ться на работы. Могли пересмотреть разрешение жить в собственном доме или назначить ему другое место поселения. Не исключено, что из Петербурга пришло какое-нибудь старое предписание, задержавшееся в пути на годы. Он вымыл руки, надел чистую рубаху. Волосы пригладил водой, затем посмотрел на себя в маленькое мутное зеркало. Из него глядел сухощавый седой человек с обветренным лицом и глубоко залёгшими морщинами возле глаз. От молодого Сокольского, когда-то сидевшего с Ильёй Неретиным над запрещённой рукописью, остались только взгляд и привычка держаться прямо, хотя годы рудничной работы навсегда согнули его плечи. До конторы было меньше версты. Евгений шёл медленно, убеждая себя, что торопиться незачем. Дорога была ему знакома до каждого камня: справа тянулись склады, дальше чернели рудничные постройки, слева виднелись дома мастеровых. Люди здоровались с ним, кто-то останавливался, чтобы обменяться несколькими словами, но Евгений отвечал рассеянно и не задерживался. Возле крыльца конторы стоял незнакомый дорожный экипаж. Он был покрыт густым слоем серой пыли, однако видно было, что повозка прочная, исправная и приготовленная для дальнего пути. У ограды переминались две упряжные лошади, а кучер, сидевший на козлах, ел хлеб и разговаривал с заводским сторожем. Евгений взглянул на экипаж, но не связал его появления со своим вызовом. Через Зерентуй иногда проезжали чиновники, горные инженеры или купцы, имевшие дела при руднике. В передней его уже ждали. Писарь молча указал на дверь кабинета горного исправника, и Евгений вошёл. За широким столом сидел надворный советник, исполнявший должность горного исправника. Евгений видел его прежде несколько раз: сухой человек лет пятидесяти, с аккуратно подстриженными бакенбардами и лицом, на котором служебная важность давно заменила всякое иное выражение. Сегодня перед ним лежала раскрытая папка, перевязанная казённой тесьмой. Возле окна находился ещё один мужчина — гражданский, лет сорока пяти или немного старше. На нём был тёмный фрак, серый жилет, виднелся белый крахмальный воротник и выделялись тщательно вычищенные сапоги. Костюм не отличался особенным богатством и, судя по слегка потёртым обшлагам, служил хозяину не первый год, но Евгений невольно задержал на нём взгляд. Он давно не видел человека, одетого так, как одевались в той прежней жизни, где мужчины носили фраки не ради доклада начальству, а просто потому, что собирались выйти из дома. Даже тонкая золотая цепочка часов, протянувшаяся поперёк жилета, показалась ему вещью из другого мира. Незнакомец поднялся, когда Евгений вошёл, и внимательно посмотрел на него. В этом взгляде не было ни чиновничьего равнодушия, ни любопытства к государственному преступнику. Казалось, человек пытался узнать того, кого прежде никогда не видел, но о ком слышал слишком много. — Евгений Васильевич Сокольский? — спросил горный исправник, хотя прекрасно знал, кто перед ним. — Да. — Подойдите ближе. Евгений сделал несколько шагов и остановился у стола. Исправник перевернул один из листов, пробежал по нему глазами и выпрямился. — Получено предписание военного губернатора Забайкальской области, основанное на последовавшем Высочайшем повелении. Согласно этому предписанию вы освобождаетесь от дальнейшего пребывания на поселении в Восточной Сибири. Евгений слушал, но смысл произнесённых слов не доходил до него. Он понял каждое по отдельности: «предписание», «Высочайшее повеление», «освобождаетесь», однако соединить их не мог. — Что это означает? — спросил он. Горный исправник поднял взгляд от бумаги. — Это означает именно то, что я сказал. Вам разрешено покинуть Зерентуйское рудничное селение и выехать из пределов Восточной Сибири. — Куда меня переводят? — Никуда вас не переводят. — В другое место поселения? — Нет. Евгений посмотрел на незнакомца у окна, потом снова на чиновника. — Тогда я не понимаю. Продолжение.

6,5к1,3кERR19,5%
Перейти
Аватар канала Лана Лёсина|Рассказы

Лана Лёсина|Рассказы

зрешили ненадолго выходить в сад. Снег выпадал и таял, дорожки оставались влажными, а мороз щипал лицо так слабо, что Евгений первое время ждал настоящего холода, который должен был прийти следом. Но воздух оставался мягким. Он шёл между голыми деревьями, ставя палку с осторожностью, будто проверял землю. Возле скамьи останавливался. Отсюда были видны окна материнской комнаты. Однажды ветер прошёл по ветвям, и тонкая сухая веточка коснулась его плеча. Евгений обернулся так поспешно, что потерял равновесие. Слуга успел подхватить его. — Что-то случилось, господин? Он несколько мгновений смотрел на пустую дорожку. — Нет. Показалось. После этого он любил задерживаться у скамьи. Здесь можно было постоять, не объясняя, почему не хочется идти дальше. Иногда в доме открывали окно, доносился скрип рамы, и Евгений поднимал голову с тем коротким, невольным ожиданием, которого не мог в себе побороть. Кашель всё ещё мучил его. После прогулок он долго согревал руки, пил тёплое и нередко засыпал в кресле. Слабость могла настигнуть внезапно: ещё минуту назад он разговаривал, а потом голос глох, голова тяжелела, и всё, что говорили рядом, уходило куда-то далеко. Зимой Еварест Семёнович стал оставаться дольше. Раскладывал бумаги за соседним столом, работал, не требуя участия. Евгений привык к шороху переворачиваемых листов. Иногда, сидя в кресле, открывал глаза и смотрел на склонённую голову поверенного. — У вас, должно быть, есть и другие дела, — сказал он однажды. — Есть. — А вы сидите здесь. Еварест Семёнович отложил перо. — Вам мешает? — Нет. — Тогда позвольте закончить. Осталось немного. Евгений снова закрыл глаза. Следующим летом доктора отправили его на воды. Он принял назначение без возражений, только спросил, долго ли придётся ехать. На курорте дни подчинялись часам: питьё, отдых, прогулка, обед, снова отдых. Евгений сперва раздражался, если его задерживали у источника или заставляли пройти ещё немного. Потом заметил, что уже не ищет глазами ближайшую скамью сразу после выхода из дома. Однажды он дошёл до конца аллеи и лишь там понял, что сопровождавший его человек отстал. Обернулся: тот стоял шагах в двадцати и смотрел вслед, не решаясь окликнуть. Евгений поднял палку, показывая, что всё благополучно, и медленно вернулся сам. Перемены были невелики. Он по-прежнему быстро уставал, берёг спину, иногда проводил день в постели. Но еда обрела вкус. За завтраком он однажды попросил подать ещё хлеба, а потом удивился собственному аппетиту. Стал замечать, кто сидит за соседним столом, прислушиваться к разговорам. В читальне взял газету и дочитал небольшую заметку до конца, не потеряв смысла. Осенью, уже в Дрездене, он вышел в сад без сопровождающего. Еварест Семёнович нашёл его возле скамьи с раскрытой газетой на коленях. — Вам не холодно? — Пока нет. Садитесь. Поверенный сел, держа под мышкой привычную папку. Евгений посмотрел на неё. — Что вы принесли? — Отчёты. Но можно и после. — Покажите. Еварест Семёнович не сразу раскрыл папку. Евгений заметил эту задержку и протянул руку. — Только объясняйте не всё разом. Я многое забыл. Они просидели над первым листом довольно долго. Евгений путался, возвращался к уже сказанному, задавал вопросы. Один раз сердито потёр лоб, но бумаги не отложил. Когда Еварест Семёнович заговорил о подписи, он остановил его: — Погодите. Вот эту строку я ещё не понял. Поверенный подвинулся ближе и начал объяснять снова. Вечером Евгений задержал слугу, пришедшего зажечь лампу. — Принесите завтра газеты пораньше. И… — он помедлил, вспоминая, — в библиотеке есть карта России? — Я посмотрю, господин. — Посмотрите. Когда дверь закрылась, Евгений подошёл к окну. В саду уже темнело, по дорожке ветер гнал сухие листья. Он постоял, прислушиваясь к дыханию. В груди не резало, воздух входил свободно. На столе лежали бумаги, которые он ещё не успел прочесть. Евгений повернулся к ним, придвинул кресло к лампе и сел. Продолжение.

6,9к1,3кERR19,2%
Перейти
Аватар канала Лана Лёсина|Рассказы

Лана Лёсина|Рассказы

ся. Теперь живёт в Германии. Родителей уже нет. Не женат. Некоторые вопросы он просто оставлял без ответа, и вскоре окружающие почувствовали границу. В Карлсбаде Евгений несколько дней подряд встречал русского помещика, Павла Андреевича Верещагина. Тот ходил быстро, пил назначенную воду с мученическим выражением и всякий раз поглядывал на часы. Однажды он остановился рядом. — Скажите по совести: вам хоть сколько-нибудь помогает? Евгений посмотрел на его кружку. — Я надеюсь. — Вот и я надеюсь. Уже четвёртое лето. А доктор говорит, что я сам виноват: думаю о хозяйстве больше, чем о здоровье. — А вы думаете? — Разумеется. Не о здоровье же мне всё утро думать. Они пошли рядом. Верещагин сперва приноравливался к медленному шагу спутника с заметным усилием, потом разговорился и перестал смотреть на часы. Он жил в России, управлял имением сам, сердился на приказчика, ругал дороговизну леса, хвалил новую молотилку и тут же жаловался, что ремонт её обходится слишком дорого. Евгений слушал с возрастающим вниманием. Здесь не было газетных обобщений: были испорченная плотина, нанятый мастер, человек, не выполнивший обещания, урожай, который нужно успеть убрать. — А как же вы теперь договариваетесь с работниками? — спросил он однажды. Верещагин остановился, явно готовый рассказать обо всём подробно. В тот день они вернулись позднее положенного. Еварест Семёнович уже ждал возле здания санатория. Евгений начал было извиняться, но поверенный посмотрел на оживлённого Верещагина, на его кружку, которой тот размахивал, объясняя что-то напоследок, и лишь спросил: — Завтракать будете здесь или пройдете в столовую? За столом Евгений продолжил расспросы. О России он мог слушать часами. — Неужели Петербург так изменился? — спрашивал он. — А как же ему не измениться за столько лет? — Невский? — Невский остаётся Невским. — А летом по вечерам всё так же светло? Собеседник засмеялся. — Белые ночи, Евгений Васильевич, пока ещё не отменили. Евгений вдруг отвернулся. Ему вспомнился Петербург таким, каким он видел его последним. Молодым — потому что молодым тогда был он сам. Город в памяти вообще не старел. Там всё ещё ехали знакомые экипажи, открывались двери домов, где его знали, отец возвращался со службы, мать тревожилась о его будущем, Илья спорил с ним до хрипоты, а где-то совсем неподалёку жила Мария Григорьевна Кислицына. Машенька. Чем крепче становилось здоровье, тем опаснее делались эти воспоминания. Пока Евгений едва ходил и вся жизнь состояла из врачей, процедур, сна и борьбы с болью, думать о возвращении было бессмысленно. Он радовался уже тому, что может пройти аллею без остановки и подняться по лестнице, не цепляясь за перила обеими руками. Теперь всё изменилось. Он окреп. Спина ещё напоминала о себе, особенно к вечеру, ноги быстро уставали, но Евгений уже мог ездить, гулять, проводить несколько часов вне дома. Доктора впервые начали говорить не только о лечении, но и о том, что достигнут хороший результат. И вместе с телом будто проснулось то, что он много лет держал внутри. Россия. Однажды за общим столом кто-то произнёс: — Скоро поедем домой. Евгений поднял глаза. Домой. Слово ударило неожиданно. Всю оставшуюся беседу он почти не слушал. А вечером долго ходил по комнате и впервые позволил себе подумать не о невозможном возвращении вообще, а о конкретной дороге. Если бы разрешили… Сначала Петербург. Он прошёл бы по улицам, которые помнил. Посмотрел бы на прежний дом Сокольских. Узнал бы, что осталось от знакомого мира. Но очень скоро понял: Петербург был не главным. Больше всего ему хотелось узнать о Марии и Илье. Продолжение

7,7к1,5кERR19,2%
Перейти