Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

ало, что делать. А рядом, чуть поодаль, мучилась Лена. Сразу было видно: копать она совсем не умела. Лопату держала неловко, руки были слабые, тонкие, не для такой работы. Сапоги вязли в земле, платье путалось, выбившиеся волосы липли ко лбу. Лицо её быстро покраснело от напряжения, дыхание стало прерывистым, но она упрямо не бросала лопату. Митька видел это всё украдкой и почему-то злился. Не на неё — на саму эту нелепость. На то, что такая девчонка, совсем не приспособленная к огороду, стоит тут посреди сырой земли и силится делать то, чего её, видно, никогда в жизни не заставляли делать. А вокруг всё те же мальчишки уже начинали ухмыляться, переглядываться, подталкивать друг друга локтями. Он исподтишка показал им кулак и кивком головы указал, чтобы занялись делом. Все последующие дни детдомовцы копали, делали гряды, сажали овощи — лук, морковь, свёклу, картошку. Работа была тяжёлая, однообразная, изматывающая. Руки гудели, спины ныли, солнце припекало всё сильнее, а над огородом стоял густой запах прогретой сырости, свежевскопанной земли и молодой зелени. Лена страдала по-настоящему. Это было видно по всему: по тому, как она к вечеру едва волочила ноги; как стискивала губы, чтобы не заплакать при всех; как осторожно разжимала пальцы после работы, ощущая, как каждый сустав отдаёт болью. Иногда она останавливалась на миг, закрывала глаза, но тут же снова бралась за дело. Не жаловалась. Только всё тише становилась к концу дня. Митька не раз вставал между ней и другими. Он не умел говорить мягко, не умел особенно утешать, но рядом с ним Лене становилось спокойнее. И сама она скоро начала держаться ближе к нему — как человек, который посреди чужой и тяжёлой жизни нашёл убежище. В один из вечеров Митя вышел во двор и увидел Лену на лавочке. Сумерки уже мягко опускались на детдомовский двор, воздух остывал после дневной жары, и всё вокруг как будто стихло. Лена сидела одна, опустив голову, и плакала — тихо, беззвучно, но так горько, что Митя сразу остановился. Он не любил чужих слёз. Терялся. Становился неловким, не знал, что делать. Он подошёл ближе. — Ты чего? — спросил он грубовато, просто потому, что по-другому не умел. Лена вздрогнула, быстро вытерла лицо, но слёзы всё равно блестели на щеках. — Ничего. — Ну, раз ничего, тогда чего ревёшь? Она всхлипнула и отвернулась. Митя постоял, потом сел на край лавки. — Привыкнешь, — сказал он после паузы. — Тут ко всему привыкают. Она покачала головой. — Я не хочу ко всему этому привыкать. Голос у неё был слабый, дрожащий, но в нём уже слышалось не одно только бессилие, а и обида на жизнь, которая слишком резко, слишком бесповоротно опрокинула её в эту новую, грубую реальность. Митя молчал. Потом сказал уже тише: — Хочешь не хочешь, а придётся. Продолжение читайте завтра в 09-00

ьях, в самом том ощущении, что всё впереди. И пока они шли и говорили, их мечты уже переставали быть пустыми разговорами. Они становились планами. Жизнью, которая, может быть, ещё не скоро, но обязательно начнёт складываться так, как каждому из них хотелось всей душой. Продолжение читайте в 13-00

а будет учиться в ВУЗе? А ты будешь. Представляешь? Полина слушала, кивала, но в душе у неё всё было неспокойно. Она и сама понимала, что Лёля права. Она чувствовала особенное удовольствие от правильно решённых задач, от ясности, которая приходила в голову вместе со знанием. Но рядом с этим жило и другое чувство — упрямое, неловкое, тяжёлое. Полина считала себя уже достаточно взрослой, чтобы сидеть на шее у брата. Конечно, ни Кондрат, ни Лёля ни единым словом, ни единым взглядом никогда не говорили, будто она им в тягость. Напротив, относились к ней тепло, искренне, по-семейному. Полина это знала, но замечала и другое. Видела, как тесно стало в комнате. Кондрат с Лёлей, маленькая Маша, Петя, теперь ещё Екатерина Ивановна, которой пришлось перебраться в Никольск, потому что Лёля вышла на работу. Комната жила в движении. Постоянно сохли детские вещи, стояла детская ванночка, в углу аккуратно лежали книги и школьные тетради, на кровати дремала Маша, за занавеской шуршала Екатерина Ивановна, Петя возился с игрушками, а Лёля, несмотря на усталость, старалась всё успеть: и детей обиходить, и обед сварить, и бельё перестирать, и за всеми доглядеть. Полина смотрела на всё это и чувствовала, как внутри у неё нарастает тихий стыд. Ей становилось неловко оттого, что она ест вместе со всеми, живёт, а своих денег не приносит. Особенно остро это чувство приходило вечерами. Когда Кондрат, усталый после службы, молча садился за стол. Когда Лёля, едва уложив Машу, бралась за домашние дела. Лёля, несмотря на все заботы, оставалась лёгкой, живой, ладной. В её движениях была привычка к работе, а в словах — уверенность. Лёля работала, зарабатывала, была нужна и дома, и в школе. И Полине очень хотелось когда-нибудь стать такой же — человеком дела, с собственным заработком, с правом стоять на ногах крепко и прямо. Точку в смятении сестры поставил Кондрат. Когда Лёля ему рассказала о раздумьях Полины, тот посмотрел на девчонку и строго произнес: "Выкинь дурь из головы. Приехала учиться - учись. Об остальном не думай. С голоду не помрём". ** Зима пролетела в хлопотах так быстро, что никто и не заметил, как от длинных тёмных вечеров, от детского плача, от печного жара, от стирки, уроков, яслей, дров, молока, пелёнок и тетрадей осталась только память о непрерывном движении. А потом пришла весна. Дружная, тёплая, дурманящая. Снег сошёл быстро, почти разом, будто и не хотел задерживаться. Дороги раскисли, воздух наполнился влажным, сладким запахом земли, талой воды, прошлогодней листвы и чего-то нового, ещё не видимого глазу, но уже живого. В один из таких тёплых дней Полина с Митькой шли по городской улице и строили планы. Шли не спеша, рядом, и обоим казалось, что впереди у них раскрывается что-то большое, ещё неясное, но доброе. Полина говорила быстро, оживлённо, с той молодой горячностью, с какой человек рассказывает не просто о будущем, а о том, что уже почти видит перед собой. — Как только начнутся летние каникулы, я поеду домой, — говорила она. — И Петю с собой возьму. Пусть побудет в деревне. Там ему хорошо. Бегать будет на воле. Маманя с тятей порадуются. Митька слушал её внимательно и кивал. Всё, о чём она говорила, было для него почти своим. Ему нравилось, как Полина рассказывает — с любовью, с участием, с теплотой. Сам Митя говорил сдержанно, но в каждом слове слышалось, как давно он это носил в себе. — А я летом хочу на завод устроиться, — сказал он. — Хоть кем. Лишь бы взяли. Полина сразу повернулась к нему всем лицом. — И возьмут. — Может, и возьмут, — ответил он. — Я на всё согласен. Свои деньги будут. И тут в голосе его зазвучало особое чувство - упрямая жажда встать на ноги. — Пусть мало, — говорил он, — а я и копейкам рад буду. Полина слушала и чувствовала, как сердце её делается мягче и теплее. Она смотрела на него и видела уже не только того Митьку, которого когда-то жалела всей душой, а человека, который сам хочет выстроить свою жизнь. Весна шла рядом с ними по улице — в лужах, в солнечном воздухе, в дрожащих молодых листьях на дерев

ённой и в то же время радостной. Продолжение читайте завтра в 09-00

лнялось тёплым, щемящим светом. Коля помогал родителям. Осматривал родительское хозяйство и всё яснее чувствовал, как руки сами тянутся к инструментам — что-то прибить, приколотить, поправить, подтесать. И хотя всё в доме и во дворе держалось добротно, по-хозяйски, его взгляд сразу цеплял каждую малость: где доска держится уже только на одном гвозде, где ступенька в погреб чуть качается, где что-то ещё терпит, но уже просит крепкой мужской руки. И от этого в душе у него поднималось особое чувство. Он вдруг ясно понял, как соскучился по родному дому. По этим простым хозяйственным заботам. По запаху досок, земли, сарая, воды из колодца. По тому труду, который не казался ему тяжёлым, потому что был своим, домашним, понятным с детства. Он видел и другое: как тяжело отцу одному управляться со скотиной, следить, чтобы всё было в исправности, не запускать хозяйство. Раньше многое делалось будто само собой — потому что рук было больше, потому что рядом были сыновья, потому что всё держалось на общем мужском усилии. Теперь же Фрол тянул все мужские дела один, и Николай это почувствовал особенно остро. Он поправил с отцом сушила, вычистил погреб, заменил прогнившие доски в бане. И каждая из этих работ ложилась на душу не утомлением, а тихим, тёплым покоем. Словно он на время вернулся не просто в родной дом, а в самого себя — в того Николая, каким был когда-то, до разлук, службы, лагерной жизни и всей той тяжёлой дороги, что пролегла между тогда и теперь. Ольга наслаждалась Петей. Эти несколько дней были для неё словно дарованы свыше — тихо, без помех, без необходимости прятать свои чувства глубоко-глубоко. Никто не мешал ей быть с ребёнком рядом. И она жила этим всем сердцем. Рассказывала ему сказки, пела песенки, носила на руках, будто старалась наверстать всё то, что когда-то было отнято у неё. Она попросила Колю сделать качели. И теперь качала мальчишку так, что он с визгом, смехом, с ослепительной радостью взмывал вверх. Петя заливался счастливым криком, а Ольга смеялась вместе с ним — легко, звонко, так, как давно уже не смеялась. Николай издали наблюдал за нею и видел, как она преображается. Видел, как много в ней стало улыбки, света, смеха. И чувствовал даже, что её физическая сила будто прибавилась. Она без устали бегала с мальчишкой, играла, прыгала, возилась, и в каждом её движении было столько живой, тёплой радости, что сердце у него невольно сжималось. Будто рядом с Петей в ней открывалось что-то очень глубокое, настоящее, давно ждавшее своего часа. А Евдокия тем временем всё не оставляла своей мысли. Наедине с Николаем она плакала, уговаривала, убеждала его, чтобы они с Ольгой перебирались поближе. Говорила то мягко, то с надрывом, то почти шёпотом, будто надеялась не словами, так слезами растопить сыновнее сердце. Но Николай упрямо стоял на своём. Он объяснял, что в Перми у них работа, зарплата, что они уже привыкли, обжились, что им там нравится. И говорил всё это твёрдо, хотя самому от этих слов становилось тяжело. Обнимая мать, Николай не мог сказать ей самого главного. Не мог открыть ту правду, которая стояла за его упорством. Он и сам был бы рад вернуться в родные края, под родное небо, к этим избам, к отцовскому двору, к земле, которую помнил каждым шагом. Но Ольге нужно было отмечаться. За её спиной лежал слишком тяжёлый, слишком опасный путь. Она чудом выжила. И теперь  доля её была не так тяжела. Но её нужно было пройти до конца. — Что же вы дите себе не родите? — шептала Евдокия. — Господь не даёт, маманя, — отвечал Николай. Сказав это, он сам чувствовал, как глухо и больно отзываются в душе эти слова. Он очень надеялся, что у них тоже будут дети. Ольга вместе с ребёнком могла воскреснуть заново. Воскреснуть не только телом, не только душой, но всей своей судьбой. И жизнь их тогда выровняется, наладится, станет полной. Такой, какой они оба её ждали и заслужили. Продолжение читайте завтра в 09-00

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 301 Кондрат с раннего утра уходил на службу, возвращался поздно, усталый, голодный, но всякий раз первым делом шёл к Лёле, интересовался самочувствием. Лёлька в эти дни особенно изменилась. В ней появилась какая-то тихая, глубокая женская серьёзность. Она уже не смеялась так звонко и беззаботно, как прежде, а будто всё время прислушивалась к себе, к ребёнку, к тому таинственному и великому, что неотвратимо приближалось. В начале декабря Лёля родила девочку. Роды были тяжёлые, и весь дом несколько суток жил в таком напряжении, что даже говорить старались тише. Кондрат ходил тенью. Лицо у него осунулось, глаза потемнели, и только когда ему сказали, что и мать, и ребёнок в безопасности, он будто заново вдохнул. Девочку назвали Машей. Имя это сразу прижилось. Маленькая Маша была крошечной, тёплой, беспомощной, с тоненьким голоском и сморщенным личиком, которое с каждым днём всё больше светлело и хорошело. Лёлька, измученная, бледная, но счастливая, не могла на неё наглядеться. В глазах у неё теперь жила та особая мягкость, какую даёт только материнство. Ей дали отпуск по случаю рождения: 8 недель до родов и 8 недель - после, и она оставалась дома. Для неё это было и счастье, и испытание сразу. Дни тянулись в бесконечных кормлениях, пелёнках, тревогах, коротком сне, детском плаче и внезапных приступах нежности, от которых слёзы сами подступали к глазам. Маша требовала всего её времени, всего внимания, всей её души. Но Лёля не жаловалась. Напротив, будто вся расцвела в этой новой, тихой, женской доле. Полька нянчилась с малышкой с такой охотой, будто это была её собственная радость. Она брала Машу на руки, укачивала, стирала пелёнки, грела воду, следила за Петей, чтобы тот сильно не шумел. Дом стал теснее, хлопотнее, но и теплее. Теперь в нём было двое детей, и от этого всё вокруг наполнялось особым, живым смыслом. По воскресеньям Полина встречалась с Митькой. Эти встречи стали для неё чем-то тайным, дорогим, почти необходимым. Всю неделю она жила делами, школой, домом, детьми, а в воскресенье сердце у неё с самого утра уже билось иначе. Они встречались ненадолго, потому что у Митьки по-прежнему была своя жизнь, казённая, стеснённая правилами, а у неё — своя. Но даже эти короткие часы значили для обоих очень много. Полина рассказывала ему о Маше, о том, как Лёля теперь почти не отходит от люльки, как Петя важно ходит по дому и называет себя старшим братом. Митька слушал внимательно. Ему нравилось слышать про этот дом, где всё было живым, тёплым, родным. Нравилось знать, что Полина теперь там, среди своих, и что в её жизни есть место и для него. А она, глядя на него в эти зимние воскресенья, всё яснее понимала, как крепнет в её душе то чувство, которое уже нельзя было назвать одной только привязанностью или жалостью. Оно стало глубже, тише и серьёзнее. И у Митьки тоже менялся взгляд, когда он смотрел на неё. В нём уже не было прежней одной только подростковой благодарности. Там рождалось что-то взрослое, настороженное и сильное — то, что не говорит о себе громко, но живёт всё крепче с каждой новой встречей. ** Год пролетел незаметно. Так быстро, что когда за столом в декабрьский день, собрались за столом отмечать первый день рождения Маши, было даже удивительно, как стремительно похудел календарь. Подросли не только дети, но и Полина заметно повзрослела. Она чувствовала в себе перемену. Мысли о будущем всё чаще и чаще посещали её, не давали покоя. Она перебирала в голове разные пути, словно примеряла их на себя и никак не могла решить, какой из них выбрать. Ее всё чаще посещали мысли уйти из школы. Лёля была против и не раз говорила Полине, что голова у неё светлая, память хорошая, учёба даётся легко, а значит, бросать не следует. — Тебе учиться надо, Поля, — убеждала Лёля. — Пока есть возможность, учись. Тем более осталось совсем немного. Перед тобой откроются двери институтов. Разве могла когда нибудь маманя помыслить, что ее дочк

каким участием Лёля смотрела на неё. Сейчас Ольга особенно ясно чувствовала: эти люди и правда стали ей родными. По-настоящему. Поезд тихо тронулся. За окном остались Кондрат и Лёля. Николай неотрывно смотрел в окно, прощаясь с родным краем. Всё отдалялось медленно, будто нарочно давая сердцу ещё немного времени подержаться за знакомые очертания, за станцию, за людей, за эту землю, которая, как ни крути, всё равно оставалась своей. У Ольги тоже дрожали губы. Она молчала, но Николай и без слов чувствовал, как тяжело ей сейчас. Он взял её руку и крепко сжал в своих ладонях. — Ничего, родная, всё устроится. Мы же вместе, — говорил он. Ольга только кивала. Пять дней оказались такими короткими, такими малыми для встречи с родными местами, что у обоих душа теперь плакала. Но жизнь не стояла на месте. Она опять возвращалась в свою колею, в те обстоятельства, из которых они пока не могли вырваться. Как бы ни было грустно и тяжело, после этой поездки обоим казалось, что сил прибавилось. Родной дом, родные лица, брат, мать, отец, сестра, разговоры и слёзы Евдокии — всё это словно заново укрепило их изнутри. И теперь перед ними опять стояла цель: дождаться полной свободы Ольги и наконец покинуть этот, может быть, и неплохой, но всё же чужой город, в котором им пока приходилось жить не по своей воле. А Кондрат с Лёлей недели через три снова поехали в деревню — узнать, как там родители , и навестить Петю. Мальчик так обрадовался и так крепко вцепился в шею матери, что долгое время она не могла оторвать его от себя. Он плакал, прижимался к ней и говорил, что хочет домой. И в этих словах, в этой детской тоске, было столько настоящего, что решено было забрать его. Сначала — на время отправить в Ельск, где его тоже ждали и где по нему успели соскучиться. — А потом пойдёшь в ясли, — говорила Лёля. — Ты у нас теперь парень большой. До школы тебе осталось уже совсем немного. И в яслях будешь привыкать к сверстникам и к обществу. Так и получилось. После Ельска Петю отдали в ясли. Евдокия до последнего не отпускала Полину в город. То уговаривала, то плакала, то сердилась, то снова хваталась за сердце и причитала, что девка совсем от рук отбилась и в рвётся город к учению, хотя и так уже учёная. Полина терпела, молчала, только всё ниже склоняла голову и всё упрямее становился у неё взгляд. В ней жило решение. Тихое, но крепкое. Кондрат в конце августа приехал сам. Сказал, что за Полиной, и на этот раз Евдокия уже поняла: спорить бесполезно. Полина почти не спала в ту ночь. Лежала с открытыми глазами и чувствовала, как в груди перемешались радость, страх, нетерпение. Ей казалось, будто с рассветом перед ней откроется совсем другая жизнь — не та, что шла здесь, в деревне, среди привычных изб и огородов, а иная, трудная, неизвестная, но манящая. И в этой новой жизни было всё сразу: школа, город, Лёля, Кондрат... и Митька. Хоть вслух она этого и не произносила, но именно мысль о нём всё время билась где-то в самом тёплом, самом живом месте души. Утром она уезжала, уткнувшись лицом в старенький материнский платок, чтобы не расплакаться при всех. Евдокия перекрестила её несколько раз, долго поправляла ворот платья, будто дочь уходила не в Никольск, а на край света. Фрол молчаливо вынес узелок, сунул его в пролётку и только сказал коротко, хрипло: — Учись, коли решила. Полина кивнула, не в силах выговорить ни слова. А потом пролётка тронулась, и изба, двор, колодец, старый тополь у ворот начали медленно уплывать. В городе всё показалось ей большим, тесным и шумным. Даже воздух был иной — не деревенский, не вольный, а полный чужих голосов, стука, шагов, какой-то постоянной спешки. Рядом был Кондрат, и от этого ей было спокойнее. Лёля встретила Полину так тепло, будто ждала не свояченицу, а младшую сестру. — Ну вот и приехала наша ученица, — сказала она весело и сразу обняла девушку. От этих слов у Полины словно камень с души свалился. Она увидела, что Лёля не просто не против её приезда, а и вправду рада. Продолжение читай

Не родись красивой 302 Начало В тот день все детдомовцы вышли работать на огород. Весна вступила в силу, земля просохла, и теперь каждый клочок нужно было вскопать, приготовить под посадку. Младших поставили собирать сгребать мусор, старшим выдали лопаты. Над огородом стоял гул голосов, окриков, смеха, недовольного ворчания. Митька задержался в библиотеке. Он дочитывал книгу и так увлёкся, что забыл про время. А когда спохватился и явился в детдом, его тут же отправили на огород. Все были заняты делом, но Митька заметил, как несколько мальчишек смеются над какой-то девчонкой. Впрочем, обычное дело. Но это был не тот смех, когда просто дурачатся от скуки. Нет. Они именно издевались. Митька сразу это понял. Девчонка была незнакомая, он раньше не видел её в детдоме. Наверное, ровесница ему или чуть младше. На ней было лёгкое платье и туфли — совсем не для огорода. Лопату она держала неумело, не знала, как вогнать её в грунт, а туфли её тонули в земле. Мальчишки выбивали у неё из рук лопату. А когда она, заплаканная, снова наклонялась и пыталась поднять её, они опять выбивали, хохотали, швыряли в неё комья. Девчонка плакала, размазывая грязь по лицу, губы её дрожали, но она всё равно упрямо нагибалась за лопатой. Детдомовские девочки только смотрели на неё со стороны — кто с жалостью, кто с любопытством, кто с опаской, как бы самим не попасть под насмешку. Митька почувствовал, как в нём всё закипело. Он был старше. И это дало ему право вмешаться. Не раздумывая, он быстрым шагом направился к ним. — Вы чего, сдурели? — крикнул он так, что даже сам удивился своему голосу. Мальчишки оглянулись. Кто-то ухмыльнулся, кто-то хотел отшутиться, но Митька уже подскочил, вырвал лопату из рук одного и так посмотрел, что смех сразу стал тише. В его взгляде было что-то жёсткое, взрослое, такое, после чего уже не хотелось баловаться. — Нашли над кем глумиться, — бросил он. — Идите вон свои грядки копайте. Несколько секунд они ещё мялись, будто решая, продолжать ли, но потом всё же отступили. Переглядываясь, отошли. Девчонка стояла, всхлипывая, вся в грязных пятнах, с лопатой в руках, будто ещё не до конца веря, что её оставили в покое. Митька посмотрел на неё и уже совсем другим голосом сказал: — Тебе переобуться надо. Она только моргала мокрыми глазами и ничего не отвечала. — Пойдём, — повторил он. — Так ты тут и туфли испортишь, и сама увязнешь. Он повёл её в здание детдома. Шли молча. Девчонка ещё шмыгала носом, время от времени украдкой вытирала щёки грязной рукой. А Митька шагал впереди, сжимая лопату, и сам толком не понимал, почему так рассердился. Просто не мог смотреть, как сильные гурьбой измываются над одной, да ещё над новенькой, ещё не привыкшей, девчонкой. Он быстро разыскал тётю Зину, завхоза. Та сперва нахмурилась, увидев их вдвоём, взъерошенных, но Митька сразу объяснил, в чём дело. Тётя Зина поворчала, полезла куда-то в кладовку и вынесла девчонке большие резиновые сапоги. Та посмотрела на них почти с ужасом. Видно было, что сапоги ей не нравятся. Может, потому, что были тяжёлые, некрасивые, чужие. Может, потому, что в них она особенно ясно почувствовала, как далеко теперь её жизнь ушла от прежней. — Не хочу, — тихо сказала она. Митька качнул головой. — Надевай, — сказал он. — Иначе свои туфли испортишь и уже будешь круглый год ходить в таких сапогах. Сказал это серьёзно, без насмешки, как человек, который понимает цену вещи и знает, как устроена жизнь. Девчонка подняла на него глаза. В них ещё стояли слёзы, но уже проступило упрямство. Она молча взяла сапоги и стала переобуваться. А Митька стоял рядом и ждал, словно само собой разумелось, что теперь он уже не уйдёт, пока не доведёт это дело до конца. Митька копал землю и всё время, сам того не желая, боковым зрением следил за Леной. Лопата ходила у него ровно, привычно, с тем коротким, скупым усилием, в котором уже чувствовалась набитая рука. Он вгонял штык в чёрную, сырую весеннюю землю, налегал ногой, переворачивал тяжёлые пласты и почти не думал о своей работе — тело само зн

ся. Полина поглядела на него искоса. Худой. Всё ещё худой. И лицо у него взрослело как-то слишком рано, слишком сурово. — А тебе не холодно? — Да нет, - коротко ответил он. Потом, чуть смягчившись, добавил: — Носки вот ношу. Те, что Ольга Ивановна дала. От этих слов Полине стало так тепло, будто и она сама имела в том какую-то долю. Она помолчала немного, а потом уже он спросил: — А ты? Как тебе в школе? И вот тут заговорила она — сразу, горячо, живо. Про классы. Про учителей. Про новые учебники, которые пахнут типографской краской. Про то, как сначала боялась войти в класс и сесть среди городских девочек. Про то, что математика труднее, чем она думала, а литература, наоборот, словно дверь открыла в другой мир. Про Лёлю, которая помогает ей вечерами, проверяет тетради и говорит, что у Полины есть голова, только лениться нельзя. Митька слушал её внимательно, чуть наклонив голову, будто ловил не только слова, но и сам её голос. — Ты, выходит, и правда учиться будешь долго, — сказал он. — Буду, — ответила она и даже вскинула подбородок. — Раз уж приехала, то буду. Он улыбнулся. И от этой его улыбки, редкой, сдержанной, у Полины всё внутри тихо дрогнуло. Они свернули в переулок потише. Тут было меньше людей. Лужи лежали зеркалами, в них качалось серое небо. Полина шла чуть ближе к нему, чем прежде. Митька сперва этого будто не замечал, а потом всё-таки замедлил шаг, чтобы не расходиться. — А тебя часто отпускают? — спросила она. — Не очень, — ответил он. — В будни почти никак. После уроков у нас дела. Мастерская. Ещё дежурства. Уроки. Отлучаться не разрешают. — А в воскресенье? — В воскресенье проще. После обеда иногда можно выйти. Но не каждый раз и ненадолго. Полина быстро прикинула в уме, потом сказала: — Тогда давай встретимся через три дня. В воскресенье. — Давай. — У нашего дома? — У него, — подтвердил он. — Я буду ждать. — И я приду, — ответил он. После этих слов между ними настала особая тишина. Уже не неловкая, а полная того, что ещё не называется вслух, но уже живёт и в воздухе, и в дыхании, и в том, как два человека идут рядом и вдруг начинают чувствовать друг друга всем сердцем. Полина сорвала тонкую веточку и зачем-то вертела её в пальцах. Митька смотрел на эти пальцы и думал, что раньше не замечал, какие они у неё светлые и быстрые. Она же украдкой поглядывала на его профиль, на упрямую складку губ, на тёмные глаза, в которых было столько пережитого, что они казались старше его лет. Хотелось видеть друг друга. Слышать. Идти рядом. Знать, как человек улыбается, хмурится, молчит. Всё это, ещё недавно почти детское, невесомое, незаметно перерастало во что-то большее. Когда настало время расходиться, оба вдруг замедлили шаг, будто дорога сама не хотела отпускать их. — Ну... иди тогда, — сказала Полина, и голос её дрогнул. — Ага, — ответил он, но не двинулся с места сразу. Потом всё же пошёл. Сделал несколько шагов, оглянулся. Она стояла там же, смотрела ему вслед. И он, сам не зная зачем, улыбнулся ей ещё раз — уже совсем открыто, по-мальчишески счастливо. Полина ответила ему такой же улыбкой. До воскресенья было ещё три дня. Но обоим уже казалось, что это очень долго. ** К началу декабря в доме ждали появления малыша. Даже воздух в комнате будто стал иным — тише, бережнее, сосредоточеннее. Лёля ходила медленно, осторожно, быстро уставала. Живот у неё был большой, и в каждом движении чувствовалась тяжесть последних недель. Она ещё старалась держаться бодро, не жаловаться, улыбалась, но всё чаще присаживалась, клала ладони на живот и затихала, переводя дыхание. Полька в эти дни стала в доме незаменимой. Екатерина Ивановна оставалась в Ельске и девчонка помогала во всём: готовила обед, убирала, бегала за хлебом, а после уроков забирала Петю из яслей. Мальчишка уже привык к этому порядку, охотно шёл с тёткой, всю дорогу что-то рассказывал, показывал варежкой на прохожих, на лошадей, на дым из труб. Дома он уже ждал мать, но теперь особенно тянулся и к Полине, чувствуя, что вся жизнь вокруг стала какой-то собранной, напряж

да жизни в доме, жажда детского смеха, жажда той полноты семьи, которой ей всё время не хватало. Ей хотелось, чтобы изба не пустела, а только наполнялась; чтобы старость не подступала тишиной, а отступала перед новыми голосами, новыми колыбелями, новыми маленькими руками. — Мама, да не волнуйся ты, — проговорил Кондрат. — Как же не волноваться-то, сынок? — тут же отозвалась Евдокия. — Один мальчонка на всех нас. А нас ведь семь человек. На этих словах за столом прошла тёплая, чуть смущённая улыбка. Но Кондрат уже смотрел на Лёльку. Смотрел красноречиво, с той тихой мужской уверенностью, за которой стояло заранее принятое решение. — Ну, коли об этом разговор зашёл, — сказал он, — значит, так тому и быть. Скажу. Лёля сразу вспыхнула. Щёки её залились краской, она потупила взор, и в этой её робости, в этом счастливом смущении было больше ответа, чем в любых словах. — В начале зимы, мамань, жди пополнение. Евдокия ахнула, закрыла рот рукой и поглядела на Лёлю. Впрочем, не она одна — все взгляды в ту же минуту обратились к ней. Лёля сидела счастливая, с той тихой женской стыдливостью, в которой уже не было смущения девочки, а было светлое, полное радости сознание своей новой тайны. — Да, мы ждём ребёнка, — тут же сказал Кондрат. Сказал просто, но в голосе его прозвучала такая крепкая, спокойная гордость, что Лёлька невольно подняла глаза и заулыбалась ещё светлее. В этом её взгляде было всё: и счастье, и ожидание, и та мягкая, глубокая нежность, которая уже начала жить в ней рядом с ещё не рождённым ребёнком. — А вот это правильно. Зря ты, мать, плакала, — подал голос Фрол. — Баба что, курица. Кудахчет, говорит всё подряд. - Вишь, и не напрасно, говорю, — тут же не уступила ему Евдокия. Сказала — и сама засмеялась сквозь слёзы. Засмеялись и остальные. Смех этот сразу сделал избу ещё теплее, ещё живее, будто сама радость разом всколыхнула всех и пошла от одного к другому. — Значит, будет у нас ещё один племяш, — проговорил Николай. И при этих словах Ольга вся сжалась и потупила взор. Никто, может быть, и не заметил бы этого мгновения, но сама она почувствовала его так остро, будто в сердце кто-то тихо, но больно коснулся старой, не зажившей раны. Она очень хотела ребёнка. Очень хотела забыть Петеньку, вернее, ту мучительную пустоту, которую он в ней оставил. Хотела однажды почувствовать на своих руках маленькое тёплое тело, услышать своё материнское сердце уже не в боли утраты, а в живом, законном счастье. Но пока судьба не давала ей этого подарка. Сидели долго, до самого вечера. Разговоры то разгорались, то затихали, снова поднимались, перетекали с одного на другое, и никто не спешил расходиться, будто всем хотелось продлить этот день, удержать его подольше в тёплых стенах избы. Продолжение читайте в 13-00