Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

я оставить до другого времени. — Делайте так, как считаете нужным. Мария Григорьевна взглянула на него с лёгким укором. — Это не только моё хозяйство. Илья Петрович помолчал. — Простите. Я постараюсь разобраться. Но хозяйство не принимало его, а он не принимал хозяйство. Ему было мучительно скучно слушать разговоры о посеве, скоте и запасах. Он не чувствовал в себе ни интереса, ни хозяйственной хватки. Всё, к чему его готовили с юности, осталось в другой жизни — университет, служба, Петербург, разговоры о государстве и законах. Теперь ему предлагали думать о количестве дров на зиму и о том, сколько хлеба удастся получить с полей. Особенно тяжело становилось, когда речь заходила о крестьянах. После одного разговора с управляющим Илья Петрович вошёл в гостиную раздражённый и долго ходил от окна к камину. — Что случилось? — спросила Мария Григорьевна. — Мне объясняли, сколько крестьяне должны дать хозяйству. — И? — Я видел их избы, Мария Григорьевна. У некоторых самих почти ничего нет. Она закрыла лежавшую перед ней расходную книгу. — Я понимаю. — Нет, я не могу спокойно рассуждать о людях, как о доходе. Мария Григорьевна помолчала. — А если имение перестанет приносить хоть что-нибудь, чем мы будем обедать сами? Чем будем содержать дом? Илья Петрович раздражённо отвернулся. — Значит, всё сводится к деньгам. — Когда их мало, очень многое к ним сводится. Он посмотрел на неё. — Вы говорите удивительно спокойно. — Потому что я давно знаю, что такое недостаток средств. Вы столкнулись с этим впервые. Фраза прозвучала без упрёка, но Илья Петрович замолчал. Мария Григорьевна была права. К осени дом постепенно изменился. Не стал богатым и нарядным, но снова сделался пригодным для жизни. Окна починили, печи переложили там. Привели в порядок крышу, заготовили дрова. В жилых комнатах стало сухо, появились чистые шторы, мебель. Назначили прислугу, распределили обязанности. Однажды утром Мария Григорьевна остановилась у окна спальни и провела ладонью вдоль рамы. Сквозняка не было. — Вот теперь, пожалуй, можно встречать зиму, — сказала она. Илья Петрович стоял возле двери. — Это ваша заслуга. — Это заслуга денег Петра Константиновича. — Деньги сами не нашли мастеров и не заставили управляющего  заняться домом. Она устало улыбнулась. — Значит, заслуга общая. Но денег оставалось всё меньше. После ремонта, закупки дров и необходимых вещей та сумма, которая при отъезде казалась Илье Петровичу весьма значительной, сократилась почти пугающе. Однажды вечером Мария Григорьевна снова сидела за столом со счетами, а рядом лежали несколько монет и записки о предстоящих расходах. Илья Петрович подошёл. — Всё настолько плохо? — Не настолько, чтобы пугаться. Но достаточно, чтобы быть осторожнее. — Сколько осталось? Она назвала сумму. Илья Петрович нахмурился. — Так мало? — Мы починили дом, подготовились к зиме и приобрели самое необходимое. Деньги имеют свойство уменьшаться, если ими пользоваться. Он сел напротив. — А впереди ещё ребёнок. Мария Григорьевна невольно положила руку на живот. — Именно поэтому придётся считать всё ещё тщательнее. Илья Петрович посмотрел на неё и почувствовал знакомую тяжесть. Ребёнок Евгения. Он никогда не забывал об этом, даже если вслух они не касались этой темы. Деревенская жизнь угнетала его всё сильнее.  Да, он был свободен — мог выйти из дома, пройти по саду, увидеть небо, сесть на лошадь. И всё же эта свобода временами казалась продолжением наказания. Петербург остался далеко, служебное будущее исчезло, отношения с отцом были разрушены, а всё, что окружало теперь Илью Петровича, было ему чуждо. Единственным человеком, ради которого он ещё пытался принимать эту жизнь, оставалась Мария Григорьевна. Он любил её по-прежнему, но теперь любовь стала тише. В нём почти не осталось ожидания взаимности. Илья Петрович видел, как она иногда застывает возле камина, и понимал, чьё лицо в эти минуты стоит перед ней и  о ком она думает. Продолжение.

Слёзы душили её. — Коленька... Родной мой... Я так тебя ждала... Господи... Как же я тебя ждала... Николай тоже плакал. Он осторожно наклонился, поднял её с земли, крепко прижал к себе. Долго гладил по волосам. Целовал её лицо, мокрое от слёз. И сам уже не пытался скрывать своих. — Прости меня... Только и смог прошептать он. — Прости... Ольга покачала головой. — Нет... Она снова прижалась к нему. — Только не уходи больше... Всё это время вокруг них постепенно собирались люди. Дети перестали играть. Женщины плакали. Кто-то из них очень бы хотел оказаться на месте Ольги. Никто не говорил ни слова. Все смотрели только на этих двоих. На женщину, которая столько лет ждала мужа. И на мужчину, которого война всё-таки отпустила домой. Полина за руку подвела Коленьку. — Коля... Она тихо улыбнулась сквозь слёзы. — Познакомься. Это твой сын. Николай медленно опустился на одно колено. Долго смотрел на мальчика. Потом дрожащей рукой осторожно коснулся его плеча. Коленька внимательно разглядывал отца. Издали, от качелей уже бежали Ваня и Маруся. - Папка! Папка приехал! Папка! Они повисли на нем, обняли за шею. Так, что пришлось разжимать их руки и помогать Николаю. Тот прижал детей к груди и плакал. Это были слёзы облегчения, радости и Победы. Ещё один солдат вернулся к тем, кто его любил и ждал. Жизнь торжествовала. Она победила. И имела полное право продолжаться дальше. Конец. Дорогие читатели! Завершилась очередная история. Не скажу, что она писалась легко. Исторический период, что был отражен в повести - сложный и очень хотелось правдиво передать не только события тех лет, но и атмосферу, надежды и чаяния людей, становление и изменение характеров героев. Я постаралась передать не только исторический контекст, но еще и психологическую составляющую. Вы оставались с героями на протяжении всего повествования и это говорит о том, что работа сделана не зря. Я благодарю вас за ваши эмоции, мысли, споры. Это говорит только об одном - равнодушных среди вас не осталось. Завтра начнется новая история - более легкая, но надеюсь - не менее интересная. До встречи.

режде всего крыша, печи, окна и жилые комнаты. Остальное придётся оставить до другого времени. — Делайте так, как считаете нужным. Мария Григорьевна взглянула на него с лёгким укором. — Это не только моё хозяйство. Илья Петрович помолчал. — Простите. Я постараюсь разобраться. Но хозяйство не принимало его, а он не принимал хозяйство. Ему было мучительно скучно слушать разговоры о посеве, скоте и запасах. Он не чувствовал в себе ни интереса, ни хозяйственной хватки. Всё, к чему его готовили с юности, осталось в другой жизни — университет, служба, Петербург, разговоры о государстве и законах. Теперь ему предлагали думать о количестве дров на зиму и о том, сколько хлеба удастся получить с полей. Особенно тяжело становилось, когда речь заходила о крестьянах. После одного разговора с управляющим Илья Петрович вошёл в гостиную раздражённый и долго ходил от окна к камину. — Что случилось? — спросила Мария Григорьевна. — Мне объясняли, сколько крестьяне должны дать хозяйству. — И? — Я видел их избы, Мария Григорьевна. У некоторых самих почти ничего нет. Она закрыла лежавшую перед ней расходную книгу. — Я понимаю. — Нет, я не могу спокойно рассуждать о людях, как о доходе. Мария Григорьевна помолчала. — А если имение перестанет приносить хоть что-нибудь, чем мы будем обедать сами? Чем будем содержать дом? Илья Петрович раздражённо отвернулся. — Значит, всё сводится к деньгам. — Когда их мало, очень многое к ним сводится. Он посмотрел на неё. — Вы говорите удивительно спокойно. — Потому что я давно знаю, что такое недостаток средств. Вы столкнулись с этим впервые. Фраза прозвучала без упрёка, но Илья Петрович замолчал. Мария Григорьевна была права. К осени дом постепенно изменился. Не стал богатым и нарядным, но снова сделался пригодным для жизни. Окна починили, печи переложили там. Привели в порядок крышу, заготовили дрова. В жилых комнатах стало сухо, появились чистые шторы, мебель. Назначили прислугу, распределили обязанности. Однажды утром Мария Григорьевна остановилась у окна спальни и провела ладонью вдоль рамы. Сквозняка не было. — Вот теперь, пожалуй, можно встречать зиму, — сказала она. Илья Петрович стоял возле двери. — Это ваша заслуга. — Это заслуга денег Петра Константиновича. — Деньги сами не нашли мастеров и не заставили управляющего  заняться домом. Она устало улыбнулась. — Значит, заслуга общая. Но денег оставалось всё меньше. После ремонта, закупки дров и необходимых вещей та сумма, которая при отъезде казалась Илье Петровичу весьма значительной, сократилась почти пугающе. Однажды вечером Мария Григорьевна снова сидела за столом со счетами, а рядом лежали несколько монет и записки о предстоящих расходах. Илья Петрович подошёл. — Всё настолько плохо? — Не настолько, чтобы пугаться. Но достаточно, чтобы быть осторожнее. — Сколько осталось? Она назвала сумму. Илья Петрович нахмурился. — Так мало? — Мы починили дом, подготовились к зиме и приобрели самое необходимое. Деньги имеют свойство уменьшаться, если ими пользоваться. Он сел напротив. — А впереди ещё ребёнок. Мария Григорьевна невольно положила руку на живот. — Именно поэтому придётся считать всё ещё тщательнее. Илья Петрович посмотрел на неё и почувствовал знакомую тяжесть. Ребёнок Евгения. Он никогда не забывал об этом, даже если вслух они не касались этой темы. Деревенская жизнь угнетала его всё сильнее.  Да, он был свободен — мог выйти из дома, пройти по саду, увидеть небо, сесть на лошадь. И всё же эта свобода временами казалась продолжением наказания. Петербург остался далеко, служебное будущее исчезло, отношения с отцом были разрушены, а всё, что окружало теперь Илью Петровича, было ему чуждо. Единственным человеком, ради которого он ещё пытался принимать эту жизнь, оставалась Мария Григорьевна. Он любил её по-прежнему, но теперь любовь стала тише. В нём почти не осталось ожидания взаимности. Илья Петрович видел, как она иногда застывает возле камина, и понимал, чьё лицо в эти минуты стоит перед ней и  о ком она думает.   Однажды управляющий раскрыл перед ним

ивал сцен. Он пил так же, как делал теперь всё остальное, — тихо и один. Наливал немного, сидел возле окна или камина и медленно опустошал. — Илья Петрович, вам не следует столько пить, - тревожилась Мария Григорьевна. Он смотрел на неё спокойно. — Вы видели меня пьяным? — Я этого  не говорю. — Тогда в чём дело? Она подошла ближе. — В том, что вы каждый вечер сидите здесь один. — Мне так спокойнее. — Вам не спокойнее. Вам  безразличнее. Он долго молчал, потом усмехнулся. — Возможно, это и есть спокойствие. — Нет. Это не спокойствие. Илья Петрович отвернулся к тёмному окну. — А что вы от меня хотите, Мария Григорьевна? Чтобы я радовался? Чему? Тому, как разумно распорядился собственной жизнью? Она ничего не ответила. Он поставил бокал. — Я получил всё, что только мог пожелать молодой человек моего положения. Имя, воспитание, образование, будущее. И всё это собственными руками уничтожил. Ради чего? Теперь уже и сам не сумею объяснить. — Вы были молоды. — Это слабое оправдание. — Но вы живы. У вас есть Александр Ильич. При имени сына лицо его на мгновение смягчилось. — Именно поэтому мне особенно стыдно. — Почему? — Потому что я не смогу дать ему того, что получил сам. Мария Григорьевна хотела возразить, но Илья Петрович продолжил: — Я не смогу показать ему Петербург таким, каким знал его. Не смогу открыть перед ним те двери, которые открывались передо мной. Не знаю даже, хватит ли у нас средств дать ему приличное образование. — Мы что-нибудь придумаем. Он посмотрел на неё с тихой грустью. — Вы всегда что-нибудь придумываете. А я всю жизнь только разрушаю. Продолжение.

В её глазах тревога никуда не исчезла. Она прекрасно знала, кто такие Сокольские, знала, как относится его семья к их связи, помнила приступ Анны Кирилловны. Но Евгений говорил с такой уверенностью, что рядом с ним хотелось верить: всё действительно можно преодолеть. Теперь он вспоминал каждую мелочь тех вечеров. Как она поправляла перстень на пальце. Как смотрела на него. Как смеялась. Как иногда вдруг становилась серьёзной и спрашивала: — Вы  не передумаете? И он отвечал: — Никогда. Сейчас это слово мучило его больше всего. Никогда. Он действительно не собирался передумывать. Но судьба решила за него. Когда Евгений думал о том, что не сможет выполнить обещание, становилось трудно дышать. Он вставал, начинал ходить по камере, будто движение могло заглушить эту мысль. Самое большее, что оставалось в его власти, — Илья. Друг. Соперник. Человек, который когда-то любил Машеньку и, наверное, не перестал любить. Но думать об этом было невыносимо. Стоило представить Машеньку рядом с Ильёй — не как друга, не как человека, который помогает ей, а как жену другого мужчины, — внутри поднималась такая ревность, что Евгений скрипел зубами. Но Илья был единственным выходом из положения. Конечно, он позаботиться о ней. Он обещал. Он не оставит. — Машенька…- в бессилии стонал Евгений и опускался на кровать. ** После долгой дороги карета свернула с почтового тракта на разбитую просёлочную дорогу и впереди  показалось Калитино. Илья Петрович долго смотрел в окно, не произнося ни слова. Показалась  тёмная крыша барского дома, потом старый сад, зелёный и шумный, хозяйственные постройки и покосившаяся ограда. Чем ближе подъезжали, тем отчётливее становилось видно запустение. Мария Григорьевна тоже молчала. После долгой дороги она устала, лицо побледнело, руки неподвижно лежали на коленях. Когда экипаж остановился перед домом, она первой посмотрела на мужа. — Это и есть Калитино, Илья Петрович? — По всей видимости, — ответил он с невесёлой усмешкой. Дом оказался гораздо хуже, чем Илья Петрович представлял по рассказам отца. Крыльцо почернело от времени, две ступени заметно просели, на одной из стен штукатурка осыпалась до кирпича. В оконных рамах темнели щели, водосточные трубы кое-где были сорваны, а сад разросся так, что дорожку к боковому входу почти поглотила трава. За домом виднелись старый амбар, низкая конюшня и ещё несколько построек, одна из которых опасно накренилась. Управляющий вышел навстречу, когда молодые супруги уже выходили из кареты. Он низко поклонился Илье Петровичу, потом Марии Григорьевне и сразу заговорил о тяжёлых временах, недостатке денег, плохих урожаях и необходимости ремонта. — А отчего же ничего не ремонтировали прежде? — спросила Мария Григорьевна, подняв глаза на крышу. Управляющий замялся. — Так средств, барыня, не было. — Совсем? — Мало поступало. Мария Григорьевна больше ничего не спросила, но взгляд её стал внимательнее. Внутри дом производил ещё более тяжёлое впечатление. В передней пахло сыростью и холодным деревом. В некоторых комнатах мебель стояла под холщовыми чехлами, обои потемнели, оконные рамы рассохлись. В гостиной Мария Григорьевна провела ладонью по подоконнику и почувствовала струю холодного воздуха. — Здесь зимой жить нельзя, — тихо сказала она. Илья Петрович устало вздохнул. — Вероятно, придётся. — Значит, прежде зимы дом нужно привести в порядок. Он посмотрел на неё почти растерянно. — Вы полагаете, это возможно? Мария Григорьевна обернулась. — У нас нет другого дома, Илья Петрович. Эта простая фраза лучше всего определила их положение. В первые дни Илья Петрович честно пытался разобраться в хозяйстве. Управляющий приносил книги, какие-то старые записи, сведения о посевах, запасах и крестьянах. Илья Петрович сидел за письменным столом, перелистывал страницы, хмурился и всё сильнее понимал, насколько далёк от мира, в котором ему теперь предстояло жить. Продолжение.

получишь деньги. Отдельно дам сумму на первые расходы в имении. Дом там давно требует ремонта, и я не собираюсь отправлять тебя с женой в развалину. Купишь необходимое, приведёшь жильё в порядок. Илья слушал молча. — Время от времени я буду высылать тебе некоторую сумму, — продолжал Пётр Константинович. — Но рассчитывать, что я всю жизнь стану содержать тебя, жену и всё её семейство, не следует. Ты взрослый человек. Сам выбрал себе судьбу — сам должен научиться жить по средствам и обеспечивать свою семью. — Я понимаю. — Надеюсь. Пётр Константинович снова потянулся к бумагам, словно разговор был окончен, но Илья не встал. — Папенька, есть ещё одно. Отец медленно поднял взгляд. — Нам с Марией Григорьевной нужно обвенчаться до отъезда. На этот раз вспышки не последовало. Пётр Константинович просто смотрел на сына, словно за последние дни исчерпал способность удивляться. Потом коротко кивнул. Он и сам понимал, что другого пути нет. Илье запрещалось свободно разъезжать по Петербургу, любое его появление в обществе могло вызвать ненужное внимание, а устраивать заметное венчание в столичной церкви сейчас было последним, чего желал Неретин. На следующее утро Пётр Константинович позвал управляющего. — Мне нужна церковь по дороге из города, — сказал он. — Небольшая. Подальше от центра. Управляющий вопросительно посмотрел на хозяина. — Для венчания Ильи Петровича. Тот сразу понял, что расспрашивать не следует. — Когда, барин? — К самому отъезду. Узнай всё необходимое и устрой так, чтобы без лишнего шума. — Слушаюсь. Через некоторое время подходящую церковь нашли на самой окраине Петербурга. Маленькая, почти затерявшаяся между последними городскими домами, она стояла как раз неподалёку от дороги, по которой Илье предстояло покинуть столицу. Пётр Константинович выслушал доклад управляющего и только сказал: — Хорошо. Так и будет. Знакомиться с будущей невесткой заранее он отказался. Когда ему осторожно напомнили, что Мария Григорьевна всё-таки скоро войдёт в семью, Пётр Константинович резко оборвал разговор: — После венчания и познакомимся, если потребуется. На самом деле он просто не хотел её видеть. Не хотел смотреть на молодую женщину и думать, что именно с ней Илья теперь связывает ту жизнь, которая осталась у него после суда. Не хотел видеть рядом со своим сыном девушку, которую ещё совсем недавно никогда не допустил бы даже в число возможных невест. Но в глубине души Пётр Константинович уже понимал и другое: прежнего Ильи тоже больше нет. Нет того мальчика, которому он выбирал будущее, рассчитывал карьеру, представлял достойную женитьбу и место в обществе. Перед ним был взрослый, упрямый человек, собственными руками разрушивший всё, что отец строил для него годами. И от этого было больнее всего. Невыносимо  трудно было смириться с мыслью, что все его прежние надежды на Илью уже ничего не стоят. Сколько сил было вложено в его воспитание, образование, будущую службу. Сколько дверей должны были открыться перед младшим Неретиным только благодаря имени, которое он носил. Это имя создавалось не одним Петром Константиновичем — за ним стояли поколения людей, служивших государю, добивавшихся положения, укреплявших уважение к фамилии. Илье понадобилось совсем немного времени, чтобы поставить всё под удар. Петру Константиновичу казалось, что сын не просто испортил собственную жизнь. Он прошёлся по труду нескольких поколений, по отцовским надеждам, по семейной гордости — и всё ради тех мальчишеских политических игр, которые теперь самому Илье казались напрасными. От этой мысли в нём снова поднимался гнев. Но каждый раз следом приходила другая, от которой становилось тяжелее. Через несколько дней Илья уедет. И как бы Пётр Константинович ни сердился, какие бы слова ни говорил, каким бы преступником ни считал сына перед государем и семьёй, это всё равно был его мальчик. Только теперь отец должен был собственными руками собрать его в дорогу и отправить прочь. Продолжение

алась, и внутри снова становилось холодно. Она не говорила о нём. Ни с кем. Была признательна Николаю Семёновичу, что тот не расспрашивает и не задает лишних вопросов. Но даже самой себе она не признавалась, насколько глубоко её задела эта потеря. Наталья переживала своё горе одна. Так же, как когда-то переживала любовь. Только прежде где-то впереди всё-таки оставалось время. Теперь не осталось ничего. ** К молодым Тобольским Михаил Петрович и Софья Васильевна приехали только через две недели. Все эти дни Софья Васильевна не находила себе места. Перед глазами стояло лицо дочери в тот момент, когда она узнала о гибели Александра. Потом — о смерти Надежды и ребёнка. Наталья держалась, не устраивала сцен, не говорила громких слов, но именно это спокойствие пугало мать сильнее всего. Софья Васильевна слишком хорошо знала дочь и почти физически чувствовала ту боль, которую Натали прятала внутри. Поэтому, едва экипаж остановился перед домом Тобольских, она сразу стала искать дочь глазами. Наталья вышла к родителям сразу же. Все положенные приветствия были соблюдены. Она поцеловала мать, подставила щёку отцу, спросила о дороге, велела проводить их в гостиную. Всё было, как прежде — и всё же не так. Софье Васильевне хватило одного взгляда. Дочь похудела, лицо словно утратило прежнюю живость. Глаза, ещё недавно особенно блестевшие после рождения Павла, теперь смотрели спокойно, но тускло. Наталья улыбалась, когда требовалось улыбнуться, отвечала на вопросы, но в ней чувствовалась какая-то внутренняя отдалённость. Софья Васильевна смотрела на неё и думала только об одном: не прошло. Не отпустило. Значит, Александр всё ещё жил в ней гораздо сильнее, чем мать надеялась. Поначалу говорили о Павле, о его здоровье, о домашних делах. Софья Васильевна старалась поддерживать разговор, расспрашивала дочь, но замечала, что Наталья слушает рассеянно. И вдруг та повернулась к отцу. — Папенька, а что теперь будет с Калитиным? Михаил Петрович немного удивился. Он явно не ожидал этого вопроса. — С Калитиным? — Да. Наталья смотрела прямо на него. Михаил Петрович помолчал, потом ответил: — Два дня назад я отправил туда управляющего Серафима. Мужик он толковый, думаю, с небольшим имением справится. Сейчас главное — собрать урожай. Он посмотрит, какие будут цены, разберётся с зерном, со всем хозяйством, выяснит, что там вообще осталось ценного. После этого назначим цену и продадим. Наталья опустила глаза. Несколько секунд молчала. Софья Васильевна насторожилась. Она уже чувствовала, что дочь спросила не из праздного любопытства. — Папенька, — тихо произнесла Наталья, — я хотела вас попросить. — О чём? Она подняла голову. — Не продавайте Калитино. Михаил Петрович нахмурился. Софья Васильевна тоже сразу повернулась к дочери. — Натали… — Папенька, пожалуйста. Оставьте его. — Но зачем? — первым спросил Михаил Петрович. — Имение далеко. Небольшое. Доход неизвестен. Мы даже не знаем пока толком, в каком оно сейчас состоянии. — Пусть. — Что значит «пусть»? Наталья сцепила пальцы. — Пусть оно останется. Как память. Софья Васильевна не выдержала: — Но зачем нам эта память в виде далёкого имения? У тебя есть свой дом, муж, ребёнок. Зачем тебе Калитино? Наталья посмотрела на мать. — Я хочу там побывать. Эти слова прозвучали так тихо, что Софья Васильевна сначала даже не сразу поверила, что правильно услышала. — Где? — В Калитине. — Натали, зачем? В голосе Софьи Васильевны уже слышалась тревога. — Зачем тебе ехать туда? Что ты хочешь там увидеть? Пустой дом? Комнаты, в которых они жили? Ты только начала приходить в себя, у тебя Павел на руках. Зачем снова ворошить всё это? Наталья побледнела, но ответила твёрдо: — Мне надо. — Что тебе надо? — Побыть там. Софья Васильевна покачала головой. — Нет, я этого не понимаю. Продолжение завтра.

е избегаю. — Мы третий раз отказались от приглашения. — Мне незачем туда ехать. — Иногда человеку нужно видеть кого-то кроме собственной семьи. — Мне достаточно собственной семьи. Она понимала, что спорить бесполезно. На самом деле Илье Петровичу всё время казалось, что окружающие помнят.  Помнят арест. Суд. Его политическое дело. Ссылку в имение. Даже если никто ни о чём не спрашивал, он ловил взгляды и сам приписывал им смысл. Если разговор внезапно умолкал при его появлении, был уверен, что говорили о нём. Если кто-то становился чрезмерно любезен, видел в этом жалость. Если держался холодно — осуждение. Так он всё больше отдалялся от мира. А чем меньше видел людей, тем сильнее убеждался, что они его осуждают. Одиночество замыкалось вокруг него. Петербург снился ему особенно часто. Не тот Петербург последних месяцев перед арестом, а прежний: живой, сияющий, шумный. Улицы, знакомые дома, университет, гостиные, театр, зимние вечера, звон полозьев по снегу. Иногда он просыпался после такого сна и несколько секунд не понимал, почему за окном не слышно экипажей. Потом видел знакомый потолок спальни в Калитине. И всё возвращалось. Однажды ему пришла мысль написать Михаилу Петровичу. Он долго сидел над чистым листом, потом начал: «Дорогой брат…» Остановился. Слово показалось чужим. Он всё-таки написал несколько страниц. О смерти батюшки, о Калитине, об Александре. Ни разу не попросил денег, не жаловался. Только в конце написал, что хотел бы знать, как живёт Михаил. Письмо пролежало на столе два дня. Потом Илья Петрович убрал его в ящик. Не отправил. Через несколько месяцев написал второе. Оно было короче, холоднее и, как ему казалось, достойнее. Его постигла та же судьба.  Продолжение.

етрович промолчал всего мгновение. — Тоже. Софья Васильевна медленно опустилась в кресло напротив. — Боже мой… Она закрыла ладонью рот. Несколько минут супруги сидели молча. Софья Васильевна не была близка с Надеждой. Не успела привязаться к ней по-настоящему, не знала её долгие годы, не делила с ней ни радостей, ни горестей. Но здесь близость уже ничего не значила. Само случившееся было настолько страшным, что заставляло содрогнуться. — Значит… никого? — тихо спросила она. Михаил Петрович опустил взгляд на письмо. — Никого. И только теперь, произнеся это вслух, он до конца почувствовал весь ужас этих слов. — Когда это случилось? — наконец спросила Софья Васильевна. Михаил Петрович снова посмотрел на письмо, хотя уже почти знал его наизусть. — Почти три недели назад. Софья Васильевна медленно отвела глаза. — И что же мы теперь будем делать? — спросила она. Михаил Петрович долго молчал. Письмо лежало перед ним, и он машинально разглаживал пальцами край бумаги. — Тихон Константинович просит, чтобы я принял Калитино под свою опеку. Похоже, мы остались единственными наследниками имения брата. Софья Васильевна слегка нахмурилась. — Но оно ведь было совершенно расстроено. Насколько я помню, особой ценности там нет. — Было, — отозвался Михаил Петрович. — Александр пытался поднять хозяйство. И, судя по всему, у него стало получаться. Он произнёс это с неожиданной для самого себя гордостью, а потом добавил: — Всё-таки он наших кровей. Софья Васильевна посмотрела на мужа с лёгким недоверием. На языке у неё явно вертелось возражение, но она сдержалась. Сейчас спорить о достоинствах покойного племянника казалось ей неуместным. — И что вы думаете делать с имением? — Не знаю, — Михаил Петрович устало провёл ладонью по лицу. — Право, не знаю. Сейчас меня гораздо больше занимает Наталья. Софья Васильевна сразу насторожилась. — Наталья? — Мы ведь так и не сказали ей об Александре. А теперь ещё Надежда… и ребёнок. Думаю, ей всё-таки нужно сообщить. Лицо Софьи Васильевны изменилось. Она подняла на мужа глаза — тревожные, беспокойные, почти испуганные. — Как вы себе это представляете, Михаил Петрович? Наталья ещё не оправилась после родов. Она всё время с Павлом. Ребёнок совсем маленький. Зачем сейчас волновать молодую мать? — А если мы не скажем и она узнает от кого-нибудь другого? Софья Васильевна ничего не ответила. — Она нам этого не простит, — тихо закончил Михаил Петрович. И тут возразить было нечего. Софья Васильевна опустила глаза. Она слишком хорошо помнила, что происходило с дочерью прежде. Помнила её любовь к Александру — ту тяжёлую, унизительную для гордой молодой девушки, любовь, на которую не было ответа. Наталья страдала молча, но мать видела всё: внезапные перемены настроения, мучительное внимание к каждому слову об Александре, надежду, которую дочь пыталась прятать даже от самой себя. Потом Наталья вышла за Николая Семёновича Тобольского. Софья Васильевна тогда очень надеялась, что всё переменится. Новый дом, муж, собственная семья должны были оторвать дочь от прошлого. Но довольно скоро она поняла: Наталья Николя не любит. Она исполнила то, чего от неё ждали, согласилась на брак, стала женой, а прежняя боль никуда сразу не исчезла. Сколько ещё Наталья думала об Александре после свадьбы, Софья Васильевна не знала. И знать не хотела. Она надеялась на время. Потом родился Павел. И тогда у Софьи Васильевны появилась новая надежда: ребёнок сделает то, чего не смогли сделать ни разум, ни долг, ни новый брак. Материнство займёт сердце дочери, заставит её окончательно повернуться к собственной жизни. После рождения сына Наталья и Николя уехали в окрестности  Петербурга, в большую богатую усадьбу Тобольских. Красивый дом, простор, лето, младенец на руках — всё, казалось, должно было помочь ей окончательно оставить прошлое позади. Именно поэтому, когда пришла весть о гибели Александра, родители промолчали. Продолжение завтра.

лась вперёд, словно хотела пойти следом. — Барыня, — прошептала Груня, чувствуя это движение. — Не надо. Душенька, ради Бога… Надежда остановилась. Комья земли стали падать вниз. Глухо. Один за другим. Этот звук она услышала. Только его. Не молитвы, не плач, не слова соседей. Только землю, падающую на деревянную крышку. И с каждым ударом что-то в ней уходило всё глубже и глубже, туда, откуда уже невозможно было вернуть ни голос Александра, ни его шаги, ни его руки, ни поцелуй в висок тем последним утром. Соседи снова подходили к ней. Кто-то предлагал помощь. Кто-то говорил, что пришлёт людей. Кто-то обещал прислать доктора, если понадобится. Елизавета Павловна Пермякова плакала и держала Надежду за руку дольше остальных. — Вы не одна, слышите? Мы все рядом. Надежда посмотрела на неё. Красивое доброе лицо женщины было перед ней, но будто издалека. — Благодарю вас, — сказала она. Голос её был чужой. Сухой. Каменный. Вечером Надежда вошла в переднюю и вдруг остановилась. Она удивлялась только одному: как она дышит. Воздух входил в грудь. Выходил. Снова входил. Сердце билось. Руки были холодные, ноги держали её. Мир не рассыпался, потолок не рухнул, пол не ушёл из-под ног. Как это возможно? Как тело смеет жить, если душа уже легла в землю вместе с ним? Груня осторожно сказала: — Барыня, вам бы прилечь. Надежда посмотрела на неё, словно не узнала. — Я дышу, — произнесла она. — Что, матушка? — Я дышу. Груня заплакала. — Дышите, душенька. И слава Богу. Надежда медленно покачала головой. Нет. Это не было славой. Это было наказанием. Она могла дышать. Пока могла. Ребёнок заставлял её оставаться на этой земле, как якорь, вросший в живое тело. Он толкался всё сильнее, всё настойчивее, будто изнутри звал её обратно к жизни. Но Надежде казалось: дышать она ещё может, а жить без Александра — нет. Не сможет. Никогда. Она поднялась в спальню. Там всё было его. Книга на столе, которую он не дочитал. Перчатки у окна. Его домашний сюртук на спинке кресла. Складка на подушке. Маленькая царапина на столешнице. Надежда подошла к креслу, коснулась сюртука. Пальцы её дрогнули. Слёз не было. Она хотела бы заплакать. Хотела бы закричать, упасть, биться, просить, умолять, проклинать. Но внутри стояла каменная тишина. Горе оказалось слишком большим, чтобы выходить слезами. Оно заполнило её всю, от горла до сердца, от сердца до ребёнка, и застыло. Она села на край кровати. Положила руку на живот. Ребёнок шевельнулся. Сильно. Так, будто требовал ответа. Надежда закрыла глаза. — Илюша, — прошептала она. Голос сорвался, но слёз всё равно не было. — Твой папенька ушёл. Сказать это вслух оказалось почти невозможно. Она сжала ткань платья пальцами. — А мы остались. Эти слова были страшнее смерти. Мы. Без него. За дверью тихо плакала Груня. Капка сидела на полу у лестницы. Алёна в кухне не могла растопить печь, потому что руки не слушались. Касьян стоял во дворе у пустой пролётки и смотрел в сторону погоста. Тихон заперся в отведённой комнате и молчал так долго, что Иван несколько раз подходил к двери, но не решился постучать. Продолжение.