Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

Будто где-то совсем рядом уже началась партия в шахматы, в которой первый ход сделал противник. И теперь нельзя было проиграть ни одной фигуры. Потому что следующего хода могло уже не быть. Продолжение в 12-00

Слёзы душили её. — Коленька... Родной мой... Я так тебя ждала... Господи... Как же я тебя ждала... Николай тоже плакал. Он осторожно наклонился, поднял её с земли, крепко прижал к себе. Долго гладил по волосам. Целовал её лицо, мокрое от слёз. И сам уже не пытался скрывать своих. — Прости меня... Только и смог прошептать он. — Прости... Ольга покачала головой. — Нет... Она снова прижалась к нему. — Только не уходи больше... Всё это время вокруг них постепенно собирались люди. Дети перестали играть. Женщины плакали. Кто-то из них очень бы хотел оказаться на месте Ольги. Никто не говорил ни слова. Все смотрели только на этих двоих. На женщину, которая столько лет ждала мужа. И на мужчину, которого война всё-таки отпустила домой. Полина за руку подвела Коленьку. — Коля... Она тихо улыбнулась сквозь слёзы. — Познакомься. Это твой сын. Николай медленно опустился на одно колено. Долго смотрел на мальчика. Потом дрожащей рукой осторожно коснулся его плеча. Коленька внимательно разглядывал отца. Издали, от качелей уже бежали Ваня и Маруся. - Папка! Папка приехал! Папка! Они повисли на нем, обняли за шею. Так, что пришлось разжимать их руки и помогать Николаю. Тот прижал детей к груди и плакал. Это были слёзы облегчения, радости и Победы. Ещё один солдат вернулся к тем, кто его любил и ждал. Жизнь торжествовала. Она победила. И имела полное право продолжаться дальше. Конец. Дорогие читатели! Завершилась очередная история. Не скажу, что она писалась легко. Исторический период, что был отражен в повести - сложный и очень хотелось правдиво передать не только события тех лет, но и атмосферу, надежды и чаяния людей, становление и изменение характеров героев. Я постаралась передать не только исторический контекст, но еще и психологическую составляющую. Вы оставались с героями на протяжении всего повествования и это говорит о том, что работа сделана не зря. Я благодарю вас за ваши эмоции, мысли, споры. Это говорит только об одном - равнодушных среди вас не осталось. Завтра начнется новая история - более легкая, но надеюсь - не менее интересная. До встречи.

За что? — спросила она, ещё не совсем отдышавшись. — За танец. — Он был ужасен. — Он был для меня лучшим за вечер. Она снова покраснела. — Вы слишком добры. — Нет. Я всё ещё учусь говорить правду так, чтобы она не пугала. Надежда не ответила, но улыбка её стала теплее. Он проводил её обратно к Ольге Васильевне и Машеньке. Маша встретила их с торжествующим видом. — Ну? Живы оба? — Более чем, — сказал Александр. — Надя, ты танцевала! Я свидетель. Теперь ты не имеешь права снова говорить, что не умеешь. — Я и не умею, — тихо возразила Надежда. — Умеешь. Просто тебе нужен правильный кавалер. Ольга Васильевна мягко остановила дочь взглядом. Надежда смутилась. Александр тоже. Из другого конца залы Натали смотрела на них. Рядом с ней стоял Николай Тобольский и говорил что-то любезное, ровное, безукоризненное. Софья Васильевна издали наблюдала за дочерью и, вероятно, была довольна: Тобольский явно отличал Наталью среди других. Но Натали почти не слышала Николая. Её взгляд был прикован к Александру и Надежде. Она видела, как он наклоняется к тихой девушке, как та краснеет, как Маша смеётся, как Ольга Васильевна смотрит мягко и понимающе. И впервые Натали стало по-настоящему не по себе. С Ланской всё было просто: Ланская охотилась. Её можно было высмеять, оттеснить, обойти. А Надежда Андреевна не охотилась вовсе. И именно поэтому могла оказаться опаснее. Николя ещё несколько раз приглашал Натали, и к концу вечера это заметили уже все. Он не был человеком порывов. Не бросался к барышне через залу, не говорил слишком много, не задерживал руки дольше положенного. Но именно потому каждое его повторное приглашение значило больше, чем пылкость иного молодого человека. Николай Тобольский умел быть сдержанным так, что сдержанность его превращалась почти в признание. Софья Васильевна видела это прекрасно. Видели и другие матери. Видели барышни, которым за этот вечер досталось от Николя лишь одно-два слова, вежливый поклон да та ровная улыбка, которой нельзя было похвастаться. Натали же, казалось, не радовалась. Она танцевала легко, отвечала любезно, смеялась там, где следовало, но в её глазах всё чаще появлялось напряжение. Николай Семёнович держался безукоризненно. Он был красив, богат, желанен, воспитан, принят всюду. Всякая другая девушка на её месте должна была бы торжествовать. Натали не торжествовала. Когда вечером они ехали домой, в карете почти не говорили. Софья Васильевна сидела в прекрасном расположении духа. Она не улыбалась открыто, но лицо её было спокойнее обычного, а глаза — довольнее. В мыслях её, должно быть, уже складывалась ровная, блестящая дорога: Тобольские, хорошая партия, зависть знакомых, прочное будущее Натальи. Натали смотрела в окно. Александр сидел напротив, молчаливый, с чуть опущенной головой. В темноте кареты его лицо казалось совсем спокойным, почти сонным. Натали несколько раз бросала на него быстрый взгляд и каждый раз отворачивалась. Он не видел. Или делал вид, что не видит. Это раздражало сильнее всего. На другой день Наталья искала встречи с ним с самого утра. За завтраком он был рядом с Марией Григорьевной. После завтрака ушёл куда-то с Михаилом Петровичем. Потом его задержал камердинер с примеркой нового жилета. Потом он исчез так ловко, будто сам наконец научился петербургскому искусству быть в доме и в то же время не попадаться на глаза. Лишь после обеда Наталья застала его в библиотеке. Александр любил эту комнату. Здесь он чувствовал себя защищённым: библиотека находилась почти в центре дома, но в неё редко заходили без дела. Отсюда доносились отдалённые звуки: шаги, звон посуды, голоса, — но всё это будто не касалось его. Здесь можно было открыть книгу и остаться незамеченным хотя бы на полчаса. Он сидел у стола, но, как часто бывало, снова не читал. Наталья вошла быстро. — Александр Ильич. Он поднялся. — Кузина. — Не нужно вставать. Я ненадолго. Но сказала она это таким тоном, что было ясно: разговор будет не короткий.

Потом она просила его показать, как лучше повернуть на узком месте. Потом уверяла, что левая нога слушается хуже правой. Потом вдруг становилась серьёзнее и спрашивала: — Вам не скучно со мной? — Нет, — отвечал Александр честно. — А с кем вам не скучно? Он смущался, и она тотчас замечала это. — О, какой опасный вопрос! Не отвечайте. Я сама догадаюсь. В это время Тихон остался возле Звоновых. Сначала он с некоторым удивлением посмотрел вслед Александру, потом на Ланскую, потом на Надежду Андреевну и всё понял. В отличие от Александра, он не был так неопытен в простых человеческих движениях сердца. Не светских — нет, светские он знал мало. Но человеческих — достаточно. Маша сидела в санках, чуть разочарованная остановкой. — Александр Ильич, кажется, похищен, — сказала она. — Временно, — ответил Тихон. — А если навсегда? — Тогда будем вызволять. Надежда молчала. Лицо её оставалось спокойным, но Тихон заметил, как она опустила глаза, когда Александр снова проехал мимо с Ланской. Он сказал что-то, Елизавета Андреевна засмеялась, и этот смех донёсся до них слишком ясно. — Надежда Андреевна, — мягко сказал Тихон, — не позволите ли мне одному везти вас дальше? Александр, кажется, поступил на службу к другой даме. Маша тотчас оживилась: — Превосходно сказано! Надя, садись ровнее. Тихон Константинович теперь наш единственный спаситель. — Я боюсь, что ему будет тяжело, — тихо сказала Надежда. — Нисколько, — ответил Тихон. — После деревенских дорог эти санки — лёгкая забава. Он взялся за ручку и повёз их по льду. Без Александра стало немного иначе, но не хуже. Тихон не был блестящ, зато держался просто и тепло. Он рассказывал барышням об имении, о пасеке, о том, как однажды пчёлы выгнали со двора важного гостя, который слишком сильно надушился. Маша хохотала так заразительно, что несколько человек оборачивались. Надежда сначала слушала молча, потом начала отвечать. Свежий воздух помогал ей. На катке она не чувствовала той скованности, какая овладевала ею в зале. Здесь можно было говорить тише. Можно было смотреть не в лицо собеседнику, а на лёд, на деревья, на санки впереди. И слова находились легче. — Вы давно дружите с Александром Ильичом? — спросила она у Тихона. — С детства. — Он всегда был таким серьёзным? — Нет. Иногда бывал хуже. Маша тотчас повернулась. — Хуже — это как? — Молчал ещё больше. Надежда не удержалась и улыбнулась. — Это не хуже. — Для друга хуже, — проговорил Тихон. — Сидишь рядом, ждёшь, когда человек наконец скажет, о чём думает. А он думает так старательно, будто мир держится на его молчании. — А теперь? — спросила Надежда. Тихон взглянул на Александра, который в эту минуту опять проезжал мимо с Ланской. — Теперь он, кажется, начинает говорить чаще. Но не всегда с теми, с кем следовало бы. Надежда покраснела и отвернулась. Маша услышала всё и, конечно, поняла по-своему, но удержалась от немедленной шутки. Удержалась ненадолго. — Тихон Константинович, вы опасный человек. Вы говорите просто, а выходит колко. — Это у меня случайно. — Нет, это талант. Пока Тихон развлекал Надежду и Машу, возле самой Маши появился новый кавалер. Это был Никита Павлович Армякин, молодой дворянин из хорошей семьи, корнет Кавалергардского полка. Он был не так блестяще красив, как Николя Тобольский, и не так шумен, как Мамотин, но обладал приятной открытостью, весёлым взглядом и тем лёгким гвардейским щегольством, которое очень нравилось барышням, если не переходило в наглость. Он подъехал к санкам, ловко остановился и поклонился. — Мария Степановна, вы позволяете мне сменить вашего кучера? Или я слишком поздно явился и место уже занято? Маша оглядела его с притворной важностью. — Место занято, Никита Павлович, но при хорошем поведении можно подать прошение. — Куда? — Мне. — Я готов подать немедленно. — И что вы предложите взамен? — Скорость, преданность и полное отсутствие благоразумия. — Прекрасно, — засмеялась Маша. — Последнее особенно ценно. Тихон с улыбкой уступил ему одну сторону санок. Продолжение за

тёмным сапфиром. Он долго держал их на ладони. Потом медленно надел. Камень холодно коснулся кожи. Александр закрыл ящик и на мгновение задержался в полутёмной комнате. Впереди был путь — ещё не начатый, но уже неизбежный. Оставалось только дождаться, когда мороз стянет землю. Снег вьюжил в воздухе, намереваясь надолго лечь на землю. На крыльце стояла Мария Григорьевна — в дорожной шубе, прямая, бледная, с плотно сомкнутыми губами. Рядом стояли чемоданы. Груня заметно нервничала, держа в руках узел со сьедобными припасами. Касьян держал лошадей. — Слушай внимательно, — сказала ему Мария Григорьевна, прежде, чем сесть в сани. — Слушаю, барыня. — Отапливать только людскую. В пустых комнатах печей не трогать. Продукты беречь. Деньги — при себе не держать, положишь туда, где я велела. За домом смотреть. Чужих без надобности не впускать. — Всё исполню, барыня, -мКасьян низко поклонился. Она задержала на нём взгляд. Потом сделала шаг вперед. Александр помог ей сесть. Она опиралась на его руку чуть дольше, чем хотела бы показать, и это короткое усилие не укрылось от него. Когда она устроилась, он наклонился к ней: — Может быть, ещё подождём день-другой? — Нет. — Мороз только начался. Дорога может быть тяжёлой. — Дорога всегда тяжёлая, когда едешь не для удовольствия. Он замолчал. Груня села напротив барыни, крестясь и что-то шепча себе под нос. Александр занял место рядом с матерью. Касьян тронул. Сани скрипнули, лошади потянули, и дом медленно отступил назад. Мария Григорьевна ни разу не обернулась. Только пальцы её, лежавшие на муфте, сжались крепче. До губернского города ехали долго. Заморозок помог, но не спасал от выбоин, от застывшей грязи, от резких толчков на дороге. Сани то мягко скользили по тонкому снегу, то вдруг подпрыгивали, заставляя Марию Григорьевну прикрывать глаза. Александр видел всё. Видел, как она старается дышать ровно. Видел, как временами лицо её становилось почти прозрачным. Видел, как Груня тревожно подаётся вперёд, но не смеет заговорить первой. — Маменька, — тихо сказал он, когда они выехали на широкий тракт, — эта поездка может вам повредить. — Не повредит. — Вы не можете этого знать. — Могу. — Нет, не можете, — он сказал это мягко, но с болью. — Вы едва сидите. Мария Григорьевна чуть повернула к нему голову. — Я сижу. — С трудом. Она едва заметно махнула рукой, будто отстраняя не его заботу, а саму возможность страха. — Саша, не начинай. — А если станет хуже? Если дорога обернётся бедой? — Бедой будет остаться. Он замер. Слова были сказаны тихо, почти без силы, но в них не было ни малейшего сомнения. — Маменька… — Нет. Ты слушай меня. Я еду не затем, чтобы развеяться, не затем, чтобы вспомнить молодость и не затем, чтобы докучать Михаилу Петровичу. Я еду, потому что должна. Она замолчала, переводя дыхание. Груня тревожно посмотрела на неё. — Барыня, может, воды? — Не надо. Мария Григорьевна снова сжала губы. Потом продолжила уже тише: — Пока я жива, я ещё могу что-то сделать для вас. Потом — ничего. Александр отвернулся к дороге. Он не мог спорить с этим. Именно оттого не мог, что каждая её фраза была беспощадно правдива. — Вы думаете обо мне больше, чем о себе, — сказал он. — А о ком же мне думать? Он не ответил. Продолжение. Дорогие друзья. Вы часто пишите о том, что очень часто вас привлекает в произведениях душевное состояние героев, их переживания, их поиск. Это действительно так. В повестях я много внимания уделяю психологическим портретам. И это не случайно. Меня всегда привлекала психология. А с некоторых пор я и вовсе взялась ее изучать очень плотно. Сейчас веду работу с людьми. Они приходят с разными запросами - кого-то волнуют взаимоотношения с детьми, с мужем или женой, вопросы с деньгами, с какими-то внутренними затыками. Мы беседуем , ищем причины, меняем мировоззрение. Процесс интересный и для человека полезный: у него начинаются изменения в лучшую сторону. Я хочу время от времени об этом рассказывать. Как вы на это смотрите?

епенно заживают. Что состояние улучшается. Дмитрий слушал внимательно. Потом согласился. — Хорошо... Ещё немного помолчал. — Тогда так... и напиши. Полина достала бумагу. — Нет. Ты сам диктуй. Я только запишу. Он покачал головой. — Нет уж... И чуть улыбнулся. — Напиши сама... Только... аккуратно. Чтобы она... не испугалась. Полина понимающе кивнула. Она долго подбирала каждое слово. Писала спокойно, стараясь не скрывать правду, но и не причинить Лене лишней боли. Написала именно то, что только что говорила Дмитрию: что состояние постепенно улучшается, что лечение даёт результаты, что надежда есть. Потом прочитала письмо вслух. Дмитрий одобрил. Полина ещё раз перечитала последние строки и уже потом, почти машинально, в самом конце дописала: «Целую. Дмитрий.» Она не сказала ему об этом. Ответ отправила в тот же день. И снова началось ожидание. Прошёл почти месяц. Лена опять долго не отвечала. Наконец письмо пришло. Но адресовано оно было уже не Дмитрию. На конверте было написано: медицинскому персоналу госпиталя. Лена просила врачей или медсестёр подробно рассказать ей о состоянии Дмитрия. Она писала, что известие о ранении головы её знакомого очень испугало её. Она почти ничего не поняла из предыдущего письма и теперь хотела знать, что ждёт его дальше, сможет ли он выздороветь, восстановится ли зрение, какие последствия оставили ожоги. Полина сама вызвалась писать ответ. Она долго сидела над листом бумаги, тщательно подбирая слова. Писала честно. Писала, что Дмитрий оказался удивительно мужественным человеком. Что весь госпиталь восхищается его терпением. Что он переносит боль молча, не жалуется, стойко выдерживает перевязки и всеми силами борется за жизнь. Потом подробно рассказала о его состоянии. Не скрывала, что ожоги очень серьёзные. Что рука ещё не восстановилась полностью. Двигать ею Дмитрий уже может, но удерживать  предметы пока не в силах. Написала и о том, что больше всего его мучают боли от ожогов груди и шеи,  большая рана на лице тоже ещё не зажила и требует постоянных перевязок всей головы. Полина несколько раз перечитала написанное. Ей очень хотелось, чтобы каждая строчка не только рассказывала правду, но и оставляла Лене надежду. Потому что именно надежда сейчас была самым дорогим, что ещё оставалось. Письмо Лены в госпитале обсуждали. Всем хотелось верить, что теперь, когда нашёлся человек, ждущий его, выздоравливать Дмитрию станет легче. — Одного я понять не могу, — сказала как-то Анастасия Максимовна, складывая стерильные салфетки. — Почему эта Лена не ему письмо написала, а нам? Всё спрашивает про его диагноз, требует ничего от неё не скрывать. Будто боится, что сам Дмитрий ей правды не скажет. — А что его ждёт? — спросила молоденькая санитарка. Анастасия Максимовна задумалась. Она слишком много лет проработала рядом с хирургами, чтобы отвечать поспешно. — Если Бог даст спокойно долечиться, жить будет. Конечно, совсем здоровым уже не станет. Лёгкие полностью не восстановятся, после таких ожогов это почти невозможно. — И голос останется хриплым, — тихо добавила тётя Маша. — Да и глаза... кто их знает, — тяжело вздохнула санитарка. — Может, зрение уже никогда прежним не будет. — И шрам на лице останется, — негромко сказала ещё одна медсестра. После этих слов в перевязочной стало тихо. Первой молчание нарушила Нина. — Ну и что? Она даже отложила бинты. — Ну останется шрам. Ну будет голос хриплый. Ну лёгкие слабые. Человек-то живой останется! Если бы я любила человека, мне было бы всё равно, какой он после войны. Лишь бы только домой вернулся. Лишь бы только дышал. Никто не возразил. Полина всё это время молчала. Она делала вид, что занята инструментами, но каждое сказанное слово будто проходило прямо через сердце. Она была счастлива уже оттого, что Митька остался жив. Да, искалеченный. Да, страшно обожжённый. Но живой. И сейчас ей хотелось только одного — хоть чем-нибудь облегчить его страдания. Пусть совсем немного. Пусть хотя бы добрым словом. Продолжение завтр

глаза. — Нет, маменька. — Вот и хорошо. Софья Васильевна прошла к столу, где лежали ленты, перчатки и несколько шёлковых образцов, оставленных модисткой. Она взяла один из них, приложила к свету и сказала почти буднично: — Надо решить, какое платье ты наденешь к Кручинским. Там ожидается большой бал. Народу будет много. Нужно выглядеть особенно хорошо. Наталья закрыла книгу. Теперь она поняла. Речь была не о платье. Не о лентах. Не о Кручинских. Большой бал, большие гости, весь город — и, конечно, Николай Семёнович Тобольский. Там он должен будет подойти, пригласить, улыбнуться своей холодной безупречной улыбкой, и все решат, что дело уже почти устроено. — Я не хочу ехать на этот бал, — сказала Наталья. Софья Васильевна медленно опустила ткань на стол. — Что значит — не хочешь? — То и значит. Я останусь дома. — Ты здорова? — Совершенно. — Тогда я не понимаю. — Маменька, вы всё понимаете. Софья Васильевна повернулась к дочери. Лицо её оставалось спокойным, но в глазах уже блеснуло раздражение. — Наталья, если ты снова намерена говорить тем же тоном, я советую тебе остановиться прежде, чем ты скажешь лишнее. — Я уже сказала главное. — Нет, ты сказала каприз. А я хочу услышать причину. Наталья поднялась. — Причина проста. Я не хочу играть роль счастливой невесты и танцевать с Николаем Семёновичем Тобольским так, будто между нами всё решено. — А разве не решено? — Нет. — Для разумных людей — почти решено. — Для меня — нет. Софья Васильевна сжала губы. — Кстати, мне сегодня нужно отправить Марии Петровне записку. Я напишу, что мы с признательностью принимаем намерения Николая Семёновича и что ты… — Нет, — перебила Наталья. — Что — нет? — Вы не напишете моего согласия, потому что моего согласия нет. Софья Васильевна побледнела, но голос её стал тише. — Ты выйдешь за Николя. Наталья вздрогнула: не от страха — от того, как грозно, почти шёпотом были произнесены эти слова. — Иначе и быть не может, — продолжала мать. — Возьми себя в руки. Прояви благоразумие. Ты не бестолковая барышня, которой нужно объяснять азбуку жизни. — Вы называете благоразумием брак без любви? — Я называю благоразумием умение принять счастье, когда оно само идёт в руки. — Это ваше счастье, маменька. Не моё. — Не смей. — Почему? Потому что я впервые сказала правду? Софья Васильевна подошла ближе. — Твоя правда сейчас похожа на дерзость. Ты понимаешь, что лучшей партии тебе не найти? Николя Тобольский — молодой человек, о котором мечтает весь Петербург. Богат, знатен, красив, безупречно воспитан. Его родители согласны. Он сам избрал тебя. Что ещё нужно? — Сердце. — Сердце! — Софья Васильевна почти рассмеялась, но смех вышел коротким и злым. — Сердце у девиц переменчиво. Сегодня оно страдает, завтра привыкает, через год благодарит мать за твёрдость. — Моё не поблагодарит. — Ты не знаешь себя. — Знаю достаточно, чтобы понимать: с Тобольским я буду несчастна. — Несчастна в богатом доме, рядом с прекрасным мужем, в положении, которое даст тебе всё? Не смеши меня, Натали. — Всё, кроме права быть собой. — В браке никто не бывает вполне собой, — резко сказала Софья Васильевна. — Брак — это не девичья мечта у окна. Это положение, дом, имя, будущее детей. И если женщина умна, она сначала устраивает свою судьбу, а потом учится быть счастливой. Наталья долго смотрела на мать. — Вы так и сделали? Софья Васильевна замерла. — Что? — Вы сначала устроили судьбу, а потом учились быть счастливой? Лицо Софьи Васильевны стало холодным. — Мы сейчас говорим не обо мне. — А мне кажется, обо всех нас. — Наталья! — Простите, маменька. Но в её голосе не было раскаяния. Софья Васильевна отвернулась к столу, взяла перчатку, потом бросила её обратно. Это маленькое движение выдало её сильнее слов: она сердилась, но вместе с тем уже начинала бояться. Перед ней стояла не капризная девочка, которую можно пристыдить и отправить переодеваться, а молодая женщина, впервые решившая не уступать. Продолжение.

ё совершалось по заведённому порядку: завтрак, визиты, обед, ужин, приёмы, отъезды. Никто не спрашивал, согласен ли он с расписанием, потому что расписание было частью самого дома — такой же твёрдой, как стены, лестницы и тяжёлые зеркала в прихожей. — Разумеется, нет, — сказал он. — Как вам будет удобно. Софья Васильевна улыбнулась ещё заметнее. — Вот и хорошо. Она не стала объяснять причин. Только прошла через залу быстро, почти торопливо, и направилась к кабинету мужа. Александр остановился у подножия лестницы. Он видел, как она вошла в кабинет Михаила Петровича. Дверь за ней закрылась. В этом маленьком движении — в её улыбке, в поспешности, в неожиданно отложенном ужине — было что-то значительное. Но Александр не стал разгадывать. Сегодня у него не было сил на чужие тайны. Достаточно было своих. Он поднялся к себе. Комната встретила его тишиной. За окном темнел зимний вечер; по стеклу медленно ползли морозные узоры, и огонь свечи отражался в них неровным золотом. Александр снял перчатки, бросил их на стол, потом снова взял, аккуратно положил — и вдруг понял, что руки у него дрожат. Нужно было говорить с матерью. Не завтра. Не когда всё решится само. Не тогда, когда Ланская улыбнётся ему ещё раз, а Михаил Петрович назначит новый визит. Нужно было сказать Марии Григорьевне правду: он не хочет жениться на Елизавете Андреевне. Не может. Сердце его принадлежало другой. Наденьке. Он произнёс это имя про себя — и всё в нём сразу стало тише. Надежда Андреевна была ему по сердцу и по душе. Не как выгодная партия, не как спасение, не как дверь в обеспеченную жизнь. Она была ему нужна сама по себе: её робкая улыбка, её спокойный голос, её честные глаза, в которых не было ни расчёта, ни игры. С ней он хотел связать свою жизнь. Эта мысль была уже не мечтой, а решением, пусть ещё страшным и непрочным. Он подошёл к окну. Внизу, во дворе, слуга уводил лошадей в конюшню. Фонарь качался на ветру, снег под копытами темнел и снова белел. Дом жил своим обычным порядком: где-то шуршали платья, где-то закрылась дверь, кто-то прошёл по коридору. А в кабинете, за закрытой дверью, Софья Васильевна, вероятно, сообщала Михаилу Петровичу какую-то радостную новость. У всех были свои планы. Александр почти решился идти к Марии Григорьевне сейчас же. Войти, сесть возле неё, взять её сухую руку и сказать: «Маменька, простите, но я люблю Надежду Андреевну». Сказать всё сразу — о Ланской, о Тихоне, о своём решении, о том, что не хочет больше позволять другим устраивать его судьбу. Но тут же представил её лицо. Бледное. Уставшее. Слишком тонкое после болезни. Она выслушает. Сначала молча. Потом спросит о состоянии Надежды. Потом поймёт, что состояния нет. И вся надежда, ради которой она терпела Петербург, врачей, чужой дом, унижение просьб и зависимость от родственников, рухнет прямо у него на глазах. Нет. Так нельзя. Не сгоряча. Не после разговора с Тихоном, когда в душе ещё кипит уязвлённая гордость. Александр сел к столу и закрыл лицо руками. Ему нужно было не просто признаться матери. Нужно было найти слова, которые не убьют её последнюю надежду. Объяснить, что любовь к Надежде не безумие и не мальчишеский каприз. Что он готов работать, служить, искать место, поднимать имение, принимать помощь — но не ценой брака без сердца. Он должен был сперва всё обдумать. Хорошенько. Трезво. Без горячности. Александр медленно выпрямился. Теперь он уже знал: назад дороги нет. Продолжение завтра.

за мать. Нет, говорить о его бедности она не станет. Не даст им разложить его по полочкам: состояние — ничтожно, связи — неопределённы, будущее — туманно, наружность — выгодна, характер — наивен. Не даст превратить его в предмет общего разбора, в новинку вечера, которую можно обсудить, оценить и передать дальше. Пусть гадают. Пусть думают, что за Александром Неретиным скрывается больше, чем видно. Пусть в Петербурге, где все так любят тайны, одна тайна наконец послужит ему на пользу. — Натали! — позвали её у рояля. — Вы будете петь? — Сегодня нет. — Танцевать? — Возможно. — А завтра вы привезёте кузена? Она обернулась. — Если он будет свободен. — От своих неотложных дел? — Именно. И Наталья улыбнулась так, что девушки снова зашептались. Она сохранила интригу. ** Два дня Александр почти не выходил из комнаты Марии Григорьевны. Он сидел то у окна, то возле её кресла, читал вслух, подавал лекарства, следил за временем приёма капель и с такой сосредоточенной серьёзностью выполнял предписания доктора, что Груня несколько раз украдкой вытирала глаза передником. — Барин-то наш, — шептала она Нюре, — как девка сиделкой стал. И не моргнёт лишний раз. Мария Григорьевна это слышала, но не останавливала. Ей было легче оттого, что сын рядом, хотя сама она и старалась не подавать виду. Доктор действительно приложил все усилия. Привозили лекарства, какие-то порошки, капли в тёмном стеклянном флаконе; Груня недоверчиво нюхала их и ворчала, что «одна горечь да аптечная погань», но давала барыне в точности, как было приказано. На третий день Марии Григорьевне стало заметно лучше. Дыхание сделалось ровнее, лицо немного оживилось, и она даже сама попросила открыть шторы. — Вот видишь, Саша, — сказала она, когда утренний свет лёг на пол, — я ещё не собираюсь умирать к неудобству всех домашних. — Маменька, прошу вас, не шутите так. — Если я шучу, стало быть, мне лучше. Он улыбнулся, но в глазах его ещё оставалась тревога. В этот же день Наталья Михайловна, узнав, что Мария Григорьевна отдыхает и Александр больше не привязан к её креслу с видом часового у крепости, объявила после завтрака: — Сегодня я никуда в большое общество не еду. Софья Васильевна подняла глаза. — Это новость. — Не такая уж значительная. Я отправлюсь к Маше Звоновой. Там будет тихо, почти семейно. — У Марии Степановны тихо бывает только первые десять минут, — заметила мать. — Тем лучше. Александр Ильичу как раз нужно привыкать постепенно. Александр, до того молчавший, посмотрел на неё. — Мне? — Разумеется. Я могу взять вас с собой, если вы не боитесь двух барышень и одной чашки шоколаду. — После Канчаловских это звучит, как убежище. — Вот видите, маменька, — Наталья торжествующе взглянула на Софью Васильевну, — я действую почти по-христиански: спасаю кузена от толпы. Софья Васильевна посмотрела на Александра внимательно. — Мария Григорьевна не будет против? — Я спрошу её, — ответил он. Мария Григорьевна не только не воспротивилась, но даже велела ему ехать. — Нельзя сидеть возле меня, как возле покойницы, — сказала она. — Поезжай. И смотри, как люди живут. — Там будет только Натали и её подруга. — Тем лучше. С малого и начинают. Он невольно улыбнулся. — Я думал, вы посоветуете мне присматривать невесту. — А я и советую. Просто говорю это не всякий раз. Александр хотел возразить, но она уже закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен. К Звоновым отправились после полудня. День был холодный, но ясный; небо над Петербургом стояло бледное, высокое, и солнце, пробиваясь сквозь лёгкую дымку, освещало дома неярко, почти жемчужно. В карете Наталья была оживлена, но не так блистательно-насмешлива, как на вечерах. В узком пространстве экипажа она казалась проще — хотя Александр уже начинал понимать, что простота её всегда была отчасти искусством. Продолжение.

спокойно. Пришла очередь Александра. Он взял пистолет и неожиданно для себя почувствовал, как уходит лишнее напряжение. Здесь всё было проще: цель, рука, дыхание. Не нужно было угадывать двойной смысл, не нужно было подбирать фразу, не нужно было помнить, кто и как посмотрел. Нужно было только стоять ровно. К тому же, стрелять он умел метко. Еще во времена учебы выкраивал лишние монеты, что бы предаться этому единственно-доступному ему, увлечению. Он поднял руку. Первый выстрел пришёлся не в центр, но близко. — Ого! — воскликнул Фёдор. — А наш деревенский философ умеет кусаться. Александр улыбнулся. Второй выстрел лёг ещё лучше. Леонид Каменев заинтересованно выпрямился. — Вот это уже не случайность. Николя посмотрел на мишень и кивнул: — Очень недурно. Сказано было без восторга, но именно потому весило больше похвалы Фёдора. Александр почувствовал, как в груди разливается спокойная, почти мальчишеская радость. Не тщеславие, не желание блистать, а простое удовольствие от того, что у него получилось. Что здесь, среди этих уверенных молодых людей, он не оказался смешным. — Ещё раз, — сказал Фёдор. — Теперь посмотрим, сколько в вас истинного Неретина. — А если мало? — Тогда добавим Мамотина. Это хуже, но веселее. Стреляли, спорили, смеялись. Потом устроили маленькое состязание. Николя почти неизменно бил лучше всех; Фёдор горячился, каждый раз уверяя, что ему помешал сквозняк, чья-то тень или «недостойное настроение эпохи». Леонид стрелял лениво, но метко, будто даже порох должен был подчиняться его небрежности. Александр держался не первым, но и не последним — и с каждым выстрелом становился увереннее. К середине встречи он уже перестал чувствовать себя гостем. С ним говорили свободно. Ему подшучивали. Его хвалили без снисхождения. Когда Фёдор предложил после стрельбы зайти выпить чаю с ромом в ближайший трактир для «самых приличных неприличий», Александр даже не смутился, а только спросил: — Это тоже часть моего светского воспитания? — Непременно, — ответил Леонид. — Без этого вы будете знать только половину Петербурга. — Какую? — Ту, где лгут при свечах. А есть ещё та, где говорят правду за запотевшим стаканом. Николя усмехнулся. — Каменев, вы сегодня почти поэт. Александр слушал их и ощущал странную перемену. Вчера ему казалось, что Петербург требует от него только притворства. Сегодня он вдруг увидел другой Петербург — мужской, шумный, немного насмешливый, но не такой удушливый. Здесь тоже были правила, тоже были ранги и скрытые счёты, но воздух был свободнее. Здесь его принимали не за фрак, не за состояние, не за то, какую невесту он может выбрать, а за умение держать удар шутки, не обижаться, отвечать просто и стрелять достаточно хорошо, чтобы не стать предметом жалости. И Александр впервые подумал: может быть, этот город не весь состоит из обмана. Может быть, в нём можно найти своё место. Когда они расходились, Фёдор хлопнул его по плечу. — Неретин, вы нам подходите. — Чем именно? — Тем, что ещё не испорчены и уже не скучны. — Редкое сочетание, — добавил Леонид. Николя протянул Александру руку. — До встречи. Надеюсь, скоро. Александр пожал её и заметил: рука у Николя была твёрдая, холодная, уверенная. Снаружи стоял ясный морозный день. Снег на мостовой блестел, лошади фыркали у подъезда, Петербург шумел сдержанно и величаво. Александр вышел на улицу вместе с новыми знакомыми и вдруг почувствовал, что сегодня возвращается в дом Михаила Петровича не таким, каким вышел утром. Он был уже не только провинциальным кузеном Натальи Михайловны. Он стал своим — пусть пока наполовину, пусть с оговорками, пусть в мужской компании, где признание давалось через шутки, пороховой дым и крепкое рукопожатие. И это было начало. Продолжение завтра