Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

тя ответ и так уже видел. Лена опустила глаза, но улыбка не сходила с её лица. — Ждала. Они отошли в сторону, к старой лавке под облезлым клёном, где уже лежали первые жёлтые листья. Митька поставил ведро, сел, потом, помедлив, заговорил. Он рассказывал про завод. Про токарный цех, про тяжёлый гул станков, от которого в ушах звенит до самой ночи. Про масло на руках, про стружку, про мастера Арсения Петровича, который ворчит, но учит по делу. Про инженера Кирилла Михайловича, на которого он глядит и думает: вот таким бы стать. Лена слушала, затаив дыхание. — Ты правда хочешь быть инженером? — спросила она тихо. — Хочу, — ответил Митька. И в голосе его появилась та твёрдость, которая всегда возникала, когда он говорил о самом сокровенном. — Не просто у станка стоять. Хочу понимать всё. Чтоб не мне говорили, как делать, а я сам знал. Чтобы головой жить, не только руками. Лена смотрела на него с таким восхищением, что он даже смутился. — Это же так... хорошо, — проговорила она. — Это же правильно. У тебя получится. — Думаешь? — спросил он, хотя, видно, и сам хотел верить, но услышать это от кого-то было особенно нужно. — Уверена, — сказала она сразу. — Ты всё умеешь, если за что возьмёшься. И не боишься тяжёлого. А такие всегда идут дальше. Митька отвёл глаза. От её слов ему стало тепло, почти жарко. Будто не на лавке у детдома сидел, а где-то в другом, тихом и светлом месте, где в человека верят без оглядки и без расчёта. — Только это не скоро ещё, — буркнул он, будто защищаясь от этой нежности. — Учиться надо. Работать. Всё сразу. — Ну и что, — тут же ответила Лена. — Ты всё равно дойдёшь. Он усмехнулся чуть криво: — А ты будто всё уже знаешь. — Не всё, — сказала она. — Но про тебя знаю. После этих слов между ними на миг стало тихо. Потом Лена заговорила ещё тише, почти шёпотом: — А я бы тоже на завод пошла. Митька повернул голову. — Ты? — А что? — она даже улыбнулась. — Думаешь, не смогу? — Да не в том дело... — А в чём? Он пожал плечами. — Завод — это тебе не книжки под мышкой носить. — Ну и пусть, — упрямо сказала Лена. — Я бы всё равно пошла. Хоть ученицей. Хоть куда. Только бы поближе. Последние слова она выговорила уже совсем тихо. Но он услышал. — Поближе к чему? — спросил он, хотя и так всё понял. Лена покраснела, но глаз не отвела. — К тебе. Эти два слова легли ему на душу так, будто кто-то осторожно и точно коснулся самой больной, самой жаждущей тепла части сердца. После разговора с Полиной, после её слёз, её ожиданий, её упрямого желания тянуть его за собой в другую сторону, Ленины слова вдруг стали для него настоящим бальзамом. Не потому, что она была ближе или дороже. Нет. А потому, что впервые кто-то не ждал от него, чтобы он отказался от своей дороги, а, напротив, был готов идти рядом с ним. Продолжение читайте завтра в 09-00

провала. Немцы о чём-то догадываются. Могут устроить нашим людям западню. Лёля слушала и чувствовала, как внутри у неё медленно поднимается страх. — Каким людям, Юрий Фомич? Он задержал взгляд на её лице. — Вам лучше меньше знать. Но скажу: подполье живёт. Работает. У нас в городе была явочная точка, но теперь она почти раскрыта. Нам очень нужен в городе связной. — Связной? — едва слышно повторила Лёля. — Да. — Я? — Выручайте. Я знаю, что вы человек надёжный. Она невольно оглянулась на дверь, за которой спали дети. — Юрий Фомич, у меня дети. — Знаю, Ольга Ивановна. Знаю. — Немцы сюда ходят. Ночью приходят. Проверяют кровати. — Потому и прошу вас, — сказал он ещё тише. — Подозрения на вас не упадут. Детский дом. Больные ребятишки. Женщины. Кому придёт в голову искать здесь связь? Лёля сжала руки. — Что я должна делать? — Иногда к вам будут приходить люди. Передавать информацию. А потом будет приходить другой человек и забирать её. — Какую информацию? — Чаще всего шифровки. Пока связь снова не наладим. Она долго молчала. В темноте слышалось, как где-то в спальне ребёнок закашлялся. Потом Юлия Макаровна тихо сказала: «Попей водички, милый», — значит, всё-таки не спала. Лёля прошептала: — Я здесь не одна. У меня Дуся. Юлия Макаровна. — Я помню. Я видел их. Думаю, они не любопытные и не болтливые. — Вы думаете? — Мне больше не к кому идти. Эти слова прозвучали просто. Без давления. Без красивых речей. И от этого стали тяжелее. Лёля подошла к столу, оперлась о край. Перед глазами у неё стояли дети: худые лица, горячие лбы, тонкие руки поверх одеял. И рядом — другая мысль: если подполье сорвётся, если люди попадут в западню, немцы станут ещё злее, ещё страшнее. В этом городе всё было связано одним тугим узлом: дети, хлеб, немцы, страх, невидимые люди, которые ещё боролись. — Как часто будут приходить ваши люди? — спросила она. — Не очень часто. Может, раз в неделю. Может, два. Может, ещё реже. — Как я пойму, что это ваши? — Скажут условные слова. Лёля закрыла глаза. — Хорошо, — сказала она. —Я помогу. Юрий Фомич облегчённо выдохнул. — Спасибо вам. Он посмотрел в угол. — Вы всегда ночуете здесь? В кабинете? — Да, — Лёля кивнула на разобранную кровать. — Сейчас здесь. В спальне пришлось освободить угол, чтоб дети могли играть. — Это хорошо. Очень хорошо. Он снова прислушался. — А сейчас мне надо идти. Лёля вдруг вспомнила главное, мучившее её последние недели. — Юрий Фомич. Он остановился. — Да? — Если будет возможность. У нас плохо с продуктами. До лета мы ещё дотянем, а там… Она не договорила. Юрий Фомич опустил глаза. — Эх, Ольга Ивановна… Как же я вам их переправлю? Лёля молчала. Он провёл рукой по лицу. — Ладно. Возможно, что-то придумаем. Не обещаю. Но попробую. Он шагнул в коридор так же бесшумно, как вошёл. Лёля открыла дверь. Ночь встретила снегом и холодной мглой. На улице не было ни одного огня. Только белая темнота, глубокая, настороженная. Юрий Фомич обернулся на одно мгновение. И исчез. Не ушёл даже — растворился в снежной мгле, будто его поглотила сама ночь. Продолжение читайте завтра.

оз, половина может не выдержать. Юрий Фомич молчал. Лёля видела, как он смотрит на детей, на их красные лица, на мокрые от жара волосы, на тонкие руки поверх одеял. Он пришёл сказать «уходить», но теперь эти слова застряли у него в горле. — Вы понимаете? — тихо спросила Лёля. Он кивнул. — Понимаю. Через час он вернулся на телеге. Привёз мешки с крупой, картошкой, муку. Мужчина, который был с ним, помог всё занести. — Это вам, — сказал он. — Всё, что удалось достать. И добавил: — Ольга Ивановна. Вы остаётесь. Она не сразу ответила. — Остаёмся? — Немцы практически входят в город. Времени нет. Больных детей трогать нельзя. Вам придётся остаться с ними. В коридоре было тихо. Только из спальни доносился кашель и мягкий голос  Юлии Макаровны: «Пей, милый, хоть глоточек». Лёля медленно прислонилась рукой к стене. Остаться. Ждать немцев. Юрий Фомич старался не смотреть в глаза. Он понимал состояние Ольги. — Простите. Лёля посмотрела на него. — За что? — Что другого выхода нет. Она закрыла глаза на мгновение. — Значит, останемся. Голос её был тихий, но ровный. Юрий Фомич кивнул. — Я ещё попробую достать лекарства. — Достаньте, — сказала Лёля. — Это сейчас главное. - И еще, - Юрий Фомич перешел на шепот. – Не думайте, что вас бросают. О вас знают. По мере сил будут помогать. Но сами понимаете – вы можете оказаться в немецком тылу. Лёля кивнула. Она понимала. Юрий Фомич заторопился к выходу. Юлия Макаровна тихо спросила, когда Ольга Ивановна зашла в комнату: — Что он сказал? Лёля подошла к ближайшей кровати, поправила одеяло на ребёнке. — Мы остаёмся. Юлия Макаровна опустила глаза. Снаружи где-то далеко снова глухо ударило. Дети вздрогнули. Лёля подняла руку. — Тихо, ребята. Ничего страшного. Мы с вами. Никого не бросим. Юрий Фомич вернулся не один. Юрий Фомич стоял у двери, усталый, в заснеженном ватнике. Рядом с ним переминался пожилой мужчина — сухой, невысокий, в старом полушубке, подпоясанном верёвкой. Борода у него была седая, редкая, глаза — внимательные, спокойные. — Ольга Ивановна, — сказал Юрий Фомич. — Это дед Иван. Живёт тут неподалёку, с дочкой и женой. Будет вам помогать. Старик снял шапку и согласно кивнул. — Помогу, чего уж. Дров наколю, привезу. Мы тут недалеко с бабушкой Клавдией. Не пропадёте. Лёля почувствовала такую внезапную благодарность, что у неё защипало глаза. Ещё вчера ей казалось, что они остаются одни — она, тётя Дуся, Юлия Макаровна и больные дети в чужом городе, куда уже входила война. А теперь перед ней стоял этот старик с натруженными руками, и от одного его спокойного голоса будто стало чуть крепче под ногами. — Спасибо вам, Иван… — сказала она. — Да какое спасибо, — буркнул он смущённо. — Дети же. Юрий Фомич оглядел коридор, прислушался к кашлю из спальни. — Я ещё постараюсь лекарства достать. — Нам они очень нужны, — тихо сказала Лёля. — И шприцы. Больше половины детей уже с температурой. —Попробую. Он говорил коротко, будто времени на каждое слово оставалось всё меньше. Потом пожал Лёле руку. — Держитесь, Ольга Ивановна. — Будем. Юрий Фомич ушёл, а дед Иван остался. Он сразу прошёл по зданию, заглянул в кухню, в кладовую, в комнату. — Окна плохие, — сказал он. — Тут законопатить надо. Печь вон та дымит. Трубу почистим. Дрова буду потихоньку возить. У нас школа рядом. У них три поленницы осталось. Юрий Фомич велел брать. Дед Иван остановился в кладовой и нахмурился. — А продукты на виду держать нельзя. Лёля подняла на него глаза. — Почему? — Потому что придут — заберут. Немцы войдут, первым делом будут искать провизию. А тут у вас мешки, как на ярмарке. — Куда же их? Старик поскрёб бороду. — Подпол есть? — Не знаю. — Наверно, нет. Значит, будем рыть. Под комнатой. Половицы поднимем, выкопаем, мешки туда. Сверху опять доски. Кто не знает — не найдёт. Лёля молчала. Она сразу представила эту работу: поднимать пол, копать  землю, переносить мешки, закрывать, заметать следы. — Сил не хватит, — сказала она почти беззвучно. Дед Иван посмотрел на неё спокойно. — По очереди - хватит. Я начну.

отъехала, тётя Дуся осела на лавку. — Господи… — прошептала она. — Думала, будут искать. Лёля стояла посреди комнаты и вдруг поняла, что всё это время почти не дышала. Юлия Макаровна подошла к мальчику, который звал Лёлю, поправила ему одеяло. — Всё, тихо. Дяди ушли. Мальчик смотрел на Лёлю большими испуганными глазами. — Они нас заберут? Лёля подошла, села на край кровати и взяла его горячую руку. — Нет. Никто вас не заберёт. — А они злые? Она провела ладонью по его волосам. — Ты сейчас не думай об этом. Тебе выздоравливать надо. Он закрыл глаза. Лёля поднялась и посмотрела на Юлию Макаровну. Та была бледная, но держалась. — Вы слышали? — тихо сказала Лёля. — Они спросили про еду. — Слышала. — Хорошо, что спрятали. Юлия Макаровна кивнула. — Дед Иван вовремя всё сделал. Дед Иван появился через день. Немцы наведались и к ним. Лёля рассказала ему про визит. Старик выслушал, медленно снял шапку, перекрестился на тёмный угол. — Значит, пронесло. — Пока. — Пока — тоже жизнь. За окнами уже темнело. В городе, занятом немцами, глухо шумели машины. В спальне опять поднимался кашель — детский,  надсадный. Юлия Макаровна переходила от кровати к кровати. Тётя Дуся грела воду.  Лёля стояла посреди детдома и понимала: теперь их жизнь будет состоять из малого — спрятать мешок, согреть ребёнка, не выдать страх, не дать чужим сапогам растоптать тех, кто не мог даже подняться с постели. — Выдержим, - тихо сказала она. Юлия Макаровна услышала и обернулась. — Что? — Выдержим, говорю. Юлия Макаровна посмотрела на детей, потом на Лёлю. — Должны. И обе снова вернулись к работе. Дети болели долго. Кашель не отпускал. Он жил в спальнях днём и ночью: сухой, хриплый, надсадный. Юлия Макаровна ходила между кроватями с кружкой, тряпками, редкими порошками, и лицо у неё становилось всё строже. Дети стали худыми и бледными.  На лицах лежала долгая усталость. Щёки впали, глаза стали большими, руки — тонкими, как прутики. Даже те, кто уже поднимался с постели, ходили тихо, осторожно, будто берегли в себе остаток тепла. Продукты таяли. И хотя запасы еще были, на их пополнение рассчитывать не приходилось. Как ни экономили, в мешках убывало.  А дети всегда хотели есть. Они подходили к кухне, стояли у двери, смотрели на котёл. — Тётя Дуся, а ещё будет? Дуся сердито отворачивалась к печи. — Будет. Куда ж оно денется. А сама потом шептала Лёле: — Ольга Ивановна, завтра опять жиже варить придётся. Лёля кивала. — Варите. Дуся сжимала губы и не отвечала. Дед Иван приходил часто. Знал в подробностях, чем дышит детдом. Однажды предложил: — У нас возле дома земли много. Давайте весной раскопаем ваш огород. Картошки посадим побольше. Лёля посмотрела на него. — Копать некому, дед Иван. — А кто есть, тот и будет. — Нас всего трое. Из детей - старших шестеро. —Шестеро — это уже люди. — Они сами едва поправились. Я сомневаюсь, что они лопату удержат. Дед Иван вздохнул, провёл ладонью по бороде. — А другого пути нет, Ольга Ивановна. Лёля молчала. Она и сама это понимала. До лета они ещё как – нибудь дотянут. На остатках крупы, на жидкой похлёбке. Но следующая зима уже стояла у неё перед глазами — страшная, голодная, тёмная. Если ничего не посадить, потом будет нечем кормить детей. — Будем копать, — согласилась она. Дед Иван кивнул. — Вот и ладно. — Только не знаю, как. — По чуть-чуть. Сегодня грядку, завтра грядку. Лёля невольно усмехнулась. — Так до зимы копать  будем. Он посмотрел на неё внимательно. — Ничего, сколько осилим. Это спасение. Немцы наведывались регулярно. Сначала слышались сапоги на ступенях крыльца, потом следовал резкий стук в дверь и чужие голоса. Дети сразу замолкали. Даже самые маленькие уже знали: когда приходят немцы, надо лежать тихо. Солдаты ходили по комнатам, заглядывали в кровати, морщились от запаха болезни, от кашля, от детской худобы. Иногда что-то спрашивали. Иногда просто смотрели. Лёля отвечала ровно, коротко, стараясь не показывать ни страха, ни злости. Они уходили, и только тогда кто-нибудь из малышей начинал плакать — тихо, сдавленно, пряча

ий офицер подошел к Марине, что-то спросил. Переводчик перевел: — Советская власть тебя не любила. Она тебя наказала. У тебя есть возможность отомстить. Офицер вынул пистолет и вложил Марине в руку. Пальцы Марины дрогнули. Пистолет был тяжёлый, холодный. Она едва удержала его. Немец указал на Евдокию. — Стреляй. Это твой враг. Советская власть — твой враг. Она тебя обидела. Толпа замерла. Марина стояла неподвижно. Грудь её тяжело ходила под ватником. Лицо стало белым, как снег. — Я не умею стрелять, — сказала она тихо. Немец грубо показал ей на курок. Подоспевший Васька подсказал: — Нажать. Вот. Потом отступил и крикнул: — Стреляй! Марина опустила руку. Васька подался вперёд, злобно, торопливо: — Стреляй же! Стреляй, чёртова кукла! Марина смотрела на Евдокию. Евдокия стояла на возвышении, полураздетая, избитая, еле живая. Седые волосы трепал морозный ветер. И в глазах её не было страха перед Мариной. Только боль. Только жалость. Только та самая материнская любовь, которой Марина успела согреться. — Стреляй! — снова крикнул староста. И тогда Марина быстро повернулась к стоявшему рядом немцу и выстрелила. Он упал сразу. Толпа вскрикнула. Марина снова нажала на курок. Потом ещё. Пули летели в немцев. Ещё один немец дёрнулся и рухнул в снег. Всё смешалось — крики, команды, визг женщин, немецкая ругань. И тут очередь ударила в Марину. Она качнулась. На миг осталась стоять — тонкая, худая, почти невесомая, с пистолетом в опущенной руке. Потом медленно упала на снег. Белый снег под ней стал розовым. Потом гуще, ярче — кроваво-розовым. Евдокия смотрела на неё и не могла крикнуть. Только губы её шевельнулись: — Маринушка… Марина лежала тихо. Так тихо, будто наконец перестала задыхаться. А автоматная очередь решетила Евдокию, потом перешла на толпу. Люди бросились бежать. Бабы, ребятишки. Старики падали, ползли, а пули все летели и летели. Даже тогда, когда все жители оказались лежащими в снегу. К ним никто не подходил. И только в сумерках некоторые отважились подняться, побрели к своим домам. А некоторые так и остались лежать. Но к утру и их не осталось. И только следы вели к пригорку за огородами, где темнела свежая черная земля холмика. ** Ночь была тяжёлой. Ольга Ивановна уснула прямо за столом, не раздеваясь, положив голову на сложенные руки. Но это был не сон, а какое-то тревожное забытьё, полное обрывков звуков, далёкого гула самолётов, детского плача и тревожных голосов. Она не помнила, когда спала по-настоящему. Каждый раз, закрывая глаза, она думала об одном и том же: успеют ли вывезти детей раньше, чем придут немцы. Все вещи эвакуационного пункта были давно собраны и приготовлены к отправке. Оставалось дождаться только последнюю партию детей — тридцать человек, которые застряли где-то на железной дороге. Каждый час приносил всё более тревожные известия. Говорили, что немцы уже совсем близко, что некоторые дороги перерезаны, что где-то слышна канонада. Что правда, а что слухи, никто не знал. Но от этого становилось только страшнее. За окнами медленно кружил  снег. Он ложился на двор, на крыши домов, на ветки деревьев. Ветер тихо завывал в темноте. Вдруг сквозь сон Ольга Ивановна услышала гул мотора. Хлопнули дверцы машин. На крыльце послышались торопливые  шаги. Она вздрогнула и подняла голову. Кто-то уже стучал в дверь. На пороге стоял Юрий Фомич, представитель райкома, с которым Ольга Ивановна взаимодействовала. Его лицо выглядело усталым и напряжённым. — Ольга Ивановна, мы за детьми.  Ждать больше нельзя. Очень опасно. Пришла информация, что фашисты разбомбили пути и поезд, которого мы ждем с оставшимися ребятишками, дальше идти не может. Вероятнее всего, стоит где-то в поле. За детьми уже отправили машину, но сами понимаете — ещё неизвестно, удастся ли ей добраться. Там последние тридцать человек и одна воспитательница. Сейчас будем пытаться их забрать. Ольга Ивановна молча слушала.  Продолжение читайте завтра.

к ней, придержала за плечи, подала тряпицу. — Тише, дочка, тише. Не говори, если трудно. Марина не сразу отдышалась. Лежала, закрыв глаза, а грудь всё ходила и ходила под одеялом. — Надо, — выдохнула она. — Пока могу, надо. Евдокия взяла её худую руку в свои ладони. — Говори. Я слушаю. Марина чуть сжала её пальцы. — Маманю с папой арестовали. А меня в городе взяли. Я уж с животом была. Родила его… когда арестованной была. Но мне повезло. Меня в больничку отправили. Петенька там родился. Я долго там была. Он окреп. А потом нас по этапу. Евдокия слушала, не дыша. Ей казалось, что лавка под ней качается. Петя — тот самый Петя, которого она летом кормила, гладила по голове, которому Фрол вырезал деревянных зверушек, который бегал по двору с Машей, — этот мальчик оказался Маринкиным сыном. Марина говорила прерывисто, с трудом, и каждое слово словно выходило из неё вместе с остатком жизни. — А там опять мне повезло. В тюрьме, в Перми на пересылке, оказались мы вместе с вашей Ольгой. — Какой Ольгой? — сразу переспросила Евдокия. — Да той… из племянниц ваших, из города. А вы что, разве не знали, что её тоже арестовали? В голове Евдокии всё смешалось. Ольга. Арест. Пермь. Петя. Марина. Кондрат. — Да как же… слышала, — сказала она растерянно, чтобы не показывать свою неосведомлённость. — Слышала. Только… Господи, как же всё… — Её будто с какой-то барыней попутали, — продолжала Марина. — А когда выяснили, она уж на этапе была, в Перми. Там её и отпустили. Вот там я своего Петеньку ей отдала. Евдокия не выдержала. Заплакала снова — уже сильнее. — Отдала? Как же ты отдала, дочка? Марина закрыла глаза, и лицо её исказилось от воспоминания. — А что мне было делать? Его у меня забирали. Я понимала: не выживет он со мной. Ольга была свободная… Я ей сказала, что Петя  от Кондрата. Просила не бросать. Она не бросила. Евдокия наклонилась над ней, и слёзы капали прямо на одеяло. — Господи… Оля-то наша… Оля… — Она спасла его, — прошептала Марина. — Если бы не она, не нашли бы тогда Петю. Некоторое время обе молчали. Евдокия вдруг спросила: — А Кондрат? Как же Кондрат узнал? Марина открыла глаза. — Оля ему, наверное, сказала. Да и там, где он работает, всё про всё знают. Она слабо улыбнулась, будто в этой горькой фразе было что-то от самого Кондрата — упрямого, молчаливого, умеющего находить даже то, что другие считали потерянным. — Он забрал Петю у Ольги. И вырастил его с Лёлей. Евдокия закрыла лицо руками. — С Лёлей… Так вот почему… Господи, так вот почему он у них… Марина смотрела на неё с мольбой. — Вы не сердитесь на него, тётка Евдокия. Не надо. Он не знал. А когда узнал… уже жизнь пошла другая. Петя был при нём. Лёля его любила. Я видела – он хороший мальчик. — Видела? — Видела. Кондрат мне показал его. Издали. В парке. Петенька шёл рядом с ним… такой большой уже. Такой красивый. Я сразу поняла — мой. И Кондрата. Голос её сорвался. — Я тогда думала: вот он, мой сын. Живой. И мне больше ничего не надо. Евдокия взяла Маринину руку и вдруг прижала к губам. Марина вздрогнула. — Что ты… — Молчи, дочка, — прошептала Евдокия. — Молчи. Ты мне внука родила. А я не знала. Марина заплакала беззвучно. Лицо её сморщилось, стало совсем детским, беспомощным. — Я не хотела ломать ему жизнь. Кондрату. Пете. Лёле. Она ведь мать ему стала. Настоящая. Я благодарна ей. Понимаете? Благодарна. За моего сына. За то, что он не сиротой рос. За то, что его любили. Евдокия гладила её руку, такую лёгкую, почти невесомую. — Понимаю, дочка. Всё понимаю. — Только грех всё равно на душе. — Не грех это, — сказала Евдокия сквозь слёзы. — Судьба твоя такая горькая. Не грех. А мальчонка, и правда, получился хороший. Внучок наш. Марина смотрела на неё с таким облегчением, будто именно этого слова ждала. — Да, — сказала она едва слышно. — Ваш. Продолжение завтра.

Это нужное. — Два одеяла. Она выбирала не самое красивое, а самое мягкое. Трогала ткань пальцами, прикладывала к щеке. Увидев маленькие шерстяные носочки, вдруг замерла. — Коля, посмотри. — Носки. — Какие маленькие… — Марусе всё будет велико. Ольга улыбнулась. И эта улыбка ударила Николаю прямо в сердце. Он давно не видел её такой: живой, светлой,  молодой. В ней снова проступила та Ольга, что когда-то смеялась под дождём в Верхнем Логу и говорила: «Я живая». — Берём носки, — сказал он. Она посмотрела на него благодарно. — Правда? — Раз уж так понравились. К вечеру они вернулись домой с узлами. Комната была всё та же: стол, печь, кровать, пустой угол у окна. Но Ольга уже видела там детскую кроватку. Видела, где повесит пелёнки, куда поставит тазик, где сложит детские вещи. Она сняла пальто и сразу принялась разбирать покупки. — Это Марусе. Это Ванечке. Завтра спрошу у Марии Львовны, может, у неё что от внука осталось. А Прасковья говорила, что у неё люлька на чердаке… Николай стоял у двери и смотрел на неё. — Что? — спросила Ольга. — Ничего. — Я слишком много говорю? — Много. Она смутилась. — Прости. — Не проси. Говори. Она подошла к нему ближе. — Коля, я боюсь заснуть. Вдруг проснусь, а это неправда. Он взял её руки. — Правда. — Завтра их отдадут? — Обещали. — А если сорвётся? — Будем добиваться. — Ты не жалеешь? Николай посмотрел на узлы, на её сияющее и тревожное лицо. — Нет. Ольга долго молчала, потом призналась почти шёпотом: — Я сегодня Марусю кормила. — Ты говорила. —  Я её почувствовала. Он крепче сжал её пальцы. — Тогда завтра заберём то, что ты почувствовала. Она подняла на него глаза, и в них блеснули слёзы — уже не горькие, а светлые. За окном темнела холодная Пермь, ветер гонял по двору мокрые листья. А на столе лежали крохотные носочки, пелёнки, кусок мягкой ткани, а в сердце Оли и Николая жили два новых имени. Ванечка. Маруся. Николай смотрел на Ольгу и понимал: за один день она стала совсем другой. Или, может быть, прежней — той, в которой жизнь снова нашла, за что уцепиться. — Завтра надо встать рано, — тихо сказал он. Ольга улыбнулась. — Я  не усну. — Уснёшь. Тебе силы нужны. — Мне теперь сил хватит. И сказано это было так твёрдо, что Николай поверил. Ольга в ту ночь так и не уснула. Она лежала рядом с Николаем, смотрела в тёмный потолок и слушала, как за окном шуршит по стеклу мелкий осенний дождь. Комната была тиха. Николай дышал ровно, устало, но Ольга знала: и он спит неглубоко. Стоило ей чуть повернуться, как он шевелился, будто хотел спросить, что с ней, но не спрашивал. А она всё лежала и думала. Ольга закрывала глаза — и сразу видела Марусю. Красное сморщенное личико, крошечный ротик, тёмный пушок на голове. Потом видела Ваню: опухшие от слёз глаза, босые ножки, тонкие пальчики рук, вцепившиеся ей в кофту. «Только бы отдали. Только бы не передумали. Только бы не нашлась такая бумага, из-за которой скажут: нельзя». Она поворачивалась на бок, потом снова на спину. Вставала, подходила к столу, проверяла, будто вещи могли исчезнуть. Проводила рукой по пелёнкам, трогала маленькие носочки и тихо, почти беззвучно улыбалась. Под утро Николай всё-таки поднялся. — Оля, — сказал он сонным, хриплым голосом, — ты опять встала? Она виновато обернулась. — Я тихо. — Ты всю ночь тихо ходишь. — Не могу уснуть. Он сел на кровати, провёл ладонью по волосам. — Иди сюда. Ольга подошла. Он взял её за руку, потянул к себе. — Полежи до утра ещё немного. Силы тебе нужны. — У меня есть силы, Коля. — Откуда? Она посмотрела на стол, на аккуратно сложенные детские вещи. — Скоро детей домой принесём. Николай молчал несколько секунд, потом тихо усмехнулся. — Вот ведь сказала — как будто уже всё решено. — А я знаю. — Что знаешь? — Что принесём. И в голосе её было такое твёрдое, горячее счастье, что Николай не стал возражать. Только сжал её руку.

и приедут. Детей привезут. Вы же знаете, как бывает: то пусто, то сразу целый обоз. Лёля кивнула. — Знаю. Но сейчас она ждала не только чужих детей. Она ждала хоть какой-нибудь вести о своих. О Пете и Маше. Эта мысль жила в ней постоянно, но прежде работа придавливала её, не давала разрастись до крика. Теперь, когда в пункте стало тихо, неизвестность поднялась во весь рост. Лёля почти физически чувствовала её рядом — холодную, тёмную, неотступную. Поезд, на котором уехали дети с мамой и Ольгой, попал под бомбёжку. Эти слова она слышала уже несколько раз. Сначала, как слух. Потом, как подтверждённую весть. Но что было дальше — никто не знал. Кто выжил, кто погиб, куда отправили уцелевших, доехал ли кто до Перми — всё тонуло в военной путанице, в оборванных дорогах, в переполненных станциях, в чужих списках, где имена терялись очень легко. Петя. Маша. Лёля закрыла глаза. Она увидела Петю — серьёзного, тонкого, с рано повзрослевшим взглядом. Увидела Машу — горячую, живую, упрямую, с распахнутыми глазами, которая кричит: «Мама!» и тянет к ней руки. Лёля резко открыла глаза. Нельзя было так думать. Нельзя было представлять. Потому что за одной картиной сразу вставала другая — дым, разбитый вагон, крик, бегущие дети. Она схватилась рукой за перила. — Господи, только бы живы, — прошептала она. — Только бы живы… Тётя Дуся опять вышла, тихо подошла ближе, но не тронула. — Ольга Ивановна… Лёля выпрямилась. — Я сейчас. — Может, чаю? — Потом. — Вы всё потом да потом. Лёля обернулась. Лицо у неё было бледное, с тёмными кругами под глазами. — Дуся, я не хочу чая, я хочу не думать. От дум я схожу с ума. Я не знаю, где мои Петя и Маша. Поезд разбомбили. Я не знаю, живы они или нет.  Я писала в Пермь несколько раз. Ответа я так и не дождалась, мы уехали из Никольска. У меня нет постоянного адреса. Я даже не знаю, куда нас отправят дальше. Она отвернулась к улице. — И Кондрат… от него тоже тишина. Кондрат. Имя это она произнесла почти беззвучно, но от него внутри всё равно дрогнуло. Она вернулась в помещение. На кроватях лежали сложенные одеяла. В углу стояли тазы. Всё было готово к приёму детей — и от этой готовности становилось ещё больнее. Она постояла у окна, потом начала поправлять уже ровно сложенное одеяло. Потом другое. Потом переставила кружки на столе. Тётя Дуся вошла за ней. — Да что вы всё перекладываете? Всё ведь готово. Лёля остановилась. — Знаю. — Сядьте хоть на минутку. — Не могу. — Почему? Лёля посмотрела на пустые кровати. — Потому что, когда я сижу, мне кажется, что я жду беду. Тётя Дуся не нашлась, что ответить. Машина пришла ближе к вечеру. Сначала за окнами послышался глухой, усталый рокот мотора. Лёля сразу подняла голову. Тётя Дуся, стоявшая у печи, тоже замерла. — Это к нам? — тихо спросила она. Лёля уже шла к двери. — К нам. Продолжение сегодня в 13-00

лась так сильно, что на лбу проступили венки. Ее тело напряглось, как натянутая струна. Девочка делала невероятное, сверхчеловеческое усилие, вступая в жестокий бой со своей многолетней немотой, разрывая ментальные цепи, сковывавшие ее связки с самого рождения. И вдруг из ее сжатого судорогой горла вырвался страшный, хриплый, надломленный крик — крик души, прорывающейся сквозь годы боли: — Ма-ма... не... на-до... Звук этого голоса был подобен удару молнии. Старый чемодан с грохотом выпал из ослабевших рук Ксении. Она с криком рухнула на колени рядом с девочкой. Она обхватила Соню, прижимая ее к себе так крепко, с такой неистовой силой, словно пыталась спрятать своего птенца от всего жестокого мира, впитать ее в себя. — Доченька моя... — рыдала Ксения, захлебываясь слезами, целуя ее волосы, щеки, лоб. — Моя родная... Моя девочка... Никому не отдам! Никогда не отдам! Прости меня! Они обе сидели на полу в прихожей, сжимая друг друга в объятиях, и плакали навзрыд. И в этом море выплаканных слез, в этом абсолютном катарсисе сгорало все прошлое: вся боль, все обиды, страхи и ненависть. *** Очищение огнем всегда приносит освобождение. Поздно вечером, когда полностью обессиленная, но наконец-то успокоенная Соня крепко уснула в своей постели (Ксения просидела рядом два часа, не выпуская ладошку из своей руки), Ксения тихо прошла в гостиную и остановилась перед портретом Андрея. Впервые за долгое время в ее глазах не было затаенной скорби. Она смотрела на лицо мужа и улыбалась. Теперь она все поняла. Судьба вовсе не издевалась над ней, подкидывая этот жестокий ребус. Наоборот — судьба дала ей величайший шанс. Шанс прервать бесконечную, разрушительную цепь ненависти и зла, шанс спасти невинную, чистую душу. И она была абсолютно уверена, что Андрей оттуда, с недосягаемой высоты, смотрит на них с Соней и очень ею гордится. Прошел еще один год. Был ласковый, теплый май, в городском парке буйным цветом распускалась сирень, наполняя воздух сладким, дурманящим ароматом весны. По аллее, залитой солнечным светом, шли двое — Ксения и Соня. Девочка крепко, счастливо держала маму за руку. Соня остановилась возле огромного, усыпанного цветами куста. Она все еще говорила медленно, немного растягивая слова, заново учась владеть своим обретенным голосом. Девочка подняла свободную руку, указала на цветущие ветки, повернулась к Ксении и с нежной, открытой улыбкой произнесла: — Мама, смотри, как красиво. Ксения привлекла девочку к себе и крепко поцеловала. Вдыхая запах ее волос, смешанный с ароматом сирени, она чувствовала, как легко и свободно бьется ее сердце. В нем больше не было черной, зияющей дыры. На месте страшной, кровоточащей раны выросла огромная, безусловная, всепобеждающая любовь, которая раз и навсегда доказала Ксении: чужих детей действительно не бывает, а искреннее милосердие и прощение всегда оказываются сильнее любой мести. Конец.

ул выстрел. Машина пронеслась мимо избы так близко, что стёкла задребезжали. На миг в окно ударил свет фар, и Евдокия отпрянула, зажав рот рукой. Она стояла посреди избы, маленькая, согбенная, и никак не могла заставить себя двинуться. Марина закашлялась — глухо, с надрывом. — Что там? — спросила она, едва отдышавшись. Евдокия повернулась к открытой в комнату, двери. Лицо её было белым, а глаза блестели от ужаса и какого-то тайного понимания. — Пожар, — сказала она тихо. — В конце деревни. У немцев. Марина молчала. За окном снова взметнулось зарево. Красный свет лёг на занавеску, на печь, на руки Евдокии. Казалось, сама ночь горит за стенами. Евдокия подошла к двери, проверила засов. Потом вернулась к окну, но уже не отодвигала занавеску широко — только щёлочку оставила, чтобы видеть. Немцы всё кричали. Машины всё ездили. Автоматы снова и снова били короткими очередями. Евдокия стояла у окна до тех пор, пока ноги совсем не ослабели. Потом медленно опустилась на лавку и перекрестилась дрожащей рукой. — Фрол… — прошептала она почти беззвучно. — Господи, Фрол… Она не знала, где он сейчас. Не знала, жив ли. Не знала, имеет ли он отношение к этому страшному огню в конце деревни. Но сердце  уже чувствовало предвестие большой беды.   Всю ночь стояло красное зарево. Оно то поднималось выше крыш, то оседало, будто уставало, но потом снова вспыхивало, и снег у изб становился розовым, тревожным, страшным. Ветер гнал по Верхнему Логу дым и гарь. Дым стелился по улице, забивался в щели. Даже когда рассвело, небо над деревней оставалось мутным. Днём по улице всё ещё тянуло горелым — тяжёлым, едким запахом палёного горючего. Утром Евдокия пошла к колодцу за водой, опасливо оглядываясь по сторонам. У колодца уже стояла Нина, её ровесница. Такая же сгорбленная, в тёмном платке, с красными от мороза руками. Она качала воду и тоже всё время смотрела на дорогу. Евдокия подошла ближе, поставила вёдра. — Нина, — прошептала она. — Чего там случилось? Нина не сразу ответила. Сначала оглянулась, потом наклонилась к Евдокии. — Говорят, все запасы горючего ночью партизаны подорвали. Евдокия ахнула. — Господи… — Тише ты, — испуганно прошептала Нина. — Вон они. На дороге показались немцы. Нина сразу заторопилась. Одно ведро даже не доверху наполнила, быстро поддела  на коромысло и пошла прочь, мелко, торопливо, почти не оглядываясь. Евдокия стала доставать воду из колодца. Руки дрожали, верёвка скользила в пальцах. Ведро ударилось о стенку колодца, вода плеснула. Немцы уже были ближе. — Schnell! Schnell! — заорали они. Один махал рукой, показывал ей на избу, другой кричал что-то ещё, злое, непонятное. Евдокия сообразила: нельзя быть на улице, надо уходить домой.