Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

ленных в запас, его фамилии опять не оказалось. Из первоначального состава оставался он да Ванька Колов — тот самый Ванька, который служил плохо и вечно имел нарекания. Колька не выдержал. Он пошёл к Павлу Еварестовичу. Как ни старался Николай говорить ровно, доброжелательно, почти по-деловому, в голосе его всё равно слышались и обида, и усталость, и полное разочарование человека, у которого уже не осталось сил терпеть чужую волю. Павел Еварестович смотрел на него, прищурившись. — Домой, значит, хочешь? Вопрос был сказан небрежно, почти с холодной усмешкой, и от этого Кольке стало ещё тяжелее. — Хочу, Павел Еварестович, очень хочу, — проговорил Николай. И сам почувствовал, что голос у него дрогнул. Он и впрямь чуть не плакал. Не от слабости, не от жалости к себе, а от того, что всё в нём уже было натянуто до предела. Павел Еварестович резко повёл плечом. — А ты, Миронов, сопли тут передо мной не распускай. Обещаю, поедешь. Только вот замену тебе мы так и не нашли. Колька тут же подался вперёд. — А если поглядеть получше, Павел Еварестович. Мишка парень неплохой, сговорчивый. Думаю, со всеми вашими поручениями справится. Павел Еварестович посмотрел на него испытующе. — Мишка, говоришь? Ну, ты попробуй, объясни ему тут всё. — Слушаюсь! — почти выкрикнул Николай. В ту же секунду в нём словно заново вспыхнул свет. Кажется, и в его тоннеле наконец появился маяк. Маленький, далёкий, но настоящий. Это уже было не пустое ожидание, не слепая надежда, а хоть какая-то тропа к освобождению. Он, не раздумывая, тут же переговорил с Михаилом. Отвёл его в сторону, объяснил всё по порядку, терпеливо, обстоятельно, так, как объясняют человеку не службу даже, а собственное спасение, от которого теперь зависит слишком многое. — Если будешь хорошо служить, — говорил Николай, — будет тебе поощрение. Мне даже отпуск давали. Он был готов обещать что угодно. Лишь бы Мишка не подвёл. Лишь бы оказался достаточно сметливым, покладистым, сообразил, как держаться с начальством, когда молчать, когда поддакнуть, когда рвануться исполнять раньше приказа. Всё то, что Николай сам так мучительно освоил за это время, он теперь спешно вкладывал в другого, будто переливал из рук в руки не опыт, а шанс выбраться отсюда. Мишка слушал, кивал, видно, польщённый тем, что именно его назвали подходящим человеком. В глазах у него даже мелькнула та жадная молодая готовность, какая бывает у новеньких, когда они ещё не понимают всей цены такой «доверенности» и принимают её за особый знак. Николай смотрел на него пристально: только бы справился. Только бы понравился Павлу Еварестовичу. Только бы сумел встать на то место, которое сам Николай уже ненавидел всей душой. К концу августа, когда деревья начали незаметно менять свою окраску с густой зелени на жёлтую, Павел Еварестович подозвал Николая к себе. — Ну что, Миронов, завтра домой. Колька даже не сразу поверил этим словам. Слишком долго он ждал. И потому теперь, когда наконец прозвучало это короткое, простое: «завтра домой», — в первую минуту он даже не знал, как принять такую весть. Она была слишком велика для человека, который уже почти разучился верить в хорошее. — Я смотрю, ты совсем тут скис, — Павел Еварестович смотрел строго. — Никак нет, — ответил Колька. Ответил по форме, как и полагалось, но в глазах его уже всё изменилось. Тоска, ещё минуту назад жившая там глухо и безысходно, вдруг отступила, и на её месте заиграли лёгкие, живые искры. Вся душа его в одно мгновение рванулась вперёд. Домой. Домой. Домой. Эти слова, эти мысли, эта одна-единственная радость уже неслись у него в голове бесконечной, счастливой чередой, и он едва стоял на месте, чтобы не броситься бежать прямо сейчас — не к станции даже, а куда-то в пространство, лишь бы навстречу своей свободе. — Будет тебе за особую службу небольшая премия, — продолжал Павел Еварестович. — Зайдёшь в бухгалтерию. И вон паёк. Он кивнул на узел, стоявший у двери. Продолжение читайте завтра в 09-00

. Всё это требовало его немедленного участия. И потому желание тотчас сорваться в Пермь, как бы сильно оно ни было, приходилось удерживать в себе, как удерживают боль, для которой нет сейчас выхода. Николай ничего не писал о Марине. И это тоже Кондрат понимал. Что тут было писать? Что он мог знать наверняка? Да и сам предмет был слишком тяжёл, слишком опасен для бумаги. Но Кондрату до боли хотелось узнать о её судьбе. Мысль о Марине не отпускала. Раньше он вспоминал её, как давнюю, досадную ошибку, как слабость, о которой лучше бы никогда не думать. Теперь за этим именем стояло другое: мать его сына. Девчонка, которую жизнь швырнула в самую тьму, но которая всё-таки сумела выносить ребёнка, родить его, терпеть и жертвовать. Искать её сейчас было невозможно. Найти одного человека среди тысяч осуждённых, разбросанных по этапам, лагерям, пересылкам, — дело безнадёжное. И слишком опасное. Такие поиски требовали открытости. Любой запрос пришлось бы обосновывать. Кондрат слишком хорошо знал порядок, в котором жил, чтобы не понимать этого. Потому и тут оставалось только молчание — тяжёлое, бессильное, но единственно возможное. И опять в нём поднималась благодарность. За то, что судьба самым невероятным, почти непостижимым образом вернула ему его ребёнка. Не дала сгинуть окончательно, не унесла в безвестность, не оставила где-то в чужой тьме без имени и следа. Но мало того — вместе с сыном она будто разом протянула ему и всё остальное: дом, Лёлю, будущую семейную жизнь, опору, которой у него никогда прежде не было. И от этого в душе у Кондрата всё время сталкивались два чувства — горечь и тихая, глубокая благодарность. Ночь он провёл без сна. Не потому, что не хотел лечь, а потому, что сон не шёл к нему. Мысли опять и опять возвращались к одному и тому же. Он лежал, поднимался, садился, снова ложился, а в голове было одно: Петя — его сын. Даже занимаясь делами на следующий день, Кондрат ловил себя на том, что мысль эта не оставляет его ни на минуту. Она уже не била так оглушительно, но и не уходила,  жила в нём постоянно, светло. — А ведь Марина назвала мальчика в честь своего отца, — думал он. — Получается, у Митьки есть племянник... Эта мысль тоже задела  глубоко. Семья Завиваевых, почти стёртая, разбитая, увезённая, не исчезла совсем. Кондрат понимал: Митьке он ничего не скажет. Не имеет права. Не время. Не тот мир вокруг, не та жизнь, где можно разбрасываться такой правдой. Но для себя уже решил твёрдо: в память о Марине и в знак этого скрытого, страшно запоздалого родства, он поможет парню выжить. Сделает всё, что сможет, чтобы Митька не сгинул, не пропал, не был окончательно смят той жизнью, которая уже и так слишком многое у него отняла. Потому, что теперь всё было связано. Марина. Петя. Митька. И он сам. И, как бы ни старался он прежде отделить одно от другого, жизнь всё равно связала их крепче, чем хотел бы любой из них.  Продолжение читайте завтра в 09-00

на видела, что и он смотрит прямо на неё. Видела в его походке, в его лице, в самом напряжении его фигуры что-то до боли знакомое. И с каждым мгновением всё яснее проступал перед ней тот, о ком она мечтала, о ком тосковала, о ком думала едва ли не каждую минуту своей жизни. Николай шёл к ней. Он видел, как побледнело её лицо, как дрогнули губы, как вся она застыла, будто и сама не знала — встать ей, бежать навстречу или сидеть неподвижно, чтобы не разрушить этого мгновения. И от этого у него самого сердце забилось ещё сильнее. Всё вокруг — улица, дома, воздух, редкие прохожие — исчезло, стёрлось, ушло в тень. Осталась одна только она. Ольга. Та самая, которую он уже почти отчаялся увидеть. Та самая, ради которой он жил в разлуке, в службе, в холоде, в бесконечном ожидании писем. Та самая, которая сейчас сидела перед ним, живая, родная, и смотрела так, будто и узнавала, и не смела поверить. Он ускорил шаг и почти побежал к ней. — Оля... Олюшка... Олюшка моя... — шептал он на ходу, сам не замечая, как эти слова срываются у него с губ, как будто всё то, что он столько времени носил в себе молча, теперь уже не могло удержаться внутри. Она поднялась со скамьи, сделала несколько неуверенных шагов ему навстречу и остановилась. Видно было, что ноги ещё не вполне слушаются её, что слабость не ушла до конца. Но всё в ней рвалось к нему. Николай подхватил её и крепко прижал к груди. Так крепко, будто в самом деле возвращал себе утраченное, будто не верил ещё до конца, что она живая, тёплая, настоящая. Он почувствовал запах её волос, и от этого простого, родного запаха у него всё перевернулось внутри. Она была худая, лёгкая, почти невесомая, но живая. Живая. — Коля... — шептала она и плакала. Сначала это были просто слёзы, быстрые, горячие, судорожные. Но потом плач её стал глубже, тяжелее. Он будто поднялся из самой глубины души и сразу захватил её всю. Она уже не могла говорить, только всхлипывала, хватала ртом воздух, а слёзы всё лились и лились из её глаз. — Ну что ты, милая моя, что ты?.. Что ты, хорошая?.. Ну не надо, Олюшка, не надо... — шептал Николай, сам чувствуя, как у него дрожит голос. Но она не могла остановиться. — Коля... Коля... ты пришёл! — вырывалось у неё сквозь рыдания. И опять — слёзы, тяжёлое, сбивчивое дыхание, дрожь во всём теле. Он осторожно подвёл её к лавочке. Они сели. Николай всё не выпускал её из рук, всё обнимал, целовал её мокрое от слёз лицо, щёки, глаза, лоб. А слёзы всё катились и катились, и он чувствовал на губах их горький, солёный вкус. Он уже не спрашивал ни о чём, не пытался заговорить о важном, не спешил с расспросами. Сейчас было не до слов. Сейчас нужно было только держать её, прижимать к себе крепче, гладить по плечам, по волосам, вытирать слёзы и дать ей выплакать всю ту муку, которая копилась в ней так долго. Постепенно она начала успокаиваться. Всхлипы становились реже, дыхание выравнивалось. Она смотрела на него красными, опухшими от слёз, глазами и всё равно улыбалась — счастливо. — Ты пришёл... ты нашёл меня... — шептала она. — Я знала, что ты придёшь. Я ждала... Я правда ждала каждую минуту, каждую секунду. Любимый мой... От этих слов у Николая сжалось сердце. — Олюшка, как же я мог тебя бросить? — тихо сказал он. — Просто я раньше не мог. У меня служба... И в этой короткой фразе была вся его боль, всё бессилие тех месяцев, когда он жил одним только желанием вырваться к ней и не мог. После первых минут встречи волнение понемногу отступало. Не уходило совсем, но уже не душило так, не рвало грудь. Они сидели рядом, держались за руки, смотрели друг на друга и всё ещё не могли насытиться этой близостью, этим чудом живого присутствия. Теперь можно было просто чувствовать друг друга рядом — и уже от этого в душе становилось легче. Николай вглядывался в её лицо с глубокой, тревожной нежностью. — Какая ты бледная и худая, — говорил он. Ольга чуть кивала, не отрывая от него глаз. Продолжение читайте завтра в 09-00

ворились они просто: бабка не будет брать с них денег, а взамен Николай с Ольгой станут топить подтопок и печь, носить воду и делать по дому всю тяжёлую работу. Это было по силам им и в радость ей. Николай с утра до вечера трудился, Ольга хлопотала по хозяйству, и маленькая изба, прежде, видно, тосковавшая в одинокой старости, ожила, наполнилась голосами, движением, жизнью. Ольга в этой тесной, скромной избе впервые за всю свою сознательную жизнь чувствовала себя спокойно и счастливо. Впервые рядом с ней был человек, на которого можно было опереться без страха. Коля любил её, заботился о ней, и это проявлялось в каждом его взгляде, в жесте, в том, как пододвигал ей табурет, как сам брал тяжёлое в руки, как берег её. Ольга улыбнулась. Подняла лицо к ещё яркому вечернему солнцу и замерла, будто хотела вобрать в себя это тепло без остатка. Ласковый ветер касался её чуть загорелого лица, шевелил волосы, гладил щёки. И сама она теперь уже не напоминала ту исхудавшую, слабую девушку, какой была по осени. Болезнь, страх, тяжесть пережитого — всё это не исчезло бесследно, но отступило так далеко, что уже не владело ею. С приходом Николая всё в её жизни переменилось. Уже через два дня после его возвращения со службы они расписались. Всё произошло просто, без лишнего шума, но именно в этой простоте было столько настоящего, столько долгожданного, что Ольга ещё долго не могла до конца поверить: теперь они с Колей муж и жена, и впереди у них не письма, не разлука, а одна жизнь на двоих. Тогда Мария Юрьевна подсказала им, где лучше найти жильё. Жила бабка Фрося недалеко, и это особенно нравилось Ольге. Она успела привязаться к Марии Юрьевне, они стали словно родными, пройдя вместе самые тяжёлые дни в жизни девушки. К тому же, они виделись на работе. Мария Юрьевна заметила, что Ольга изменилась и похорошела. Ольга и сама чувствовала: она стала другой. В ней появилась сила. Не одна крепость тела, хотя и она понемногу возвращалась, а внутренняя сила — та, что помогает человеку жить без оглядки на вчерашний страх. Безнадёжность, слабость, беспросветная печаль отступили, будто ушли в прошлое и уже не имели над ней прежней власти. Глаза её теперь светились тихой, глубокой радостью, какую даёт человеку присутствие рядом любимого и близкого. Любовь Николая, такая простая, такая надёжная, творила с ней настоящие чудеса. Ольга окрепла. Научилась делать то, чего прежде никогда не делала. Перестала бояться жизни и вдруг почувствовала к ней вкус. Работа в больнице ей нравилась. Грамотность и усидчивость позволяли делать всё быстро и чётко. В бумагах у Ольги был порядок, и это тоже приносило ей особое, спокойное удовлетворение. Главный врач был доволен своей недавней пациенткой, а ныне работницей. Ольга чувствовала свою нужность. Это придавало уверенности. Но главное было даже не в этом. Главное — она нужна была Коле. И от этого всё в её жизни наполнялось особым светом - ровным, тёплым, как это вечернее солнце, под которое она сейчас с улыбкой подставляла лицо.

, он к тебе привыкнет и уже не будет чураться. Правда, Петя? — быстро говорила Ольга Ивановна. Потом передала мальчика пожилой женщине. — А это Екатерина Ивановна, — сказала она Митьке. И пригласила его за стол. Усадила. Налила в большую кружку кипятка, забелила его молоком, а потом принесла пирог. — Тебе повезло. У нас сегодня пирог с капустой. Яиц в капусте, конечно, мало, но всё равно вкусно. От запаха, идущего от пирога, у Митьки закружилась голова. Он поднёс кусок ко рту и, уже не пытаясь сдерживать себя, в три счёта проглотил его. Потом смущённо взглянул на Ольгу Ивановну и торопливо запил всё горячим чаем с молоком. Та улыбнулась и одобрительно кивнула. Всю зиму Митька ходил к Мироновым и стал уже своим. Ольга Ивановна, и Екатерина Ивановна встречали его тепло, по-доброму, без лишних расспросов, без той настороженности, к которой он так привык в других местах. Его всегда приглашали к столу. Но он не всякий раз проходил в комнату. Часто мялся у порога, отнекивался, будто и сам не знал, имеет ли право на это тепло. Ему всё казалось неловким, неправильным. Боялся, что эти добрые женщины подумают, будто он ходит только затем, чтобы попить чаю да съесть кусок хлеба. И ещё где-то в глубине души жила опаска: а вдруг дядька Кондрат рассердится, вдруг не одобрит, вдруг сочтёт, что парень слишком часто крутится возле их дома. Хотя ни разу Митька не заставал Кондрата дома. Иногда он всё же задерживался подольше. И тогда сидел тихо, почти незаметно, пил чай, грел руки о кружку, слушал женские разговоры и чувствовал, как понемногу оттаивает душой. Маленький Петька тоже привык к нему. Уже не сторонился, не прятал лица, как поначалу, а принимал его как что-то привычное, давно вошедшее в дом. Иногда приносил свои игрушки, показывал книжки. И Митька, глядя на него, всякий раз невольно чувствовал странное, тёплое спокойствие, будто и сам на минуту оказывался в той жизни, где нет ни детдомовской казёнщины, ни вечной настороженности, ни нужды. К весне Митька окончательно утвердился в одной мысли: на этой земле он точно не один. Есть люди, которым он не безразличен. И люди эти были не просто обычными городскими жителями. Это была сама учительница, Ольга Ивановна, и дядька Кондрат из ОГПУ. От одного этого сознания у Митьки на душе становилось спокойнее. Жизнь по-прежнему была трудной, но уже не казалась такой беспросветной. Потому и в школе он старался изо всех сил. Учился хорошо, хватался за уроки жадно, будто и вправду видел в них свой единственный путь. Делал всё, что велели в детском доме, не спорил, не отлынивал, терпел. И к весне будто сама жизнь впервые за долгое время неожиданно ответила ему поощрением. Ольга Ивановна подарила ему рубаху. Настоящую. Новую. Митька, когда увидел её, даже не сразу поверил, что она предназначена ему. Такая вещь казалась ему роскошью. Он долго смотрел на рубаху, боялся лишний раз коснуться, будто она была не для него, а для кого-то другого — счастливого, домашнего, у кого в жизни и без того всё есть. Ему даже страшно стало нести её в детский дом. Мальчишки из зависти могли испортить такую добротную вещь. Могли вымазать, порвать, выкрасть. Эти мысли он озвучил Ольге Ивановне. И та настояла, чтобы он надел её сразу. — Надевай. Тогда никто не сможет её взять. Она всегда будет на хозяине, — сказала она. И в этих словах было не только разумное наставление, но и что-то большее: будто она этой рубахой не просто одевала его, а возвращала ему право на своё. На вещь, которая принадлежит не всем и никому, а одному человеку. Митька надел рубаху и всё никак не мог привыкнуть к этому ощущению. Ткань была чистая, крепкая, не заношенная, не снятая с чужого плеча. Его собственная. Он горячо благодарил за такой подарок. Всё, что носил прежде, доставалось по случаю, переходило от других, было чужим. А тут — рубаха. Новая. Его. И от этого простого дара у него так сильно сжалось сердце, что он едва удержал себя, чтобы не расплакаться прямо при них. Продолжение читайте в 13:00

потом они уходят вместе, под ручку, тихо переговариваясь о чём-то своём. В этом было столько простого согласия, такой спокойной привязанности, что на них невольно заглядывались. Всю зиму Николай проходил в шинели, и люди знали: человек только что вернулся со службы. В нём ещё жило что-то от того сурового, строевого мира — в походке, в осанке, в привычке держаться прямо. Но при этом он оказался рукастый, деловой, домовитый. С приходом тепла он всё время был при деле: то что-то подправлял, то латал, то подбивал, то строгал. Изо дня в день во дворе и у дома раздавался стук молотка, сухой, уверенный, и дребезжащий звон пилы. Николай будто хотел собственными руками укрепить вокруг их маленький мир — чтобы ничего не шаталось, не текло, не рассыпалось, не грозило бедой. Сейчас, сидя на лавочке и глядя на улицу, Ольга заметила вдали знакомую фигуру. Сердце её сразу радостно дрогнуло. Она тут же поднялась и лёгкой, уже уверенной походкой, направилась навстречу мужу. Николай тоже видел эти перемены в ней и каждый раз невольно отмечал их про себя. Ольга уже не шла, как прежде, осторожно, сберегая силы, не ступала с опаской, будто боялась собственного тела. Теперь походка её стала лёгкой, свободной. В глазах жила тихая радость, а на щеках играл живой румянец. И от одного этого зрелища у Кольки на душе теплело. По привычке он обнял жену, крепко, но ласково, и они под руку направились к дому. — Сильно устал? — Ольга заглянула Николаю в глаза. — Да нет, совсем не устал, — улыбнулся он. И всё же руки у него ныли и спина, налитая тяжестью,  отзывалась глухой болью. Но рядом с Ольгой эта усталость будто сразу становилась легче. — А у нас сегодня лапшенник, — весело говорила Ольга. Николай подмигнул ей. — А я тебе что-то купил. В глазах Ольги сразу вспыхнул живой интерес. — Что? — спросила она весело. Колька полез в нагрудный карман, достал оттуда леденец на палочке, протянул жене. Ольга засмеялась. Смех её, чистый, звонкий, как весёлый колокольчик, зазвенел в воздухе. Николай слушал его и наслаждался этой минутой. Для него не было сейчас ничего дороже этой её лёгкой радости, этой живой улыбки, этого простого домашнего счастья. — Съешь, не береги, — сказал он жене. — Но я же не маленькая, — тут же возразила Оля. — Какая же ты, большая, что ли? — захохотал Колька. У крыльца, на гвозде, уже висело полотенце, на ступеньках стояло ведро. Ольга взяла ковшик, стала поливать Николаю на руки. Тот весело фыркал, с удовольствием брызгал водой на шею, смывая с себя заводскую пыль, пот и всю дневную тяжесть. Вода стекала по лицу, по шее, по рукам, и от этого простого умывания ему становилось так хорошо, будто вместе с водой сходила вся усталость дня. Бабка Фрося уже резала хлеб и луковицу. Луковица стала на  столе обязательным продуктом. Бабка Фрося упрямо учила молодых есть лук каждый день и не признавала никаких возражений. Ольга с Николаем только переглядывались, но старуху слушались. Так и вошло у них в привычку — каждый вечер есть с ужином эти горькие, полезные овощные колечки, от которых щипало язык и наворачивались слёзы, но бабка уверяла: от них и кровь крепче, и сила в человеке держится дольше. — А тебе-то самой сколько лет? — смеялся Николай. — А я уж, сынок, и не помню, — просто отвечала бабка Фрося. — До восьмидесяти досчитала, а дальше бросила. — Ого! — искренне удивлялся Коля и весело подмигивал Ольге. — Видишь, у нас сколько ещё впереди. — У вас вся жизнь впереди, — подхватывала бабка. — Чего вам печалиться? Поживёте, Оленька маленько поправится, родит дитятко. Для этого сила нужна. Ешь лучок-то, дочка, ешь. Ольга улыбалась и ела. От этой нехитрой деревенской мудрости на душе становилось спокойно. Жизнь и вправду налаживалась. Продолжение завтра в 09-00

когда каждый ещё приглядывался, прислушивался, примерялся к другому, теперь текли уже свободно. Интересно было всё — вплоть до самых малых подробностей. Спрашивали о быте, о жизни, о работе, о ценах. И только одна тема оставалась нетронутой: прошлое. Её аккуратно обходили, чтобы ненароком не ранить друг друга и не задать вопрос, ответ на который можно говорить только шепотом. Лёля с удовольствием рассказывала про Петю. Говорила о нём легко, с радостной материнской охотой, не замечая, как жадно ловит её слова Ольга. А та и вправду ловила каждое слово, каждую мелочь, каждую подробность. По этим рассказам она словно заново, в мыслях, представляла всё то, чего не видела сама: как Петя смеётся, как играет, как тянется к книжкам, как говорит, как шалит, как засыпает. И от этого в сердце у неё становилось то больно, то светло. Сам Петя уже окончательно привык к гостям. Страх и настороженность ушли. Он бегал, прыгал, показывал игрушку, прятался возле взрослых и просил его искать. В какой-то момент Ольге даже удалось подержать его на руках. Это было такое счастье и такое тепло, что слёзы сами собой проступили у неё сквозь улыбку. Но теперь она уже не была в том первом, почти мучительном возбуждении. Разум держал чувства под контролем. Она сумела собрать себя, не выдать того, что бушевало внутри, и просто быть рядом с ребёнком — тихо, благодарно, бережно. К тому же она видела, как Кондрат и Лёля относятся к Пете. И это было действительно родительское отношение. Не случайная жалость, не временная ласка, а та прочная, повседневная любовь, из которой и строится детское счастье. Ольга понимала: как бы много она когда-то ни сделала для этого маленького человечка, эти люди сделали для него в разы больше. Они подарили ему настоящую семью, настоящую любовь и ту сытую, благополучную жизнь, о которой она сама когда-то могла только молить судьбу. К вечеру Петя утомился. Это стало заметно по тому, как он начал капризничать, тереть глаза, всё чаще жаться к Лёле и уже не так живо откликаться на разговоры и игрушки. Екатерина Ивановна, внимательно следившая за мальчиком, негромко намекнула, что с ребёнком хорошо бы погулять, и она вовсе не против взять это на себя. Женщины тоже с готовностью поддержали это предложение. Им и самим хотелось немного перевести дух после длинного, полного волнения, дня. Они стали быстро убирать со стола, собирать посуду, приводить всё в порядок. Однако Кондрат, чуть улыбнувшись, посмотрел на Ольгу, потом перевёл взгляд на Николая и тихо сказал: — А тебе, Оля, лучше остаться дома. Не будем искушать судьбу. Ольга вспыхнула. Потом в одно мгновение так же резко побледнела. Она сразу поняла, о чём он говорит и почему говорит именно так — спокойно, негромко, но твёрдо. И от этого понимания у неё предательски затряслись руки. Она только кивнула. Кондрат подошёл к Лёле. — Вы идите, немного пройдитесь, — сказал он. — А гости с дороги всё же устали. Пускай останутся дома. Лёля тотчас подхватила эту мысль и с живой готовностью начала объяснять Оле, что они с Николаем могут уже прилечь, отдохнуть, что хозяйская кровать сегодня в их распоряжении. Екатерина Ивановна, Лёля и Петя отправились на вечернюю прогулку — чтобы ребёнок успокоился, надышался свежим воздухом и потом мог спокойно уснуть. Кондрат ждал этой минуты. Ждал её давно, терпеливо, почти мучительно, потому что именно здесь, в этом коротком, редком уединении, могла наконец открыться та правда, которую он столько времени пытался достроить одними догадками. Ему не терпелось расспросить Ольгу обо всём, что касалось Марины и Пети. В голове у него за эти месяцы успело сложиться множество версий тех страшных событий, одна тяжелее другой, но ни одна из них не могла заменить живого слова человека, который всё это видел своими глазами. Продолжение читайте завтра в 09-00

нее, спросил: — Ты в деревню-то всё собрала? Лёля чуть оживилась. — Я всё собрала. Осталось только ещё подарки купить. И после короткой паузы, уже по-женски вдумчиво, прибавила: — Что лучше твоему брату? Кондрат слегка усмехнулся. — Да не ломай ты голову. Купи самое необходимое. Сказал это просто, без долгих советов, как человек, привыкший смотреть на жизнь без лишней выдумки: что в хозяйстве пригодится, то и будет лучшим подарком. А Лёля, конечно, всё равно уже мысленно перебирала, что можно взять, чтобы не промахнуться и угодить, потому что в таких мелочах ей всегда хотелось вложить не одну пользу, но и тепло. Мироновы ждали в гости семью Николая. Ждали давно, ещё с зимы, да всё приехать Коле и Оле не получалось: отпуск не давали, и всякий раз надежда, только поднявшись, опять оседала. И вот теперь, когда зимние морозы отступили, Николай сообщил, что они с Ольгой скоро будут. Кондрат, едва узнав об этом, сразу же передал новость родителям. Евдокия в ту ночь почти не спала. Радостная весть так взволновала её, что сон отступил, а сердце замирало. Она не видела сына уже несколько лет — с тех самых пор, как он ушёл на службу и однажды, в самом начале, приезжал всего на два дня. А Ольгу-сноху не видела и того дольше. Теперь они жили в Перми, за тысячу вёрст от родительского дома, и сама эта даль казалась Евдокии чем-то почти непреодолимым. Слишком далеко, а в чужой стороне, за многими дорогами и пересадками. И всё же в душе у неё вместе с радостью поднималась и упрямая, тихая надежда. Евдокия очень хотела, чтобы при встрече ей удалось уговорить Николая вернуться. Сюда, в родную деревню, где оставались его корни, где всё было своё, понятное, знакомое с детства. А уж если совсем не захочет обратно в деревню, так хоть бы в город, поближе, рядом с Кондратом. Теперь в доме готовились к большим гостям. Должны были приехать оба брата с семьями, и от одной этой мысли изба будто заранее начинала дышать иначе — теснее, живее, радостнее. Евдокия с Полинкой мыли и скоблили полы, перебирали и вытряхивали половики, готовили матрасы и одеяла. Работы было много, но в этой занятости жила радость ожидания. ** Чем ближе Николай с Ольгой подъезжали к Никольску, тем сильнее волнение накрывало их обоих. Они старались не показывать этого друг другу, держались спокойно, говорили о пустяках, смотрели в окно, но и одного короткого взгляда было достаточно, чтобы понять: в душе у каждого сейчас творится одно и то же. То же самое ожидание, то же самое тревожное, радостное смятение. Они оба ехали навстречу не просто к родным людям, а к той части своей жизни, которая когда-то оборвалась, рассыпалась, и обернулась трагедией. Николай вспоминал, с какой отчаянной надеждой он уезжал из дома. Тогда ему казалось, что он сумеет помочь Ольге, спасти от беды. Как далеки были те мечты от настоящей жизни. Как мало, оказывается, зависело от одного его желания. И всё же теперь, сидя рядом с ней, живой, близкой, уже ставшей его женой, он чувствовал не горечь, а благодарность. Благодарил судьбу за то, что не дала Ольге пропасть. Благодарил Кондрата — глубоко и по-настоящему — за то, что тот сделал тогда, практически, невозможное. Продолжение читайте завтра в 09-00

Можно ставить вопрос о твоём повышении. Эти слова прозвучали для Кондрата неожиданно, хоть внешне он и не дрогнул. Только посмотрел на Кирилла Семёновича с короткой, сдержанной благодарностью. — Благодарю вас, Кирилл Семёнович. И в ту же минуту почувствовал: сейчас как раз тот самый момент, когда можно просить отпуск. Сейчас бы он пришёлся, как нельзя кстати. Но Кондрат не спешил. Слишком хорошо знал: с подобными просьбами нельзя  идти напролом. — Ну что, Кондрат Фролыч, давай бумаги. Кондрат открыл папку и выложил на стол документы. Кирилл Семёнович сразу погрузился в их изучение. В кабинете стало тихо. Слышно было только, как шелестят листы да изредка постукивают пальцы начальника по краю стола. Кондрат стоял перед ним прямо, неподвижно, а сам в это время думал совсем о другом. О дороге. О поезде. О Лёле. О кольцах, лежащих в кармане. О том, как быстро тает день, когда ждёшь не служебного решения, а события из собственной жизни. Пока начальник молчал, вчитываясь в бумаги, Кондрат не позволял себе нарушить тишину. — Надо бы наладить комсомольскую деятельность, комсомольцев взять под своё крыло. Идейная молодёжь нам нужна, — сказал Кирилл Семёнович, откидываясь на спинку стула и внимательно глядя на Кондрата. — Сделаем, Кирилл Семёнович, — с серьёзной готовностью ответил тот. Он сказал это без малейшего промедления. Не из одной только служебной привычки — Кондрат и впрямь верил в то, о чём говорил начальник. Молодёжь казалась ему той живой силой, из которой должно было вырасти новое поколение. — Особо активных нужно привлекать к партийным делам, заниматься воспитанием молодёжи, проводить разъяснительную работу. Работу нужно увеличивать. Партия ставит перед нами такую задачу. — Полностью поддерживаю, Кирилл Семёнович, — тут же отчеканил Кондрат. — Будем работать. Работу подтянем. ---- Председатели и партийные органы на местах в курсе. В конце той недели было расширенное совещание. — Хорошо. — Я в вас не сомневаюсь, Кондрат Фролович, — произнёс Кирилл Семёнович. Эти слова Кондрат принял молча, но внутренне они отозвались в нём надеждой. Одобрение начальства значило много. Но Кирилл Семёнович тут же вновь посуровел: — Только бдительность терять всё равно нельзя. То тут, то там появляются кулацкие элементы. Кондрат согласно кивал. Эти слова были ему хорошо знакомы. Он и сам не раз повторял их председателям, сам на местах требовал того же — твёрдости, внимания, настороженности. Потому сейчас слушал не как человек посторонний, а как тот, кому эта линия уже вошла в кровь служебной обязанностью. — Ну что, Кондрат Фролович, задерживать больше не буду. Кирилл Семёнович поднялся и протянул руку. Кондрат шагнул навстречу. Рукопожатие вышло крепким, почти дружеским. И в этом крепком пожатии, в этом коротком человеческом тепле после делового разговора Кондрат особенно ясно почувствовал: вот она, та минута, которую нельзя упускать. — Кирилл Семёнович... — Кондрат замешкался, ещё раз быстро оценивая в уме, стоит ли поднимать вопрос именно сейчас. Сказать было нужно. Он это понимал. Момент был редкий, почти счастливый: начальник благосклонен, разговор завершён хорошо, бумаги приняты, рукопожатие ещё хранит тепло. И всё же Кондрату, привыкшему просить лишь по делу службы, а не по нужде сердца, тяжело давались эти слова. — Слушаю, — сказал Кирилл Семёнович. — Мне бы отпуск на несколько дней. Дня три-четыре. Кирилл Семёнович посмотрел на него внимательнее. — По нужде? Или отдохнуть решил? И тогда Кондрат, уже не отступая, произнёс прямо: — Жениться хочу. Сказал — и сам почувствовал, как странно прозвучали эти слова в стенах кабинета, среди деловых бумаг, сводок, распоряжений. Будто нечто живое, тёплое, сокровенное вдруг вошло туда, где привыкли говорить о другом — о работе, о бдительности, о задачах партии. Но именно потому сказанное обрело особую весомость. Кондрат не лгал, не прикрывался выдуманной нуждой, не искал удобного предлога. Он делился правдой. Продолжение читайте завтра в 09-00

Дмитрия? Или... — Да нет, зачем же мы вас будем стеснять? Давайте сделаем так: я буду его ждать на улице. Вы только скажите ему... — Да-да, хорошо, хорошо.  Кондрат Фролы, будем рады видеть вас снова. Заходите к нам. — Да-да, спасибо. Кондрат протянул руку. Семён Семёнович крепко её пожал. Кондрат вышел на улицу.  Отошёл в сторонку, ждать пришлось недолго. Он увидел, как из дверей вышел Митька, остановился на крыльце, по привычке быстро оглянулся по сторонам, словно и здесь, в этом казённом дворе, не отвык ещё жить настороженно. Заметив Кондрата, сразу переменился в лице — оживился, даже будто обрадовался, и поспешил к нему. — Здорово! — Кондрат протянул мальчишке руку. Митька торопливо вытер ладони о штаны и вложил свою пятерню в ладонь Кондрата. Рукопожатие получилось крепким. Кондрат сразу почувствовал силу парня. Не большую ещё, подростковую, но уже цепкую, жилистую. Ладонь у Митьки была холодная, сухая. — Как ты тут? — спросил он. — Да нормально, дядька Кондрат, — ответил тот. — Жить можно, хотя иногда хочется сбежать в свою деревню. Кондрат сразу нахмурился. — Сбежишь — сюда уже не вернёшься. Ты на других не смотри. - У нас бывает, пацаны сбегают, но потом возвращаются. -  У них другая история, а у тебя история с большой опасной тайной. Поэтому, пока есть возможность оставаться под крышей, надо ею пользоваться. Я смотрю, не больно-то ты поправился. Митька чуть повёл плечом. — А с чего тут поправиться? Хлеба в обрез. Каша раз в день. Ну, сейчас картошка появилась, свёкла. Похлёбку дают. Картофельный кисель наливают. Сказал он это без жалобы, почти буднично, как говорят о том, к чему уже привыкли. — Ну, брат, это уже еда. В деревне и этого не было. — Всё равно есть всегда хочется. — Ну, с голоду ты здесь не умрёшь. — Да нет, не умру. Еду дают. Просто мало. У нас мальчишки у малышей забирают. А я не беру, — доверчиво рассказывал Митька. Кондрат посмотрел на него внимательно. — А вот это правильно, — одобрил он. — Они и так маленькие. Им расти надо. Митька кивнул нехотя, согласно. Видно было, что и сам понимает это, только голод есть голод, и разговор о нём всегда остаётся тяжёлым. — Учёба сейчас началась. Учимся, пишем, - переключился на другую тему Митька. — А вот это хорошее дело, — сразу сказал Кондрат. И в голосе его прозвучало уже не одно только одобрение, а почти облегчение. — Да, мне тоже нравится, — признался парень. — Ещё что тут делаешь? — поинтересовался Кондрат. Митька пожал плечами. — Летом огород поливали. Дрова складывали. Картошку только недавно выкопали. А сейчас в мастерские пойдём. Будем табуретки делать, какие-то полки. — Ну ты старайся. Навыки-то всегда пригодятся. — Да я что, я не отказываюсь. Он проговорил это просто и Кондрат  почувствовал в нём ту крепкую, мужицкую жилку, которая  даже в самые тяжелые времена позволяет оставаться на плаву. — А ты давно был в деревне? Как она? –  неожиданно спросил Митька. В этом вопросе прозвучали и тоска, и память, и та неистребимая внутренняя тяга, которая тянет человека к своему месту, даже если дома у него уже не осталось. — Да нормально. Деревня как деревня. Хлеб убрали. — Все, наверное, в школу пошли, — вспомнил Митька. — Пошли, пошли. Но у тебя и тут школа есть. — Да я понимаю. Домой всё равно хочется. — Так дома-то у тебя вроде как и нет. — Дома нет, а всё равно хочется. Кондрат на секунду умолк. Этот ответ ударил его неожиданно сильно. Потому что был в нём не подростковый каприз, а та простая, упрямая правда, которую словами не переспоришь. Да, дома нет. Ни семьи, ни прежней жизни. А сердце всё равно тянется туда, где когда-то было своё. — Ну ты это... давай нюни  не распускай, — сказал Кондрат грубовато. Ласково успокаивать он не умел. Да и не считал нужным. Митька не девка, должен мужиком расти. Но за этой грубоватой фразой скрывалась не строгость, а желание поддержать по-мужски, скупо. Продолжение читайте завтра в 09-00.