Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

ришли. — Ну что, городские, крышу не забыли? — крикнул сосед Егор, подтаскивая доски. Николай, уже стоявший на лестнице, улыбнулся: — Руки помнят. Молотки застучали, пилы завизжали. Дело запело. Евдокия во дворе чистила картошку и всё поглядывала на крышу. — Только бы не свалились, — бормотала она. Лёля  с Ольгой помогали мамане. Дети без устали находили себе развлечение. Ольга искоса поглядывала на  Николая. Он работал легко, уверенно, и в движениях его вдруг проступал деревенский парень, каким он был когда-то и которого она много лет назад полюбила.  Сейчас два брата на родительской крыше делали одно дело, понимая друг друга без слов. — Помнишь, как мы тут маленькими лазали? — спросил Николай Кондрата. — Ты лазал. Я тебя снимал. — Неправда. — Правда. Ты ещё ревел, что вниз спускаться боишься. Николай засмеялся: — Врёшь. — У матери спроси. Снизу Евдокия сразу откликнулась: — Всё правда! Ревел! — Маманя! — возмутился Николай. Все снова засмеялись. В тот вечер все снова собрались за столом. Накрыли прямо на улице, народу было много. — У тебя сегодня, как в колхозной столовой, — поддел Евдокию сосед. — Так и работали чуть не всем колхозом, — ответила Евдокия. Дети с радостью носились по двору. Петя учил Ваню пускать деревянную щепку  в корыте с водой. Маша командовала: — Это корабль! Нет, это мой корабль! Ваня, не топи! Ваня смеялся так звонко, что Ольга каждый раз поворачивалась на звук. Лёля заметила и тихо сказала: — Хорошо ему здесь. Ольга кивнула. — Я боялась, что он будет сторониться. — Дети к теплу тянутся. — Если верят, что оно не исчезнет. Лёля посмотрела на неё внимательно и мягко сжала её руку. — Теперь не исчезнет. Ольга опустила глаза на Марусю, спящую у неё на коленях. — Дай Бог. Когда стемнело, и дети наконец уснули, Евдокия снова вышла на крыльцо. На этот раз рядом с ней сел не только Фрол. Чуть дальше опустился Николай, потом Кондрат, потом Лёля с Ольгой вышли  подышать. Полина, приехавшая ненадолго перед экзаменами, стояла у косяка и смотрела на звёзды. Фрол тихо произнёс: — Хорошо. Никто не спросил, что именно. Все знали. Хорошо, что дом полон. Хорошо, что братья рядом. Хорошо, что дети спят за стеной. Хорошо, что крыша починена,  люди сыты, вечер тёплый, а над деревней — мирное небо. Кондрат смотрел в темноту и думал, что такие вечера надо запоминать. Не потому, что знал будущее. Нет. Никто из них не знал. Но что-то в воздухе уже было особенное — хрупкое, предгрозовое. Будто сама жизнь, щедро накрывшая им стол, на мгновение замерла и дала передышку. Евдокия, уставшая до ломоты в руках, вдруг улыбнулась. — Вот бы всегда так. Фрол вздохнул. — Всегда не бывает. — А ты не каркай. — Я не каркаю. Я говорю: ценить надо, когда бывает. Николай тихо откликнулся: — Ценим, батя. Кондрат добавил: — Теперь ценим. Лёля прижалась плечом к Ольге. Деревня затихала. В полях темнела высокая трава, скоро ей предстояло лечь под косу. Верхний Лог жил, готовился к сенокосу, растил детей, чинил крыши, варил похлёбку, смеялся, спорил, любил. Мироновы сидели на крыльце, усталые, сытые, счастливые. И старый дом, накрытый новой поправленной крышей, держал их большой невидимой силой. Продолжение читайте завтра в 09-00

где? Там? Далеко? Или уже здесь? Это значит, Николая заберут? Кондрата? Всех мужчин? Это значит, дети останутся? Это значит, опять дороги, страх, казённые бумаги, больницы, смерти? Она прижимала Марусю, гладила Ваню по голове и смотрела на улицу, где люди шли к сельсовету. Когда Николай вошёл во двор, Ольга поднялась. — Коля… В этом одном слове было всё. Он подошёл и обнял её свободной рукой, другой всё ещё поддерживая мать. — Я здесь. — Что будет? — Не знаю. И это было страшнее всего: Николай, который всегда старался найти ответ, сейчас сказал правду. Евдокия, увидев детей, будто очнулась. Подошла к Пете, обняла его, потом Машу, потом Ваню, потом склонилась к Марусе. — Малые мои… Господи, малые… Маша заплакала уже по-настоящему. — Бабушка, война нас заберёт? Евдокия прижала её к себе. — Нет, милая. Нет. Но голос её дрожал так, что Маша заплакала сильнее. Фрол поставил пилу к стене. Долго стоял, глядя на неё. Потом медленно сел на лавку у крыльца. — В сельсовет надо, — сказал он. Николай кивнул. — Пойду узнаю. Ольга резко схватила его за рукав. — Сейчас? — Надо. — Коля… Он накрыл её руку своей. — Я только узнаю. Вернусь. Петя вдруг шагнул к нему. — Я с тобой. — Нет. — Я большой. — Петя, нет. Мальчик сжал губы, но не спорил. Только спросил: — Папу тоже заберут? Николай посмотрел на него и не смог солгать сразу. — Не знаю, Петя. Ольга закрыла глаза. Николай присел перед детьми. — Слушайте меня. Пока никто никуда не ушёл. Понимаете? Пока надо быть дома, помогать бабушке, слушаться. Не бегать по деревне. Не пугать малых. Петя, ты старший. Петя побледнел, но кивнул. — Понял. — Маша, ты тоже. — Я поняла, — прошептала она. Николай поднялся. Ольга смотрела на него так, будто он уже уходил не к сельсовету, а куда-то гораздо дальше. Он тихо сказал: — Я скоро. И пошёл. Деревня уже не была прежней. Та же улица. Те же избы. То же солнце. Те же огороды, колодец, пыль, куры, заборы. Но всё переменилось. Слово «война» легло на крыши, на траву, на лица людей. Оно сделало детей тише, женщин старше, мужчин суровее. Оно вошло в каждый дом раньше повесток, раньше приказов, раньше похоронок. Ольга осталась на крыльце. Вокруг неё жались дети. Маруся постепенно затихала. Ваня уткнулся лицом в её колени. Маша прижалась к Евдокии. Петя стоял у столба, прямой и бледный, глядя на дорогу, по которой ушёл Николай и Фрол. Ольга сидела оглушённая. Она всё ещё не понимала, что делать. Полить огурцы? Успокоить детей? Бежать за Николаем? Писать Лёле? Кондрату? Собирать вещи? Ждать? Мир, который ещё утром был полон маленьких дел — воды, огурцов, детского сна, качелей, лесной делянки, — вдруг раскололся. В эту трещину вошла война. И совсем скоро заполнила всё пространство. Продолжение читайте завтра в 09-00

тила глаза. — Я родила его до отправки. Когда меня арестовали. Совсем маленький был. Слабый. В поезде было голодно, холод стоял страшный. Я думала, не выживет. Спасала, как могла… — Она остановилась, тяжело вдохнула. — Мне Валентина помогала, мы в поезде познакомилась. Потом Ольга его вынесла. Помнишь, у Мироновых родственница жила? Мы с ней в тюрьме, на пересылке встретились. А потом у неё ребеночка Кондрат забрал. Получается, спас моего сына. И своего тоже. Только, может, не сразу знал, что своего. Митька провёл ладонью по лицу. — Петька… племянник мне. — Племянник, — тихо сказала Марина. — У тебя племянник есть, Петенька. В этих словах было столько робкого счастья, что Митька вдруг почти улыбнулся сквозь боль. — Вот это жизнь… — Жизнь, — повторила Марина. — Такая, что и не придумаешь. Она долго смотрела на брата, потом спросила: — А ты? Как ты жив? Я думала… — Голос её дрогнул. — Я думала, тебя тоже сгубили. — Почти, — сказал Митька. — Расскажи. Он посмотрел на свои руки. — Я ведь тогда сбег. Папаню с маманей увезли, а я не понимал, что делать. В избу возвращаться было нельзя. Люди сторонились. Кто жалел — молча, кто гнал. Целый год по деревне мыкался. То в сарае каком переночую, то в бане, то на сеновале. Бабка пригрела. Пожалела. А потом Полька… Марина подняла голову. — Полина? — Да. Миронова. Она мне хлеб носила. Тайком. Если бы не она — не знаю, не дотянул бы. Марина потрясённо молчала. — Полина? — повторила она. — Та самая? Сестра Кондрата? — Она. — Господи… Митька горько улыбнулся. — А потом Кондрат узнал. Придумал отвезти меня в город. Фамилию дал другую — Фролов. В детдом устроил. Под чужой фамилией я и выжил. Марина слушала, и лицо её менялось. На нём были удивление, стыд, благодарность, недоверие. — Кондрат? — Кондрат. — Он и тебя, значит, спас? — Выходит, так. — А я думала… — Она покачала головой. — Я в лагере думала всякое. На людей злость держала. На него тоже. А он… — Он не мягкий человек, — сказал Митька. — Но если взялся — делает. — Да, — прошептала Марина. — Такой и был. — Я ему жизнью должен, Маринка. Если бы не он, меня бы либо арестовали, либо с голодухи я где-нибудь сгинул. А так… — Он вдруг смутился, будто неловко было говорить хорошее о себе. — Работаю. Токарем. Разряд дали. Учусь. — Учишься? — в глазах Марины вспыхнул живой интерес.-Где? — В политехническом. На предпоследнем курсе. Она не сразу поняла высоту этих слов. — В институте? — Да. — Ты? В институте? Митька усмехнулся: — А что, не похож? — Похож, — сказала она быстро. — Нет… я просто… Митенька… Слёзы снова наполнили её глаза. — Значит, ты в люди выбился. — Ещё не совсем. Через год диплом. Если вытяну. — Вытянишь, — сказала она вдруг со своей прежней твёрдостью. — У нас упрямство отцовское. — У тебя тоже. — Меня оно сюда довезло. — Значит, и меня довезёт. Она смотрела на него с такой гордостью, что Митьке стало трудно дышать. Никто давно так на него не смотрел. Не как на работника, не как на студента, не как на человека с прошлым, о котором лучше молчать, а как сестра — через все годы, сразу узнавая в нём своего. Продолжение читайте завтра в 09-00

плече жены, дрожала. Николай отстранил Ольгу от себя, взял её лицо в ладони. — Послушай меня. Она мотнула головой. — Завтра утром я уйду. Ты остаёшься здесь. — Нет. — Остаёшься. — Я поеду в Пермь. — Одна с четырьмя детьми? В этой суматохе? Без лошади? Без провожатого? Нет. — Но ты сам говорил… — Я говорил, когда мог проводить. Теперь не могу. Значит, сейчас остаёшься здесь. Ждёте Кондрата. Или вестей от него. Он найдёт способ. Ольга закрыла глаза. — А если не найдёт? — Найдёт. — Коля… — Оля, ты должна быть сильной. — Я не сильная. — Сильная. Ты просто не знаешь. Она схватила его руки. — Я буду ждать тебя. — Знаю. — Каждый день. — Знаю. — Ты вернешься. Николай посмотрел на неё долго, так, будто хотел запомнить  каждую черточку её лица:  глаза, мокрые ресницы, дрожащий рот, прядь у виска. — Вернусь. — Скажи ещё. — Вернусь, Оля. Маша вдруг не выдержала и бросилась к нему. — Дядя Коля, не уходи! Он поднял её на руки, прижал. — Машенька… — Не уходи на войну! — Я должен. — Почему все должны? — плакала она. — Почему никто не может остаться? Николай закрыл глаза. — Потому что если никто не пойдёт, война придёт сюда. Петя подошёл сам. Не плакал. Только лицо было мёртвенно-бледным. — Я буду помогать тёте Оле, — сказал он. Николай опустил Машу и положил руку Пете на плечо. — Я на тебя надеюсь. — И Машу буду смотреть. — Молодец. — И Ваню с Марусей. — Ты о себе не забывай, не бери всё на себя, Петя. Ты ещё ребёнок. Петя сжал губы. — Уже нет. Николай не стал спорить. Он только притянул мальчика к себе и крепко обнял. Евдокия смотрела на них и плакала беззвучно. Фрол отвернулся к окну. Ночь опустилась на дом тяжёлая, как камень. Детей положили спать, сами перед долгой разлукой хотели насмотреться, надышаться одним воздухом, запомнить, провести последние часы вместе. Каждый пытался что-то делать, но дела не получались. Ольга достала чистую рубаху. Села с ней на лавку и долго держала в руках. — Оля, — тихо сказал Николай, — положи в узел. Она кивнула, но не двинулась. — Оля. — Сейчас. Она прижала рубаху к лицу, и плечи её снова затряслись. Николай  опустился рядом. — Не плачь, не надо. У тебя сейчас самая сложная  задача – сохранить детей. Береги силы. Ольга молча кивнула и разрыдалась вновь. За окном в тёмном небе опять что-то глухо гудело — может, самолёт, может, далёкая машина, может, сама война ворочалась в ночи, подбираясь ближе. А в избе Мироновых на столе лежала повестка. Маленький лист бумаги, который за один вечер перечеркнул все планы и стал границей между прежней жизнью и завтрашним утром. Продолжение читайте завтра в 09-00

Петя, такой серьёзный, такой почти взрослый, тоже включился в игру по-настоящему. Он побежал за самолётиком, поднял, стал показывать Маше, как надо загибать крылья. — Вот так. Видишь? Ровно надо. — А ты не командуй. — Я учу. — Ты всегда учишь! — Потому что ты не умеешь. — Пап! Он опять! Кондрат усмехнулся. Марина смотрела и не могла наглядеться. Это был её сын. Не портрет, не сон, не отдалённая надежда, а живой мальчик, бегущий по дорожке. Он смеялся. Спорил. Наклонялся к сестре. Сердился. Объяснял. У него были быстрые руки, длинные ноги, упрямый поворот головы. Он был счастливым  ребёнком. Обычным, настоящим ребёнком, которому можно было спорить из-за самолётика, радоваться солнцу, чувствовать за спиной отца. И Марина сидела, вся натянутая, как струна. Ей хотелось крикнуть: «Петя!» Одно только имя. Чтобы он повернулся не случайно, а на её зов. Чтобы хоть на миг услышал её голос. Чтобы это имя, произнесённое ею, долетело до него через все годы, через лагеря, через тюрьмы, через чужую жизнь. Но она молчала. Крепилась так, что губы побелели. Слёзы стояли в глазах, мешали смотреть. Она сердито вытирала их кончиками пальцев и снова вглядывалась. Ей было мало каждого движения. Мало его лица. Мало его голоса, который доносился обрывками. — Машка, не туда! — Сам не туда! — Дай сюда, я поправлю. — Не дам! Господи, как много было в этом счастья. И как много боли. Приступ пришёл внезапно. Сначала в груди только кольнуло. Потом заскребло. Марина попыталась проглотить кашель, задавить его, сжать горло, отвернуться. Нельзя. Только не сейчас. Только не при Пете. Но кашель оказался сильнее. Он рванул грудь изнутри, согнул её пополам. Марина прижала платок ко рту, закашлялась глухо, страшно, с хрипом. Воздух перестал входить. Она пыталась вдохнуть — и не могла. Плечи её тряслись, пальцы судорожно цеплялись за скамейку. Петя первым заметил. Он остановился с самолётиком в руке. — Папа. Кондрат уже повернулся. — Что? — Там женщине плохо. Маша тоже обернулась. — Какой женщине? Петя показал. Марина всё ещё кашляла, согнувшись, почти падая со скамьи. — Папа, нужно ей помочь, — сказал Петя тревожно. Кондрат сжал губы. — Хорошо, сын. Я подойду. Он пошёл к скамейке быстро. Петя и Маша уже двинулись за ним. — Вы стойте там, — бросил Кондрат через плечо. — Но ей плохо! — возразил Петя. — Я сказал… Он не договорил. Дети уже стояли рядом. Марина подняла глаза и увидела их близко. Так близко, что мир снова исчез. Петя был в двух шагах от неё. Не издали. Не светлым пятном между деревьями. Вот он — лицо, глаза, губы, взволнованные брови. Он смотрел на неё не как сын на мать, а как добрый мальчик на больную чужую женщину. Но он смотрел. Кондрат наклонился к ней. — Вам плохо? — спросил он громче, будто она и правда была ему незнакома. — Может, с собой есть лекарство? Марина не могла ответить. Только хватала ртом воздух, хрипела, тряслась. Слёзы текли из глаз сами собой.  Продолжение завтра в 09-00

поезд, дорогу, надежду и оставляет голое поле, дым и крик. Почти совсем стемнело, когда приехал грузовик с солдатами. Фары выхватили из сумерек лица — белые, закопчённые, неподвижные. Дети испуганно зажмурились, кто-то снова заплакал: после самолётов любой мотор казался новой бедой. Солдаты выпрыгнули из кузова быстро, молча. Молодые, пыльные, усталые, но собранные. — Раненые где? — спросил один. — Там! — крикнула воспитательница, голос у неё сорвался. — У насыпи! И вон там ещё девочка! — Погибших отдельно, — сказал другой солдат глухо. — Документы, если есть, собирать. Погибших сносили в одно место. Ольга старалась не смотреть, но взгляд всё равно находил знакомое: девочка, которая ещё утром ехала с куклой без руки; мальчик с родинкой у уха; женщина-воспитательница, которая в вагоне всё повторяла: «Малышей вперёд». Теперь все они лежали рядом, притихшие навсегда. Зою Семёновну тоже понесли. Петя вскочил. — Не трогайте! — закричал он. — Это наша бабушка! Солдат остановился, растерянно посмотрел на Ольгу. — Мальчик… Петя вцепился в рукав Зои Семёновны. — Не надо! Не уносите её! Ольга, плача, обняла его сзади. — Петенька… родной… надо. — Куда? Она не ответила. Петя резко повернулся к ней. — Куда её? Ольга с трудом произнесла: — Хоронить. Маша закричала так, что у солдата дрогнуло лицо. — Не надо! Не надо в землю! Бабушка Зоя боится одна! Солдат отвернулся. Другой, постарше, снял пилотку, подошёл к детям и сказал тихо: — Она не одна будет. Там все вместе. Мы аккуратно. Честное слово. Петя смотрел на него пустыми глазами. — Она нас довезти должна была. — Теперь ты за старшего, — сказал солдат. — Ты же мужик? Петя не ответил. Только сжал кулаки. Погибших похоронили неподалёку, в большой общей яме, которую выкопали солдаты и несколько уцелевших мужчин. Земля была сухая, тяжёлая, лопаты стучали глухо. Никто не говорил речей. Только женщины плакали, дети всхлипывали, а над полем стоял дым от разбитого состава. Ольга стояла с детьми в стороне. Маша спрятала лицо. Петя смотрел прямо, не моргая. Он будто заставлял себя видеть всё до конца. Когда яму засыпали, он вдруг прошептал: — Маме надо сказать. Ольга вздрогнула. Лёля. Как сказать Лёле? Как написать: «Твоя мать погибла, спасая твоих детей»? Как передать эту правду через войну, через дороги, через дым, через всё, что ещё ждало их впереди? — Скажем, — ответила Ольга. — Обязательно скажем. Раненых детей увезли раньше. Их грузили в другую машину, укладывали на солому, на плащи, на уцелевшие матрасы. Кто-то стонал, кто-то молчал с широко открытыми глазами. Одна девочка всё время просила: — Не трогайте руку… не трогайте… Машина ушла в сторону ближайшего населённого пункта, где, как сказали, был фельдшерский пункт и школа, приспособленная под приём раненых. А остальные остались в поле. У разбитого поезда развели костёр. Из уцелевших вагонов и обломков вытащили всё, что ещё могло пригодиться: обгоревшие матрасы, одеяла с прожжёнными краями, узлы, жестяные кружки, несколько мешков сухарей, чудом не испорченных. Детей укладывали группами, ближе к огню, потому что ночь опускалась холодная, несмотря на летний день. Детей стало меньше. Ирина Павловна, назначенная старшей, сидела у костра с тетрадью на коленях. Лицо у неё было чёрное от копоти, на рукаве кровь — чужая или своя, она, кажется, уже не знала. — Смирнова Лида? — хрипло звала она. — Здесь, — отвечал кто-то. — Кузнецов Серёжа? Молчание. — Кузнецов Серёжа? — Его увезли, — тихо сказала нянечка. — Раненого. Ирина Павловна ставила крестик. Ольга слушала эти переклички и чувствовала, как внутри всё холодеет. Каждая фамилия была ребёнком. Каждое молчание — провалом. — Миронов Пётр? Петя вздрогнул. — Здесь. — Миронова Мария? Маша, лежавшая у Ольги под боком, всхлипнула. — Здесь она, — ответила Ольга. Ольга прижала Марусю крепче и впервые за этот вечер почти беззвучно прошептала: — Спасибо тебе, Господи. Она благодарила. Потому, что её четверо были живы. Продолжение читайте завтра в 09-00

ие. Кондрат с детства был жёсткий, упорный, не такой, как Николай. Если Николай жалел всем сердцем, то Кондрат умел решать. Умел пробиваться, узнавать, требовать, делать невозможное. Евдокии казалось: приедет он — и хоть что-то станет понятнее. ПРодолжение читайте завтра.

хать. Зоя Семёновна кивала, но плакала. Маша не отпускала Лёлю. — Я не поеду без тебя. — Поедешь, моя хорошая. — Нет! — Машенька, послушай. Ты едешь с бабушкой, с тётей Олей, с Петей. Я напишу. Я приеду, как только смогу. — Ты обещаешь? — Обещаю. — А папа? — Папа найдёт вас. Мы оба найдём. Петя стоял рядом и уже не скрывал слёз. Они текли молча, по-взрослому, и от этого Лёле было ещё больнее. — Петя, — сказала она. — Ты не обязан быть всё время большим. Он всхлипнул. — Я буду. — Ты можешь плакать. Он мотнул головой. — Потом. — Береги Машу. — Буду. — Но и себя береги. Слышишь? Себя тоже. Он кивнул, потом вдруг обнял её так крепко, как давно не обнимал. — Мам, приезжай. — Приеду. — И папу найди. Лёля закрыла глаза. — Найду. Она поцеловала его в висок, в лоб, в волосы — быстро, жадно, будто пыталась нацеловать на всю дорогу. Потом Машу. Потом Ваню, который тихо плакал и ничего не понимал. Потом Марусю, горячую, измученную, уже охрипшую от крика. Ольга обняла Лёлю. — Я их довезу. —Ты уж постарайся. — А ты береги себя. Лёля коротко, почти зло усмехнулась сквозь слёзы: — Все мне это говорят. — Потому что надо. Поезд дёрнулся. — По вагонам! — крикнули снаружи.  Ольга сделала шаг к двери. Маша закричала, но Ольга прижала её к себе. — Машенька, тише. Мама рядом. Смотри, она машет. Поезд тронулся. Продолжение читайте завтра.

последнего. В палату она вернулась совсем без сил. Вечером Машка рассказывала о произошедшем. — Мам, а там тётенька сидела, и ей стало плохо! Она так кашляла, так кашляла! А Петя первый увидел. Петя скромно опустил глаза, но было видно, что ему приятно. — Я просто заметил. — А папа дал платок, — продолжала Маша, — и мы побежали к колонке! Потом мы ей на лоб мокрый платок положили, вот так! Она приложила ладонь себе ко лбу. Лёля слушала, улыбаясь, но взгляд её несколько раз уходил к Кондрату. — Вот как, — сказала она. — А что за женщина? Кондрат спокойно пожал плечами. — Больная. Вышла погулять, не рассчитала силы. Такое бывает. Маша сияла. — Мы спасатели? — Настоящие спасатели, — сказала Лёля. —Идите мойте руки и будем ужинать. Иначе сил спасать остальных не будет. На следующий день Петю и Машу увезли в Верхний Лог. Евдокия и Фрол были рады видеть семью сына. Еще больше радовались, что внуки останутся гостить на целый месяц. Это  лето обещало быть счастливым. Николай прислал письмо, в котором писал, что он с Ольгой и детьми  собираются приехать в отпуск в Верхний Лог. Дом Мироновых вновь обещал стать шумным, многолюдным, теплым от встречи и радости. Никто еще не знал, что не пройдет и месяца, как на родной земле начнут рваться снаряды. Уважаемые читатели, первая часть повести окончена. Начало второй части читайте сегодня в 13-00

вишься? Ольга посмотрела на детей — на Ваню, Марусю, Петю, Машу, на Зою Семёновну рядом. Потом медленно кивнула. — Справлюсь. Петя подошёл к Лёле. — Я буду смотреть за Машей. Она провела рукой по его волосам. — Я знаю, мой хороший. — А папа найдёт нас? — Найдёт. — Ты ему напиши, где мы. —Обязательно напишу. Он кивнул, но в глазах у него было столько взрослой тревоги, что Лёля едва выдержала. Она поцеловала Петю в лоб, Машу — в мокрые щёки, обняла Зою Семёновну, Ольгу, погладила Ваню по голове, поправила платьице на Марусе. Потом отступила на шаг. Маша снова потянулась к ней: — Мамочка… Лёля резко отвернулась, потому что ещё секунда — и она не уйдёт. А уйти было надо. В эвакуационном пункте её ждали дети. Там тоже кто-то плакал, звал, горел в жару, терялся в списках. Она и так отсутствовала долго. Она шла через вокзальную толпу, а Машин плач ещё долго резал ей спину: — Мама! Мама-а-а! Лёля не обернулась. Если бы обернулась — вернулась бы. А она должна была идти дальше. Продолжение читайте завтра.