Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

за мать. Нет, говорить о его бедности она не станет. Не даст им разложить его по полочкам: состояние — ничтожно, связи — неопределённы, будущее — туманно, наружность — выгодна, характер — наивен. Не даст превратить его в предмет общего разбора, в новинку вечера, которую можно обсудить, оценить и передать дальше. Пусть гадают. Пусть думают, что за Александром Неретиным скрывается больше, чем видно. Пусть в Петербурге, где все так любят тайны, одна тайна наконец послужит ему на пользу. — Натали! — позвали её у рояля. — Вы будете петь? — Сегодня нет. — Танцевать? — Возможно. — А завтра вы привезёте кузена? Она обернулась. — Если он будет свободен. — От своих неотложных дел? — Именно. И Наталья улыбнулась так, что девушки снова зашептались. Она сохранила интригу. ** Два дня Александр почти не выходил из комнаты Марии Григорьевны. Он сидел то у окна, то возле её кресла, читал вслух, подавал лекарства, следил за временем приёма капель и с такой сосредоточенной серьёзностью выполнял предписания доктора, что Груня несколько раз украдкой вытирала глаза передником. — Барин-то наш, — шептала она Нюре, — как девка сиделкой стал. И не моргнёт лишний раз. Мария Григорьевна это слышала, но не останавливала. Ей было легче оттого, что сын рядом, хотя сама она и старалась не подавать виду. Доктор действительно приложил все усилия. Привозили лекарства, какие-то порошки, капли в тёмном стеклянном флаконе; Груня недоверчиво нюхала их и ворчала, что «одна горечь да аптечная погань», но давала барыне в точности, как было приказано. На третий день Марии Григорьевне стало заметно лучше. Дыхание сделалось ровнее, лицо немного оживилось, и она даже сама попросила открыть шторы. — Вот видишь, Саша, — сказала она, когда утренний свет лёг на пол, — я ещё не собираюсь умирать к неудобству всех домашних. — Маменька, прошу вас, не шутите так. — Если я шучу, стало быть, мне лучше. Он улыбнулся, но в глазах его ещё оставалась тревога. В этот же день Наталья Михайловна, узнав, что Мария Григорьевна отдыхает и Александр больше не привязан к её креслу с видом часового у крепости, объявила после завтрака: — Сегодня я никуда в большое общество не еду. Софья Васильевна подняла глаза. — Это новость. — Не такая уж значительная. Я отправлюсь к Маше Звоновой. Там будет тихо, почти семейно. — У Марии Степановны тихо бывает только первые десять минут, — заметила мать. — Тем лучше. Александр Ильичу как раз нужно привыкать постепенно. Александр, до того молчавший, посмотрел на неё. — Мне? — Разумеется. Я могу взять вас с собой, если вы не боитесь двух барышень и одной чашки шоколаду. — После Канчаловских это звучит, как убежище. — Вот видите, маменька, — Наталья торжествующе взглянула на Софью Васильевну, — я действую почти по-христиански: спасаю кузена от толпы. Софья Васильевна посмотрела на Александра внимательно. — Мария Григорьевна не будет против? — Я спрошу её, — ответил он. Мария Григорьевна не только не воспротивилась, но даже велела ему ехать. — Нельзя сидеть возле меня, как возле покойницы, — сказала она. — Поезжай. И смотри, как люди живут. — Там будет только Натали и её подруга. — Тем лучше. С малого и начинают. Он невольно улыбнулся. — Я думал, вы посоветуете мне присматривать невесту. — А я и советую. Просто говорю это не всякий раз. Александр хотел возразить, но она уже закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен. К Звоновым отправились после полудня. День был холодный, но ясный; небо над Петербургом стояло бледное, высокое, и солнце, пробиваясь сквозь лёгкую дымку, освещало дома неярко, почти жемчужно. В карете Наталья была оживлена, но не так блистательно-насмешлива, как на вечерах. В узком пространстве экипажа она казалась проще — хотя Александр уже начинал понимать, что простота её всегда была отчасти искусством. Продолжение.

спокойно. Пришла очередь Александра. Он взял пистолет и неожиданно для себя почувствовал, как уходит лишнее напряжение. Здесь всё было проще: цель, рука, дыхание. Не нужно было угадывать двойной смысл, не нужно было подбирать фразу, не нужно было помнить, кто и как посмотрел. Нужно было только стоять ровно. К тому же, стрелять он умел метко. Еще во времена учебы выкраивал лишние монеты, что бы предаться этому единственно-доступному ему, увлечению. Он поднял руку. Первый выстрел пришёлся не в центр, но близко. — Ого! — воскликнул Фёдор. — А наш деревенский философ умеет кусаться. Александр улыбнулся. Второй выстрел лёг ещё лучше. Леонид Каменев заинтересованно выпрямился. — Вот это уже не случайность. Николя посмотрел на мишень и кивнул: — Очень недурно. Сказано было без восторга, но именно потому весило больше похвалы Фёдора. Александр почувствовал, как в груди разливается спокойная, почти мальчишеская радость. Не тщеславие, не желание блистать, а простое удовольствие от того, что у него получилось. Что здесь, среди этих уверенных молодых людей, он не оказался смешным. — Ещё раз, — сказал Фёдор. — Теперь посмотрим, сколько в вас истинного Неретина. — А если мало? — Тогда добавим Мамотина. Это хуже, но веселее. Стреляли, спорили, смеялись. Потом устроили маленькое состязание. Николя почти неизменно бил лучше всех; Фёдор горячился, каждый раз уверяя, что ему помешал сквозняк, чья-то тень или «недостойное настроение эпохи». Леонид стрелял лениво, но метко, будто даже порох должен был подчиняться его небрежности. Александр держался не первым, но и не последним — и с каждым выстрелом становился увереннее. К середине встречи он уже перестал чувствовать себя гостем. С ним говорили свободно. Ему подшучивали. Его хвалили без снисхождения. Когда Фёдор предложил после стрельбы зайти выпить чаю с ромом в ближайший трактир для «самых приличных неприличий», Александр даже не смутился, а только спросил: — Это тоже часть моего светского воспитания? — Непременно, — ответил Леонид. — Без этого вы будете знать только половину Петербурга. — Какую? — Ту, где лгут при свечах. А есть ещё та, где говорят правду за запотевшим стаканом. Николя усмехнулся. — Каменев, вы сегодня почти поэт. Александр слушал их и ощущал странную перемену. Вчера ему казалось, что Петербург требует от него только притворства. Сегодня он вдруг увидел другой Петербург — мужской, шумный, немного насмешливый, но не такой удушливый. Здесь тоже были правила, тоже были ранги и скрытые счёты, но воздух был свободнее. Здесь его принимали не за фрак, не за состояние, не за то, какую невесту он может выбрать, а за умение держать удар шутки, не обижаться, отвечать просто и стрелять достаточно хорошо, чтобы не стать предметом жалости. И Александр впервые подумал: может быть, этот город не весь состоит из обмана. Может быть, в нём можно найти своё место. Когда они расходились, Фёдор хлопнул его по плечу. — Неретин, вы нам подходите. — Чем именно? — Тем, что ещё не испорчены и уже не скучны. — Редкое сочетание, — добавил Леонид. Николя протянул Александру руку. — До встречи. Надеюсь, скоро. Александр пожал её и заметил: рука у Николя была твёрдая, холодная, уверенная. Снаружи стоял ясный морозный день. Снег на мостовой блестел, лошади фыркали у подъезда, Петербург шумел сдержанно и величаво. Александр вышел на улицу вместе с новыми знакомыми и вдруг почувствовал, что сегодня возвращается в дом Михаила Петровича не таким, каким вышел утром. Он был уже не только провинциальным кузеном Натальи Михайловны. Он стал своим — пусть пока наполовину, пусть с оговорками, пусть в мужской компании, где признание давалось через шутки, пороховой дым и крепкое рукопожатие. И это было начало. Продолжение завтра

и сияюща, как бывает хороша девушка, прекрасно знающая, что на неё будут смотреть. Светлое платье мягко двигалось вокруг неё, тонкая причёска открывала шею, в волосах дрожал маленький блестящий гребень. Глаза её светились ожиданием, и в этом ожидании было больше любопытства, чем покорности материнским планам. Александр, увидев её, на мгновение замолчал. Натали заметила это тотчас. — Кузен, вы слишком серьёзны для человека, которого везут развлекаться. — Я не уверен, что умею развлекаться по-петербургски. — Значит, сегодня начнёте учиться, - произнесла Наталья. Софья Васильевна быстро взглянула на дочь. — Натали. — Я сказала это с самым добрым намерением, маменька. — Добрые намерения следует выражать тише. Натали улыбнулась, но спорить не стала. Александр подал обеим дамам руки, и вскоре они уже спускались к экипажу. Вечер был холоден и ясен. На улице блестели фонари, в воздухе чувствовалась сырость Невы, лошади переступали нетерпеливо, пар поднимался от их морд белыми облачками. В карете Натали села напротив Александра. Софья Васильевна устроилась рядом с дочерью и, казалось, смотрела в окно, но на самом деле замечала всё: как Александр держит перчатки, как Натали то открывает веер, то закрывает его, как между ними уже протянулась тонкая, опасная нить разговора. — Почему вы так волнуетесь? — спросила Натали. Александр чуть повернулся к ней. — Это заметно? — Очень. — В таком случае я волнуюсь ещё больше. Она тихо рассмеялась. — Вы невозможны. Нужно было отрицать. — Я не умею хорошо лгать. — Тогда вам будет трудно в Петербурге. — Я уже начал это подозревать. — Не пугайтесь. Для начала достаточно научиться не говорить всей правды сразу. Софья Васильевна сухо заметила: — Натали, вы слишком усердны в наставлениях. — Но ведь папенька поручил мне кузена. — Поручил быть любезной, а не воспитывать его. — Разве это не одно и то же? Александр опустил глаза, скрывая улыбку. Натали заметила и это. — Видите, маменька, Александр Ильич уже понимает меня. — Боюсь, слишком скоро, — ответила Софья Васильевна. После этого в карете на несколько минут стало тихо. За окнами проплывали освещённые улицы. Петербург вечерний был совсем не тем городом, каким казался утром: теперь он сверкал, шумел, манил; у подъездов стояли экипажи, в окнах мелькали тени, и всюду чувствовалось движение жизни, в которую Александр только начинал входить. Сердце его билось чаще. Он не боялся — нет. Но волнение поднималось всё выше, и вместе с ним возникало странное чувство: будто сейчас откроется дверь, за которой его ждёт не просто вечер у Канчаловских, а проверка всего, чем он был и чем мог стать. Натали, чуть склонившись к нему, сказала тише: — Главное — не смотрите так, будто идёте на суд. — А куда я, по-вашему, иду? — В залу. Там хуже только первые пять минут. — А потом? — Потом вы либо понравитесь, либо нет. — Утешительно. — Зато честно. Карета остановилась. Снаружи сразу послышались голоса, шаги, стук подъезжающих экипажей. Лакей распахнул дверцу. Софья Васильевна вышла первой, за ней — Натали. Александр спустился последним и, подняв голову, увидел дом, сияющий окнами от первого этажа до верхних комнат. У подъезда было людно. Шелестели платья, мелькали белые перчатки, слышался смех, приглушённые приветствия, французские фразы. Всё было легко, блестяще, уверенно — и оттого почти враждебно для человека, который ещё не знал, какое место ему здесь отведено. Натали обернулась к нему. — Готовы? Александр выпрямился. — Теперь — да. Софья Васильевна заметила это движение и ничего не сказала. Они поднялись по ступеням, прошли через переднюю, где у них приняли верхнюю одежду, и вслед за слугой направились к распахнутым дверям. Изнутри лился свет, музыка, говор. И вот они вошли в ярко освещённую залу. Продолжение завтра.

ямо. Он посмотрел на неё и понял: она заметила всё. Его волнение, его смущение, его внезапный внутренний подъём. — Я держусь, — ответил он так же тихо. — Лучше, — сказала она. В этот миг наверху отворилась дверь. По лестнице быстро, но без поспешности спускался человек в строгом тёмном фраке. — Мария Григорьевна? Александр Ильич? — произнёс он, останавливаясь у нижней ступени и почтительно кланяясь. — Михаил Петрович просит немедленно проводить вас в гостиную. Мария Григорьевна едва заметно приподняла голову. — Мы готовы. Александр снова взглянул в зеркало. На него смотрел молодой человек с серьёзным лицом, ясными глазами и тем выражением сдержанной решимости, которого он прежде за собой не знал. Он сделал шаг вслед за матерью. Слуги уже унесли верхнюю одежду, когда к гостям вышел Михаил Петрович. Он появился из боковой двери быстро, но без суеты, с тем уверенным видом человека, который привык, что в его доме всё совершается по порядку. На лице его была доброжелательная улыбка — не слишком широкая, не притворно восторженная, но тёплая. — О, Мария Григорьевна, голубушка, здравствуйте! — сказал он, протягивая к ней обе руки. — Наконец-то. Как вы доехали? Дорога вас, верно, утомила? Он произносил самые обычные слова — те самые, какие говорят всем приезжим после долгого пути, — но в голосе его было столько участия, что Мария Григорьевна невольно почувствовала: их здесь действительно ждали. — Благодарю вас, Михаил Петрович, — ответила она, принимая его руки. — Доехали благополучно. — Ну и слава Богу, слава Богу. Теперь вы у нас отдохнёте. Он перевёл взгляд на молодого человека, стоявшего чуть позади матери. — А это у нас, стало быть, Александр Ильич? Александр поклонился. — Имею честь, дядюшка. Михаил Петрович смотрел на него внимательнее, чем того требовал простой родственный привет. Взгляд его остановился на высоком росте, на спокойном лице, на ясных глазах молодого человека. В этом взгляде не было холодной оценки, но было удивление. — Ну что ж, — произнёс он наконец, слегка улыбнувшись, — проходите, проходите. Чемоданы уже унесли наверх. Они прошли в гостиную. Комната была просторная, мягко освещённая, вся наполненная ровным светом ламп и блеском полированного дерева. Здесь не было ничего кричащего, но каждая вещь стояла так уверенно, словно имела право на своё место уже много лет. Почти одновременно с ними вошла Софья Васильевна. Она была одета просто, но безукоризненно. В её движениях чувствовалась спокойная светская выучка; лицо сохраняло приветливость, хотя взгляд был быстрым и точным. — Здравствуйте, Мария Григорьевна. Как вы доехали? — сказала она, слегка склоняя голову. — Благодарю вас, Софья Васильевна. Такой же лёгкий поклон последовал Александру. — Александр Ильич. — Сударыня, — ответил он. Софья Васильевна не задержала на нём взгляда дольше положенного, но заметила всё: дорожную усталость, молодость, осанку, сдержанность. — Ваши комнаты будут на втором этаже, — продолжала она ровным голосом. — Нюра вас проводит. Вы можете умыться, переодеться и затем спуститься в столовую. После дороги ужин не повредит. Очень рада вас видеть. Слова были любезны. Но Мария Григорьевна, глядя на Софью Васильевну, вдруг с болезненной ясностью почувствовала всё различие между ними. Софья была свежее. Моложе на вид. Одетая лучше, спокойнее, увереннее. На ней не лежал след дороги, болезни, сельской жизни и долгих лет стеснения. Этих «лучше» оказалось слишком много сразу, и Мария Григорьевна невольно выше подняла голову. Да, она была больна. Да, цвет лица выдавал недуг. Да, платье её уступало петербургской хозяйке. Но достоинства ей было не занимать. От Софьи Васильевны это мимолётное движение не ускользнуло. Она заметила его, поняла — и продолжала улыбаться так же ровно, как полагалось хозяйке. — Прошу вас. Нюра, молодая горничная с быстрыми глазами, выступила вперёд и повела гостей наверх. Продолжение завтра

шёл. — Надежда Андреевна. Она вздрогнула чуть заметно. — Александр Ильич? — Я не стану больше просить вас о танце, — сказал он тихо. — Обещаю. Она подняла глаза, и в них мелькнуло облегчение. — Благодарю вас. — Но я хотел бы поговорить с вами. Без музыки и без посторонних глаз. Она смутилась. — Здесь? — В оранжерее. Там тише. Надежда побледнела от волнения, потом снова покраснела. — Александр Ильич, это… — Я не задержу вас. Несколько минут. Если вам неприятно, я не стану настаивать. Она молчала. Он понял, что должен отступить, и поклонился. — Простите. Он уже хотел уйти, но услышал её тихий голос: — Я подойду. Сказано было почти неслышно. Александр отошёл первым. Оранжерея у Ледневых была небольшой, но прекрасной. Стеклянные стены темнели от вечернего холода, внутри пахло влажной землёй, лавром и теплом. Свет из залы проникал сюда смягчённым золотистым отблеском. Музыка доносилась глухо, словно из другого мира. Александр стоял у высокой кадки с апельсиновым деревцем и ждал. Продолжение завтра.

глаза. — Нет, маменька. — Вот и хорошо. Софья Васильевна прошла к столу, где лежали ленты, перчатки и несколько шёлковых образцов, оставленных модисткой. Она взяла один из них, приложила к свету и сказала почти буднично: — Надо решить, какое платье ты наденешь к Кручинским. Там ожидается большой бал. Народу будет много. Нужно выглядеть особенно хорошо. Наталья закрыла книгу. Теперь она поняла. Речь была не о платье. Не о лентах. Не о Кручинских. Большой бал, большие гости, весь город — и, конечно, Николай Семёнович Тобольский. Там он должен будет подойти, пригласить, улыбнуться своей холодной безупречной улыбкой, и все решат, что дело уже почти устроено. — Я не хочу ехать на этот бал, — сказала Наталья. Софья Васильевна медленно опустила ткань на стол. — Что значит — не хочешь? — То и значит. Я останусь дома. — Ты здорова? — Совершенно. — Тогда я не понимаю. — Маменька, вы всё понимаете. Софья Васильевна повернулась к дочери. Лицо её оставалось спокойным, но в глазах уже блеснуло раздражение. — Наталья, если ты снова намерена говорить тем же тоном, я советую тебе остановиться прежде, чем ты скажешь лишнее. — Я уже сказала главное. — Нет, ты сказала каприз. А я хочу услышать причину. Наталья поднялась. — Причина проста. Я не хочу играть роль счастливой невесты и танцевать с Николаем Семёновичем Тобольским так, будто между нами всё решено. — А разве не решено? — Нет. — Для разумных людей — почти решено. — Для меня — нет. Софья Васильевна сжала губы. — Кстати, мне сегодня нужно отправить Марии Петровне записку. Я напишу, что мы с признательностью принимаем намерения Николая Семёновича и что ты… — Нет, — перебила Наталья. — Что — нет? — Вы не напишете моего согласия, потому что моего согласия нет. Софья Васильевна побледнела, но голос её стал тише. — Ты выйдешь за Николя. Наталья вздрогнула: не от страха — от того, как грозно, почти шёпотом были произнесены эти слова. — Иначе и быть не может, — продолжала мать. — Возьми себя в руки. Прояви благоразумие. Ты не бестолковая барышня, которой нужно объяснять азбуку жизни. — Вы называете благоразумием брак без любви? — Я называю благоразумием умение принять счастье, когда оно само идёт в руки. — Это ваше счастье, маменька. Не моё. — Не смей. — Почему? Потому что я впервые сказала правду? Софья Васильевна подошла ближе. — Твоя правда сейчас похожа на дерзость. Ты понимаешь, что лучшей партии тебе не найти? Николя Тобольский — молодой человек, о котором мечтает весь Петербург. Богат, знатен, красив, безупречно воспитан. Его родители согласны. Он сам избрал тебя. Что ещё нужно? — Сердце. — Сердце! — Софья Васильевна почти рассмеялась, но смех вышел коротким и злым. — Сердце у девиц переменчиво. Сегодня оно страдает, завтра привыкает, через год благодарит мать за твёрдость. — Моё не поблагодарит. — Ты не знаешь себя. — Знаю достаточно, чтобы понимать: с Тобольским я буду несчастна. — Несчастна в богатом доме, рядом с прекрасным мужем, в положении, которое даст тебе всё? Не смеши меня, Натали. — Всё, кроме права быть собой. — В браке никто не бывает вполне собой, — резко сказала Софья Васильевна. — Брак — это не девичья мечта у окна. Это положение, дом, имя, будущее детей. И если женщина умна, она сначала устраивает свою судьбу, а потом учится быть счастливой. Наталья долго смотрела на мать. — Вы так и сделали? Софья Васильевна замерла. — Что? — Вы сначала устроили судьбу, а потом учились быть счастливой? Лицо Софьи Васильевны стало холодным. — Мы сейчас говорим не обо мне. — А мне кажется, обо всех нас. — Наталья! — Простите, маменька. Но в её голосе не было раскаяния. Софья Васильевна отвернулась к столу, взяла перчатку, потом бросила её обратно. Это маленькое движение выдало её сильнее слов: она сердилась, но вместе с тем уже начинала бояться. Перед ней стояла не капризная девочка, которую можно пристыдить и отправить переодеваться, а молодая женщина, впервые решившая не уступать. Продолжение.

научу. Она села быстро, легко, как человек, который не спрашивает разрешения там, где чувствует себя хозяином. Александр, поколебавшись, занял соседнее кресло. Он держался прямо и внимательно, но в лице его ещё оставалось то смущение, которое так развеселило её ранее. — Итак, — начала Наталья, сложив руки на коленях, — цель вашего визита? Александр едва заметно нахмурился. — Цель? — Да. В Петербург ведь не приезжают без цели. Разве что по глупости, но вы на глупца не похожи. Он помолчал. — Матушка больна, — сказал он наконец. — Я очень надеюсь, что Михаил Петрович сможет найти доктора, который поможет её вылечить. Наталья посмотрела на него внимательнее. — Вы сильно переживаете за маменьку? — Да, — с горячностью ответил он. — Очень. Это «очень» прозвучало так просто и искренне, что Наталья на мгновение утратила обычную лёгкость. — Странно, — сказала она. Александр поднял глаза. — Что именно? — Не то, что вы переживаете за маменьку. Это похвально. Странно другое: наши задачи, кажется, служат двум разным целям. Она замолчала. Ей вдруг пришлось выбирать слова. Обыкновенно Наталья этого не делала: слова являлись сами — меткие, быстрые, иногда колкие. Но сейчас перед ней сидел человек, которого почему-то не хотелось задеть грубо. Не потому, что он был беден. Бедность сама по себе редко вызывала в ней сострадание. Скорее потому, что в его серьёзности не было ни просьбы, ни расчёта. Александр заметил паузу. — Продолжайте, прошу вас. — Мне было сказано, что вы приехали… — она остановилась, чуть улыбнулась и изменила тон: — Вернее, что ваша матушка, заботясь о вас больше, чем о себе, желает сделать ваше будущее более определённым. Он не ответил. — Не смотрите так мрачно, кузен. Я не осуждаю её. Напротив. Любая матушка думает о своих детях прежде себя. В этом нет ни унижения, ни хитрости. — А что же в этом есть? — Любовь. И практический смысл. Он отвернулся к окну. — Практический смысл иногда звучит бесчеловечно. — Только для тех, кто никогда не нуждался в нём. Слова сорвались у неё быстрее, чем она успела смягчить их. Александр снова посмотрел на неё — уже иначе. Не обиженно, но внимательнее. Наталья почувствовала, что разговор вышел из шутливой игры и стал опаснее. Ей это понравилось. Продолжение завтра. Продолжение.

ое, неприятное, которое она не любила признавать даже себе. После сладкого Мария Григорьевна поднялась первой. — Простите, я позволю себе удалиться. Доктор предписал мне покой. — Разумеется, голубушка, — мягко сказал Михаил Петрович. — Отдыхайте. Александр хотел подняться вместе с ней, но она коротким взглядом остановила его: не надо. Груня, ожидавшая у дверей, тотчас подошла и проводила барыню наверх. Наталья задумчиво смотрела им вслед. Софья Васильевна заметила и это. Вскоре обед окончился. Михаил Петрович, не задерживаясь, извинился и пошел в кабинет. Софья Васильевна выждала несколько минут — ровно столько, сколько требовало приличие, — затем поднялась. Она шла по коридору спокойно, но внутри у неё всё было напряжено. У дверей кабинета она остановилась, поправила браслет на запястье, будто это малое движение могло придать ей равновесие, и постучала. — Войдите, — отозвался Михаил Петрович. Он стоял у письменного стола, уже с бумагой в руке, но не написанной сейчас. Чернила на пере оставались нетронутыми. — Я ненадолго, — сказала Софья Васильевна. Продолжение завтра.

ё совершалось по заведённому порядку: завтрак, визиты, обед, ужин, приёмы, отъезды. Никто не спрашивал, согласен ли он с расписанием, потому что расписание было частью самого дома — такой же твёрдой, как стены, лестницы и тяжёлые зеркала в прихожей. — Разумеется, нет, — сказал он. — Как вам будет удобно. Софья Васильевна улыбнулась ещё заметнее. — Вот и хорошо. Она не стала объяснять причин. Только прошла через залу быстро, почти торопливо, и направилась к кабинету мужа. Александр остановился у подножия лестницы. Он видел, как она вошла в кабинет Михаила Петровича. Дверь за ней закрылась. В этом маленьком движении — в её улыбке, в поспешности, в неожиданно отложенном ужине — было что-то значительное. Но Александр не стал разгадывать. Сегодня у него не было сил на чужие тайны. Достаточно было своих. Он поднялся к себе. Комната встретила его тишиной. За окном темнел зимний вечер; по стеклу медленно ползли морозные узоры, и огонь свечи отражался в них неровным золотом. Александр снял перчатки, бросил их на стол, потом снова взял, аккуратно положил — и вдруг понял, что руки у него дрожат. Нужно было говорить с матерью. Не завтра. Не когда всё решится само. Не тогда, когда Ланская улыбнётся ему ещё раз, а Михаил Петрович назначит новый визит. Нужно было сказать Марии Григорьевне правду: он не хочет жениться на Елизавете Андреевне. Не может. Сердце его принадлежало другой. Наденьке. Он произнёс это имя про себя — и всё в нём сразу стало тише. Надежда Андреевна была ему по сердцу и по душе. Не как выгодная партия, не как спасение, не как дверь в обеспеченную жизнь. Она была ему нужна сама по себе: её робкая улыбка, её спокойный голос, её честные глаза, в которых не было ни расчёта, ни игры. С ней он хотел связать свою жизнь. Эта мысль была уже не мечтой, а решением, пусть ещё страшным и непрочным. Он подошёл к окну. Внизу, во дворе, слуга уводил лошадей в конюшню. Фонарь качался на ветру, снег под копытами темнел и снова белел. Дом жил своим обычным порядком: где-то шуршали платья, где-то закрылась дверь, кто-то прошёл по коридору. А в кабинете, за закрытой дверью, Софья Васильевна, вероятно, сообщала Михаилу Петровичу какую-то радостную новость. У всех были свои планы. Александр почти решился идти к Марии Григорьевне сейчас же. Войти, сесть возле неё, взять её сухую руку и сказать: «Маменька, простите, но я люблю Надежду Андреевну». Сказать всё сразу — о Ланской, о Тихоне, о своём решении, о том, что не хочет больше позволять другим устраивать его судьбу. Но тут же представил её лицо. Бледное. Уставшее. Слишком тонкое после болезни. Она выслушает. Сначала молча. Потом спросит о состоянии Надежды. Потом поймёт, что состояния нет. И вся надежда, ради которой она терпела Петербург, врачей, чужой дом, унижение просьб и зависимость от родственников, рухнет прямо у него на глазах. Нет. Так нельзя. Не сгоряча. Не после разговора с Тихоном, когда в душе ещё кипит уязвлённая гордость. Александр сел к столу и закрыл лицо руками. Ему нужно было не просто признаться матери. Нужно было найти слова, которые не убьют её последнюю надежду. Объяснить, что любовь к Надежде не безумие и не мальчишеский каприз. Что он готов работать, служить, искать место, поднимать имение, принимать помощь — но не ценой брака без сердца. Он должен был сперва всё обдумать. Хорошенько. Трезво. Без горячности. Александр медленно выпрямился. Теперь он уже знал: назад дороги нет. Продолжение завтра.

что не понимает, — как редко жизнь сама кладёт к ногам женщины такую возможность. Александру Ильичу она также не забыла дать распоряжение. — На бал наденьте лучший новый фрак, — сказала Софья Васильевна, встретив его в зале. — У Самариных будет тесно, светло и очень много глаз. Александр поклонился. — Как прикажете. — Я не приказываю, Александр Ильич. Я советую. — Тогда я последую совету. Он сказал это спокойно, но Софья Васильевна заметила, что он уже меньше смущается под её взглядом. Петербург всё-таки делал своё дело. Молодой человек быстро учился держаться, и новые вещи помогали ему не хуже уроков Натали. Позднее Михаил Петрович спросил жену: — А как дела у Александра? — У Александра Ильича? — переспросила она. — Да. Он входит в общество? — Входит. И, кажется, даже с успехом. — Хорошо. Софья Васильевна немного помолчала, затем прибавила: — Елизавета Андреевна Ланская, кажется, была бы не прочь принять его ухаживания. Михаил Петрович оживился. — Вот как? — Она оказывает ему знаки внимания. Не слишком скрытно. Он сцепил руки за спиной и прошёлся по комнате. — Что ж… Для Александра это было бы весьма недурно. — Я тоже так думаю. — Ланские не такого звучного рода, как Неретины, — сказал он рассудительно, — но семья приличная. Отец её имеет имение. — И небольшой заводик. — Значит, состояние есть. — Не огромное, но прочное. Михаил Петрович кивнул. — Для Александра в его нынешнем положении это был бы лучший выход. Софья Васильевна не возразила. Ей не нравилось, что Ланская слишком откровенно смотрит на Александра. Не нравилась и сама необходимость устраивать судьбу бедного племянника почти наравне с судьбой собственной дочери. Но рассудок говорил ясно: если Елизавета Андреевна действительно увлечётся им, а Ланские согласятся, это снимет с дома Неретиных немалую заботу. Наконец, нужный день настал. К назначенному часу все собрались. Софья Васильевна выглядела величаво и строго. Наталья — ослепительно свежо, но слишком задумчиво для барышни, которую, возможно, ждёт самый выгодный жених сезона. Александр Ильич в новом фраке казался совсем иным, чем в первые дни своего приезда: уже не провинциальным гостем, которого следует вести за руку, а молодым человеком, способным заставить залу обернуться. Михаил Петрович оглядел их и остался доволен. — Ну что ж, — сказал он, — пора. Наталья надела перчатки, не глядя ни на кого. Александр подал Софье Васильевне руку. Михаил Петрович протянул свою дочери. На улице уже стояла карета. Лошади переступали на морозе, от фонарей ложился жёлтый свет на снег, и Петербургский вечер снова раскрывал перед ними свои двери. Неретины ехали на бал к Самариным. И каждый — даже если молчал — вёз туда свою надежду, свой расчёт и свою тайную тревогу. У Самариных всё было красиво и торжественно. С ярким блеском люстр, с ровным сиянием свечей, с широкими зеркалами, в которых множились платья, фраки, белые плечи, цветы в причёсках и быстрые взгляды. Музыка лилась из дальней залы, и весь дом казался устроенным для того, чтобы здесь не просто танцевали, а решали судьбы. Александр Ильич уже начинал понимать эту особую зимнюю пору. Он видел: здесь образовывались пары. Ещё не объявленные, ещё не названные, но уже заметные. Матери переглядывались. Отцы улыбались с таким равнодушием, за которым прятался расчёт. Даже танцы казались уже не простым развлечением, а осторожной перепиской без бумаги. Он искал глазами Звоновых. И нашёл — но не всех. Ольга Васильевна стояла у колонны, приветливо беседуя с хозяйкой. Рядом с ней была Мария Степановна, свежая, оживлённая, в светлом платье, очень ей шедшем. Но Надежды Андреевны не было. Александр дождался удобной минуты и подошёл. — Ольга Васильевна, Мария Степановна, как я рад вас видеть. — Мы тоже рады, Александр Ильич, — ответила Ольга Васильевна мягко. Мария Степановна взглянула на него лукаво. — Только рады ли вы именно нам? Или ищете глазами кого-то ещё? Александр смутился, но не стал притворяться. — Я надеялся увидеть Надежду Андреевну. Продолжение.