Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

получишь деньги. Отдельно дам сумму на первые расходы в имении. Дом там давно требует ремонта, и я не собираюсь отправлять тебя с женой в развалину. Купишь необходимое, приведёшь жильё в порядок. Илья слушал молча. — Время от времени я буду высылать тебе некоторую сумму, — продолжал Пётр Константинович. — Но рассчитывать, что я всю жизнь стану содержать тебя, жену и всё её семейство, не следует. Ты взрослый человек. Сам выбрал себе судьбу — сам должен научиться жить по средствам и обеспечивать свою семью. — Я понимаю. — Надеюсь. Пётр Константинович снова потянулся к бумагам, словно разговор был окончен, но Илья не встал. — Папенька, есть ещё одно. Отец медленно поднял взгляд. — Нам с Марией Григорьевной нужно обвенчаться до отъезда. На этот раз вспышки не последовало. Пётр Константинович просто смотрел на сына, словно за последние дни исчерпал способность удивляться. Потом коротко кивнул. Он и сам понимал, что другого пути нет. Илье запрещалось свободно разъезжать по Петербургу, любое его появление в обществе могло вызвать ненужное внимание, а устраивать заметное венчание в столичной церкви сейчас было последним, чего желал Неретин. На следующее утро Пётр Константинович позвал управляющего. — Мне нужна церковь по дороге из города, — сказал он. — Небольшая. Подальше от центра. Управляющий вопросительно посмотрел на хозяина. — Для венчания Ильи Петровича. Тот сразу понял, что расспрашивать не следует. — Когда, барин? — К самому отъезду. Узнай всё необходимое и устрой так, чтобы без лишнего шума. — Слушаюсь. Через некоторое время подходящую церковь нашли на самой окраине Петербурга. Маленькая, почти затерявшаяся между последними городскими домами, она стояла как раз неподалёку от дороги, по которой Илье предстояло покинуть столицу. Пётр Константинович выслушал доклад управляющего и только сказал: — Хорошо. Так и будет. Знакомиться с будущей невесткой заранее он отказался. Когда ему осторожно напомнили, что Мария Григорьевна всё-таки скоро войдёт в семью, Пётр Константинович резко оборвал разговор: — После венчания и познакомимся, если потребуется. На самом деле он просто не хотел её видеть. Не хотел смотреть на молодую женщину и думать, что именно с ней Илья теперь связывает ту жизнь, которая осталась у него после суда. Не хотел видеть рядом со своим сыном девушку, которую ещё совсем недавно никогда не допустил бы даже в число возможных невест. Но в глубине души Пётр Константинович уже понимал и другое: прежнего Ильи тоже больше нет. Нет того мальчика, которому он выбирал будущее, рассчитывал карьеру, представлял достойную женитьбу и место в обществе. Перед ним был взрослый, упрямый человек, собственными руками разрушивший всё, что отец строил для него годами. И от этого было больнее всего. Невыносимо  трудно было смириться с мыслью, что все его прежние надежды на Илью уже ничего не стоят. Сколько сил было вложено в его воспитание, образование, будущую службу. Сколько дверей должны были открыться перед младшим Неретиным только благодаря имени, которое он носил. Это имя создавалось не одним Петром Константиновичем — за ним стояли поколения людей, служивших государю, добивавшихся положения, укреплявших уважение к фамилии. Илье понадобилось совсем немного времени, чтобы поставить всё под удар. Петру Константиновичу казалось, что сын не просто испортил собственную жизнь. Он прошёлся по труду нескольких поколений, по отцовским надеждам, по семейной гордости — и всё ради тех мальчишеских политических игр, которые теперь самому Илье казались напрасными. От этой мысли в нём снова поднимался гнев. Но каждый раз следом приходила другая, от которой становилось тяжелее. Через несколько дней Илья уедет. И как бы Пётр Константинович ни сердился, какие бы слова ни говорил, каким бы преступником ни считал сына перед государем и семьёй, это всё равно был его мальчик. Только теперь отец должен был собственными руками собрать его в дорогу и отправить прочь. Продолжение

В её глазах тревога никуда не исчезла. Она прекрасно знала, кто такие Сокольские, знала, как относится его семья к их связи, помнила приступ Анны Кирилловны. Но Евгений говорил с такой уверенностью, что рядом с ним хотелось верить: всё действительно можно преодолеть. Теперь он вспоминал каждую мелочь тех вечеров. Как она поправляла перстень на пальце. Как смотрела на него. Как смеялась. Как иногда вдруг становилась серьёзной и спрашивала: — Вы  не передумаете? И он отвечал: — Никогда. Сейчас это слово мучило его больше всего. Никогда. Он действительно не собирался передумывать. Но судьба решила за него. Когда Евгений думал о том, что не сможет выполнить обещание, становилось трудно дышать. Он вставал, начинал ходить по камере, будто движение могло заглушить эту мысль. Самое большее, что оставалось в его власти, — Илья. Друг. Соперник. Человек, который когда-то любил Машеньку и, наверное, не перестал любить. Но думать об этом было невыносимо. Стоило представить Машеньку рядом с Ильёй — не как друга, не как человека, который помогает ей, а как жену другого мужчины, — внутри поднималась такая ревность, что Евгений скрипел зубами. Но Илья был единственным выходом из положения. Конечно, он позаботиться о ней. Он обещал. Он не оставит. — Машенька…- в бессилии стонал Евгений и опускался на кровать. ** После долгой дороги карета свернула с почтового тракта на разбитую просёлочную дорогу и впереди  показалось Калитино. Илья Петрович долго смотрел в окно, не произнося ни слова. Показалась  тёмная крыша барского дома, потом старый сад, зелёный и шумный, хозяйственные постройки и покосившаяся ограда. Чем ближе подъезжали, тем отчётливее становилось видно запустение. Мария Григорьевна тоже молчала. После долгой дороги она устала, лицо побледнело, руки неподвижно лежали на коленях. Когда экипаж остановился перед домом, она первой посмотрела на мужа. — Это и есть Калитино, Илья Петрович? — По всей видимости, — ответил он с невесёлой усмешкой. Дом оказался гораздо хуже, чем Илья Петрович представлял по рассказам отца. Крыльцо почернело от времени, две ступени заметно просели, на одной из стен штукатурка осыпалась до кирпича. В оконных рамах темнели щели, водосточные трубы кое-где были сорваны, а сад разросся так, что дорожку к боковому входу почти поглотила трава. За домом виднелись старый амбар, низкая конюшня и ещё несколько построек, одна из которых опасно накренилась. Управляющий вышел навстречу, когда молодые супруги уже выходили из кареты. Он низко поклонился Илье Петровичу, потом Марии Григорьевне и сразу заговорил о тяжёлых временах, недостатке денег, плохих урожаях и необходимости ремонта. — А отчего же ничего не ремонтировали прежде? — спросила Мария Григорьевна, подняв глаза на крышу. Управляющий замялся. — Так средств, барыня, не было. — Совсем? — Мало поступало. Мария Григорьевна больше ничего не спросила, но взгляд её стал внимательнее. Внутри дом производил ещё более тяжёлое впечатление. В передней пахло сыростью и холодным деревом. В некоторых комнатах мебель стояла под холщовыми чехлами, обои потемнели, оконные рамы рассохлись. В гостиной Мария Григорьевна провела ладонью по подоконнику и почувствовала струю холодного воздуха. — Здесь зимой жить нельзя, — тихо сказала она. Илья Петрович устало вздохнул. — Вероятно, придётся. — Значит, прежде зимы дом нужно привести в порядок. Он посмотрел на неё почти растерянно. — Вы полагаете, это возможно? Мария Григорьевна обернулась. — У нас нет другого дома, Илья Петрович. Эта простая фраза лучше всего определила их положение. В первые дни Илья Петрович честно пытался разобраться в хозяйстве. Управляющий приносил книги, какие-то старые записи, сведения о посевах, запасах и крестьянах. Илья Петрович сидел за письменным столом, перелистывал страницы, хмурился и всё сильнее понимал, насколько далёк от мира, в котором ему теперь предстояло жить. Продолжение.

а, ни проходящего человека. Евгений часами смотрел на это тусклое пятно и пытался угадать, который теперь час. Иногда был уверен, что ещё полдень, а потом замечал, как свет внезапно начинает угасать, и понимал, что за стенами уже наступает вечер. Осенью стало особенно тяжело. Дни укорачивались, сумерки приходили всё раньше, а свечу ему не давали. После наступления темноты оставалось только лечь на кровать, даже если спать совершенно не хотелось. Евгений натягивал одеяло до подбородка и лежал с открытыми глазами, пока тьма не становилась почти осязаемой. Сначала он думал. Потом воспоминания начинали ходить по одному и тому же кругу. Машенька. Отец. Мать. Илья. Особняк Сокольских. Последнее собрание кружка. Распахнувшаяся дверь. Жандармский мундир. Пакет с бумагами, который он сам вынул из внутреннего кармана и положил перед офицером. Потом всё начиналось сначала. Иногда Евгений замечал, что уже не просто думает, а повторяет вслух одни и те же слова. Тогда резко замолкал и прислушивался к собственной тишине. Продолжение.

но однажды Сокольский поймал его на том, что тот слишком хорошо знает, куда именно собирается Мария Григорьевна вечером. — Так ты тоже интересуешься? — усмехнулся он. — Чем именно? — Где будет Кислицына. — Я не интересуюсь. — Конечно. Просто случайно оказываешься там же. Илья посмотрел на друга. — А ты? — А я хотя бы не притворяюсь. Они засмеялись. Тогда ещё могли. Мария нравилась обоим всё сильнее. Евгений ухаживал ярко. Он умел говорить красивые слова, находил повод задержаться рядом, приносил книги, которые, как ему казалось, должны были её заинтересовать, спорил с ней и наслаждался тем, что Мария не уступает ему ни в одном споре. Илья был другим. Он меньше говорил, но замечал то, чего не замечал Евгений. Если Мария уставала, первым видел это. Если она становилась задумчивой, не тормошил. Если говорила о матери, слушал внимательно, не переводя разговор на себя. Мария всё понимала. Понимала и то, кто эти молодые люди. Сокольский и Неретин. Два имени, за которыми стояли положение, связи, будущее. А она — Кислицына, с больной матерью, небольшим особняком и доходами, которые иной раз приходилось ждать месяцами. Ровней им она не была. Так считала не только она сама, так считал свет. И потому первое время Мария позволяла себе принимать их внимание именно, как приятную игру. Ей льстило, что два блестящих молодых человека ищут её общества. Ей нравилось слушать их споры, видеть, как один старается превзойти другого, замечать ревность, которую оба пытались прятать за шутками. Она не хотела думать о том, чем это закончится. Но должно было закончиться. Однажды Евгений пришёл к Илье поздно вечером. Они долго разговаривали о совершенно посторонних вещах, и вдруг Сокольский спросил: — Ты её любишь? Илья не ответил сразу. — А ты? — Я спросил первым. Илья посмотрел на него внимательно. Шутки кончились. — Да, — сказал он. Евгений отвернулся к окну. — Я тоже. В комнате стало тихо. Они стояли перед одним и тем же фактом, и оба понимали, что теперь дружба уже не будет прежней. Евгений усмехнулся без всякой весёлости. — Прекрасно. — Ничего прекрасного. — И что будем делать? — А что мы можем сделать? — Кто-то из нас должен отступить. Илья покачал головой. — Почему один из нас должен решать за неё? Евгений резко повернулся. — Значит, спросим её. Илья долго молчал. — Спросим. После этого между ними появилась трещина. Она ещё не была глубокой. Они продолжали встречаться, продолжали говорить, даже обсуждали свои прежние дела, но что-то изменилось. Каждое упоминание имени Марии вызывало напряжение. Каждый её взгляд одному из них замечал другой. Каждая встреча превращалась в молчаливое состязание. Мария чувствовала это всё сильнее. И однажды поняла: дальше так продолжаться не может. Они потребовали ответа почти одновременно. Разговор был тяжёлым. — Мария Григорьевна, — первым заговорил Илья, — мы ставим вас в неприятное положение, и я это понимаю. Евгений усмехнулся: — Но легче от этого никому не становится. Она посмотрела на обоих. — Вы хотите, чтобы я выбрала? — Да, — ответил Евгений. Илья промолчал, но по его лицу она поняла: он хочет того же. Мария отвела глаза. До этой минуты она позволяла себе думать, будто всё можно оставить, как есть. Встречаться, разговаривать, смеяться, не заглядывая дальше. Но теперь пришлось быть честной прежде всего с самой собой. Она любила. И когда наконец позволила себе произнести это внутри, всё сразу стало проще и страшнее. Она подняла глаза сначала на Илью, потом на Евгения. Илья смотрел спокойно, но напряжение выдавали сжатые пальцы. Евгений не отводил взгляда. Мария почувствовала, как сердце забилось сильнее. Ей был дорог Илья. Его сдержанность, надёжность, серьёзность. Она знала, что причинит ему боль, и от этого хотелось отложить ответ ещё хотя бы на день. Но сердце уже выбрало. — Простите меня, Илья Петрович, — произнесла она тихо. Он сразу всё понял. Продолжение.

ядела значительно лучше, чем несколько недель назад. Лечение пошло ей на пользу: лицо порозовело, шаг стал увереннее, врачи наконец начали говорить об улучшении. Именно поэтому сообщить ей правду было невозможно. -Василий Фёдорович ? — позвала она. Муж мгновенно сложил письмо. — Что случилось? — спросила жена. — Ничего. Анна Кирилловна нахмурилась. — Не говорите мне «ничего». У вас такое лицо, будто произошло несчастье. — Просто письмо из Петербурга. — От Петра Константиновича? — Нет. — Кто пишет? Василий Фёдорович отвернулся к столу, будто хотел положить письмо под остальные бумаги. — Дела государственной важности. — Какие дела? — Служебные. Она посмотрела на него с недоверием. — С Женей всё хорошо? Этот вопрос ударил особенно сильно, но Василий Фёдорович даже не позволил себе помедлить. — Хорошо. Евгений тут ни при чём. Анна Кирилловна продолжала смотреть на него. — Вы уверены? — Конечно.  Всё в порядке. Ложь далась тяжело. Он впервые за много лет солгал жене так прямо. Но выбора не было. Если она узнает сейчас, что Евгений в тюрьме, сердце может не выдержать. Один приступ уже едва не стоил ей жизни, второго Василий Фёдорович боялся. Анна Кирилловна ещё несколько секунд молчала, потом всё же спросила: — Тогда почему ты такой? К этому моменту он уже знал, что скажет. — Мне придётся ехать в Петербург. Она сразу встревожилась. — Сейчас? Так срочно. — Да. — Зачем? — Возможно, будет вызов к государевому секретарю. Возникли дела, которые нельзя решить письмами. — Но вы ведь сам говорили, что останетесь здесь до конца лечения. — Говорил. Однако обстоятельства изменились. Анна Кирилловна побледнела. — Василий Федорович, Вы что-то скрываете. Он подошёл к ней и взял за руки. — Я ничего от вас не скрываю. Просто должен съездить в Россию. Ненадолго. — А я? — Вы останетесь здесь. — Одна? — Не одна. Всё будет как прежде. Врач рядом, прислуга рядом. Вам нельзя прерывать лечение. Она сжала его пальцы. — Мне не нравится всё это. — Мне тоже. — Вы скоро вернётесь? Василий Фёдорович посмотрел ей в глаза и заставил себя улыбнуться. — Скоро. Он сам не знал, правда ли это. Продолжение.

е всего, чего ожидал Василий Фёдорович. Действия Евгения истолковали не как хранение запрещённых сочинений и даже не как распространение возмутительной рукописи, а как приготовление к изменению государственного устройства и ограничению верховной власти. За это суд определил лишить его всех прав состояния и приговорить к смертной казни, одновременно ходатайствуя о смягчении, поскольку общество было раскрыто в самом начале, оружия участники не имели, к народу и армии не обращались и никаких насильственных действий совершить не успели. Официально приговор ещё не был окончательным. Он должен был пройти через генерал-аудиториат и поступить на высочайшее утверждение. Но Василий Фёдорович понимал: именно теперь решается судьба сына. После конфирмации изменить её будет почти невозможно. Он начал хлопотать в тот же день. Василий Фёдорович терпел отказы, часами ждал в приёмных, писал прошения, переписывал их и снова подавал. Он не пытался доказать невиновность Евгения: после обнаруженных рукописей это было бессмысленно. Он просил сохранить ему жизнь и не отнимать у него имени, которое несколько поколений Сокольских носили с честью. Один из высокопоставленных чиновников, служивший вместе с ним ещё при прежнем дворе, наконец согласился выслушать его без свидетелей. — Вы просите невозможного, Василий Фёдорович, — сказал он. — Каторжные работы влекут лишение всех прав состояния. Если ваш сын будет отправлен на каторгу, он перестанет быть дворянином. — Тогда пусть наказание назовут иначе. Чиновник посмотрел на него с удивлением. — И что это изменит? — Для моего сына — почти ничего. Пусть его отправят в рудники, пусть заставят работать вместе с каторжными, если иначе нельзя. Но пусть не вычёркивают из рода. Его мать этого не перенесёт. — Вы хотите сохранить дворянство человеку, признанному государственным преступником. — Я хочу, чтобы его вина осталась его виной. Не моей жены, не предков и не тех, кто будет носить нашу фамилию после нас. — По закону… — Я пришёл просить не закона, — перебил Василий Фёдорович и тут же опустил голову, смягчая непозволительную резкость. — Простите. Закон уже сказал своё слово. Я прошу милости. — Государь крайне суров к подобным заблуждениям. — Я прослужил при дворе тридцать два года. Ни разу не просил для себя ни места, ни награды, ни денежной помощи. Пусть вспомнят об этом теперь. — Служба отца не уничтожает преступления сына. — Нет. Но, быть может, позволит отделить преступление сына от чести отца. Прошение переписали ещё раз. Василий Фёдорович не просил освободить Евгения, сократить срок или оставить его в европейской России. Он признавал тяжесть совершённого и умолял лишь заменить смертную казнь длительным заключением и работами, сохранив сыну потомственное дворянское достоинство. К прошению приложили его послужной список, сведения о наградах и несколько писем людей, готовых засвидетельствовать безупречность семьи. Бумага дошла до государя. Ответа не было почти две недели. Каждое утро Василий Фёдорович просыпался с мыслью, что в этот день Евгения могут вывести из камеры и объявить окончательный приговор. Он ездил в ведомство, возвращался ни с чем, почти не ел и по ночам сидел в кабинете перед холодным камином. Наконец Василия Фёдоровича вызвали. Чиновник, принявший его, не предложил сесть. Перед ним лежала конфирмация, на полях которой находилось несколько строк, написанных государевой рукой. — Жизнь вашего сына сохранена. Василий Фёдорович прикрыл глаза. Колени ослабели, и он невольно опёрся ладонью о край стола. — Каково наказание? — Три года строгого одиночного заключения в Секретном доме Алексеевского равелина. Затем отправление в Нерчинский горный округ и употребление в течение двадцати лет в работах, назначаемых ссыльнокаторжным. Три года крепости в срок работ не засчитываются. После окончания наказания — поселение в Сибири под надзором, без права возвращения во внутренние губернии иначе, как по особому высочайшему разрешению.  Продолжение.

да уже принял решение и спорил не для того, чтобы услышать другого, а потому, что любил сам спор. Илья не знал, что во внутреннем кармане сюртука друга в эту минуту лежали ещё три переписанных экземпляра обращения. Евгений собирался передать их людям, которые сегодня не пришли, а на одном из листов собственноручно поставил несколько букв — начальные фамилии тех, кому предназначались бумаги. Для себя он уже решил: хватит говорить, пора действовать. Один стул в тот вечер оставался пустым. Человек, обычно занимавший его, прислал короткую записку: заболел, прийти не сможет. Никого это особенно не насторожило, разговор продолжался, пока в передней что-то не стукнуло. Хозяин квартиры бросил взгляд на дверь. Из прихожей донеслись шаги — сначала один, потом ещё, слишком тяжёлые, слишком ровные, слишком многочисленные. Разговор оборвался. Кто-то в комнате успел подняться, другой машинально потянул руку к бумагам, а Евгений резко повернул голову к двери. Илья увидел его лицо и понял всё ещё прежде, чем дверь открылась. — Не трогай ничего, — тихо произнёс он. — Что? — Бумаги не трогай. В следующую секунду дверь распахнулась. Первым вошёл жандармский штаб-офицер, за ним появились ещё несколько чинов. Один сразу остался у двери, другой прошёл к окнам, отрезая путь к камину. В комнате стало так тихо, что было слышно потрескивание свечи. — Господа, — произнёс офицер почти вежливо, — прошу оставаться на местах и не прикасаться к бумагам. Хозяин квартиры вскочил. — Что это значит? — Собрание прекращается. Все присутствующие будут задержаны. — На каком основании? Офицер достал бумагу, развернул её и показал печать. — Основания вам объявят в надлежащем месте. — Мы собрались, как частные лица! — Тем проще будет это объяснить. Голос его оставался совершенно спокойным, и именно это спокойствие действовало страшнее угроз. Жандармы не метались по комнате, не задавали бессмысленных вопросов, не искали наугад. Один подошёл прямо к столу, другой — к книжной полке. Илья посмотрел на пустующий стул и впервые подумал о записке с известием о внезапной болезни. Рукопись подняли со стола и передали офицеру. Тот прочёл заглавие, перевернул несколько страниц, добрался до последних строк. — Кто писал? Никто не ответил. — Господа, я повторю вопрос. Кто автор этого сочинения? Евгений пошевелился, и Илья мгновенно посмотрел на него. Он слишком хорошо знал друга, знал его болезненную неспособность отступить, когда молчание начинало казаться трусостью. Ещё мгновение — и Евгений встанет, объявит себя автором, может быть, попытается защитить остальных. Илья едва заметно качнул головой: не смей. Евгений понял и промолчал. Начался обыск. Их выводили по одному в соседнюю комнату, приказывали выложить на стол часы, бумажники, записные книжки, письма, ключи. Ощупывали карманы сюртуков, подкладку, проверяли сапоги. Когда очередь дошла до Евгения, он вошёл спокойно. На стол положил часы, кошелёк,  носовой платок. Жандарм провёл рукой по сюртуку и остановился. — Здесь что? Евгений не ответил. — Извольте вынуть. На одно короткое мгновение ему захотелось сделать что-нибудь безумное: разорвать пакет, бросить в огонь, хотя бы смять листы так, чтобы невозможно было прочесть. Но камин находился в другой комнате, возле двери стоял жандарм, а любое движение только подтвердило бы ценность находки. Евгений медленно достал пакет. Штаб-офицер развязал бечёвку. Перед ним оказалось три экземпляра одного и того же текста, а на верхнем листе — помета рукой Евгения. — Кому предназначались эти бумаги? — Никому. — Здесь стоят буквы. — Буквы ещё не имена. — Тогда вам не составит труда объяснить их значение. — Не составит. Они ничего не значат. Офицер посмотрел его записную книжку, полистал и нашёл те же буквы, а рядом — адреса. Евгений почувствовал, как внутри всё похолодело. — Значит, всё-таки значат, — спокойно сказал офицер. — Вы можете предполагать, что угодно. — Я ничего не предполагаю. Я изымаю бумаги. Предполагать будут другие. Продолжение.

с, я не стал бы лгать вам сейчас.  Продолжение.

ся. Это спокойствие раздражало отца едва ли не сильнее, чем если бы сын закричал. — И всё? — А что ещё вы хотите услышать? Пётр Константинович посмотрел на него. Но ответа не нашёл. Илья слегка поклонился. — Тогда позвольте идти. Он вышел. Дверь закрылась тихо. Продолжение.

отец был жив, даже  многолетнее молчание оставляло какую-то возможность: однажды получить письмо, однажды увидеться, однажды услышать, что всё осталось в прошлом. Теперь примиряться было не с кем. Продолжение.