Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

к ней, придержала за плечи, подала тряпицу. — Тише, дочка, тише. Не говори, если трудно. Марина не сразу отдышалась. Лежала, закрыв глаза, а грудь всё ходила и ходила под одеялом. — Надо, — выдохнула она. — Пока могу, надо. Евдокия взяла её худую руку в свои ладони. — Говори. Я слушаю. Марина чуть сжала её пальцы. — Маманю с папой арестовали. А меня в городе взяли. Я уж с животом была. Родила его… когда арестованной была. Но мне повезло. Меня в больничку отправили. Петенька там родился. Я долго там была. Он окреп. А потом нас по этапу. Евдокия слушала, не дыша. Ей казалось, что лавка под ней качается. Петя — тот самый Петя, которого она летом кормила, гладила по голове, которому Фрол вырезал деревянных зверушек, который бегал по двору с Машей, — этот мальчик оказался Маринкиным сыном. Марина говорила прерывисто, с трудом, и каждое слово словно выходило из неё вместе с остатком жизни. — А там опять мне повезло. В тюрьме, в Перми на пересылке, оказались мы вместе с вашей Ольгой. — Какой Ольгой? — сразу переспросила Евдокия. — Да той… из племянниц ваших, из города. А вы что, разве не знали, что её тоже арестовали? В голове Евдокии всё смешалось. Ольга. Арест. Пермь. Петя. Марина. Кондрат. — Да как же… слышала, — сказала она растерянно, чтобы не показывать свою неосведомлённость. — Слышала. Только… Господи, как же всё… — Её будто с какой-то барыней попутали, — продолжала Марина. — А когда выяснили, она уж на этапе была, в Перми. Там её и отпустили. Вот там я своего Петеньку ей отдала. Евдокия не выдержала. Заплакала снова — уже сильнее. — Отдала? Как же ты отдала, дочка? Марина закрыла глаза, и лицо её исказилось от воспоминания. — А что мне было делать? Его у меня забирали. Я понимала: не выживет он со мной. Ольга была свободная… Я ей сказала, что Петя  от Кондрата. Просила не бросать. Она не бросила. Евдокия наклонилась над ней, и слёзы капали прямо на одеяло. — Господи… Оля-то наша… Оля… — Она спасла его, — прошептала Марина. — Если бы не она, не нашли бы тогда Петю. Некоторое время обе молчали. Евдокия вдруг спросила: — А Кондрат? Как же Кондрат узнал? Марина открыла глаза. — Оля ему, наверное, сказала. Да и там, где он работает, всё про всё знают. Она слабо улыбнулась, будто в этой горькой фразе было что-то от самого Кондрата — упрямого, молчаливого, умеющего находить даже то, что другие считали потерянным. — Он забрал Петю у Ольги. И вырастил его с Лёлей. Евдокия закрыла лицо руками. — С Лёлей… Так вот почему… Господи, так вот почему он у них… Марина смотрела на неё с мольбой. — Вы не сердитесь на него, тётка Евдокия. Не надо. Он не знал. А когда узнал… уже жизнь пошла другая. Петя был при нём. Лёля его любила. Я видела – он хороший мальчик. — Видела? — Видела. Кондрат мне показал его. Издали. В парке. Петенька шёл рядом с ним… такой большой уже. Такой красивый. Я сразу поняла — мой. И Кондрата. Голос её сорвался. — Я тогда думала: вот он, мой сын. Живой. И мне больше ничего не надо. Евдокия взяла Маринину руку и вдруг прижала к губам. Марина вздрогнула. — Что ты… — Молчи, дочка, — прошептала Евдокия. — Молчи. Ты мне внука родила. А я не знала. Марина заплакала беззвучно. Лицо её сморщилось, стало совсем детским, беспомощным. — Я не хотела ломать ему жизнь. Кондрату. Пете. Лёле. Она ведь мать ему стала. Настоящая. Я благодарна ей. Понимаете? Благодарна. За моего сына. За то, что он не сиротой рос. За то, что его любили. Евдокия гладила её руку, такую лёгкую, почти невесомую. — Понимаю, дочка. Всё понимаю. — Только грех всё равно на душе. — Не грех это, — сказала Евдокия сквозь слёзы. — Судьба твоя такая горькая. Не грех. А мальчонка, и правда, получился хороший. Внучок наш. Марина смотрела на неё с таким облегчением, будто именно этого слова ждала. — Да, — сказала она едва слышно. — Ваш. Продолжение завтра.

котина, искали продовольствие. Теперь всё приходилось прятать. Фрол закапывал зерно. Ночью в пристройке отодрал доски, выкопал яму, выстлал ее досками. Туда спустил мешки с зерном,  снова настлал доски, присыпал землёй. Работал молча, с ожесточением. Евдокия светила ему коптилкой, а сама всё прислушивалась к улице. Без коровы стало голодно. Не так, как  бывало в прежние, тяжёлые годы, когда всё равно оставалась надежда на молоко, на простоквашу, на творог. Теперь надежды не было, в жизни будто развалили основу. Кипяток, жидкая похлёбка, кусок спрятанного хлеба, иногда варёная картошка — вот и весь достаток. Марина слабела. Евдокия старалась отдавать ей самое лучшее, но та ела всё меньше. — Не мори  себя голодом, тётка Евдокия, — говорила она. — Молчи. Ешь. —Лучше поговори со мной. Расскажи, как жили до воiны. И от этих слов у Евдокии всякий раз сжималось сердце. Она рассказывала, вплетая в разговор свои переживания о детях, о внуках. Марина чувствовала с женщиной единство. И хотя весточки от Ольги не было, обе в глубине души надеялись, что со всеми детьми ничего плохого не случилось. Слава Богу, Петенька вне опасности. Зима давила на деревню всё сильнее. В ту ночь мела такая метель, что изба будто плыла в белой, воющей пустоте. Ветер бил в стены, задувал снег в щели, швырял по двору сухую крупу. Окна заросли ледяными узорами, и за ними не было видно ничего — ни дороги,  ни соседских домов. Евдокия долго не могла уснуть. Ей казалось, что сквозь вой ветра слышатся то шаги, то скрип ворот, то далёкий стон коровы. Она уже почти задремала, когда вдруг где-то в сенях глухо стукнуло. Она открыла глаза. Стук повторился. Тихий, осторожный. Не немецкий приклад, не грубый удар. — Фрол, — прошептала Евдокия. Он сразу зашевелился. — Да слышу я, мать, слышу. — Кого в такую ночь принесло? — Сейчас узнаем. Он поднялся, накинул тулуп, сунул ноги в валенки. Евдокия села на постели, прижав платок к груди. Марина за занавеской тоже закашлялась и затихла. Фрол подошёл к двери. — Кто там? Снаружи ответили не сразу. Потом послышался глухой голос: — Свои, Фрол. Открывай. Фрол насторожился. — Свои нынче разные бывают. — Степан я. Михайлович. Фрол замер. — Степан Михайлович? Ты, что ли? — Я, я. Дай зайти. Фрол быстро откинул засов, впустил человека. В сени ворвалась метель. Степан Михайлович вошёл весь белый, замерзший, в старом полушубке. Фрол не сразу узнал в этой суровой, исхудавшей фигуре своего колхозного  председателя, с ним когда-то начинал работать Кондрат. — Проходи в дом, — сказал Фрол. — Что ж ты в такую непогоду? Степан Михайлович переступил порог, оглянулся. — Времени нет на разговоры. Евдокия поднялась. - Здравствуй, Евдокия. - По голосу будто председатель. Ты что ли, Степан Михайлович? - Узнала… — Господи, живой… А мы думали, ты пропал. - Вот и правильно, что так думали. - Ты по нужде какой, али так…    Продолжение завтра.

колько раз вставала к ней затемно, сколько раз гладила по боку, сколько раз радовалась полному ведру молока. Зорька кормила дом. Детей кормила.  Хозяев держала на свете. Немец подошёл, ловко накинул верёвку ей на рога. Евдокия не выдержала. — Господи… — прошептала она. — Зорюшка моя… Молодой немец оглянулся. Увидел её лицо, мокрое от слёз. На мгновение взгляд его стал не злым, а каким-то растерянным. Может, и у него где-то была мать. Может, тоже была деревня. Но рука всё равно держала верёвку крепко. Он кивнул ей головой и сказал: — Gut. Евдокия не поняла слова, но поняла жест: хорошо, мол, что без крика, без сопротивления. Хорошо. У неё увели кормилицу, а он сказал — хорошо. Она стояла посреди двора и смотрела, как Зорьку выводят за ворота. Корова упиралась, оборачивалась, будто не понимала, почему хозяйка не идёт следом. Евдокия сделала шаг, но остановилась. Перед глазами встал Семён, падающий в снег. Она закрыла ворота только тогда, когда Зорьку уже не было видно. В избу вошла медленно. Фрол спустился с печи. Лицо у него было страшное. — Увели? Евдокия кивнула. — Увели. — Надо было… — Что надо было? — вдруг крикнула она. — Лечь рядом с Семёном? Чтоб и тебя не стало? Чтоб я одна тут с Мариной умирала? Фрол молчал. Она прижала кулак к губам, но слёзы всё равно пошли — крупные, горячие, злые. — Кормилицу увели, Фрол. Зорьку нашу увели. Он сел на лавку, опустил голову. — Что мы теперь есть будем? Чем Марину поить? Чем самим жить? Фрол провёл ладонью по лицу. — Ничего, мать. Выстоим. Евдокия вытерла лицо концом платка и пошла в маленькую комнату к Марине. Та лежала, прикрыв глаза. — Увели? — спросила она тихо. — Увели. Марина закрыла глаза. — Простите. — За что? — За то, что я ещё один рот. Евдокия резко повернулась к ней. — Не говори так. — Тётка Евдокия… — Не говори. Пока в доме живая душа есть, она не лишняя. Марина отвернулась к стене. Плечи её дрогнули. Евдокия постояла над ней, потом поправила одеяло. — Лежи. Я кипятку принесу. И лепёшку. Поешь. Евдокия вышла в сени и там, в темноте, снова заплакала — уже беззвучно, устало, по-старушечьи. Продолжение читайте завтра в 09-00

ий офицер подошел к Марине, что-то спросил. Переводчик перевел: — Советская власть тебя не любила. Она тебя наказала. У тебя есть возможность отомстить. Офицер вынул пистолет и вложил Марине в руку. Пальцы Марины дрогнули. Пистолет был тяжёлый, холодный. Она едва удержала его. Немец указал на Евдокию. — Стреляй. Это твой враг. Советская власть — твой враг. Она тебя обидела. Толпа замерла. Марина стояла неподвижно. Грудь её тяжело ходила под ватником. Лицо стало белым, как снег. — Я не умею стрелять, — сказала она тихо. Немец грубо показал ей на курок. Подоспевший Васька подсказал: — Нажать. Вот. Потом отступил и крикнул: — Стреляй! Марина опустила руку. Васька подался вперёд, злобно, торопливо: — Стреляй же! Стреляй, чёртова кукла! Марина смотрела на Евдокию. Евдокия стояла на возвышении, полураздетая, избитая, еле живая. Седые волосы трепал морозный ветер. И в глазах её не было страха перед Мариной. Только боль. Только жалость. Только та самая материнская любовь, которой Марина успела согреться. — Стреляй! — снова крикнул староста. И тогда Марина быстро повернулась к стоявшему рядом немцу и выстрелила. Он упал сразу. Толпа вскрикнула. Марина снова нажала на курок. Потом ещё. Пули летели в немцев. Ещё один немец дёрнулся и рухнул в снег. Всё смешалось — крики, команды, визг женщин, немецкая ругань. И тут очередь ударила в Марину. Она качнулась. На миг осталась стоять — тонкая, худая, почти невесомая, с пистолетом в опущенной руке. Потом медленно упала на снег. Белый снег под ней стал розовым. Потом гуще, ярче — кроваво-розовым. Евдокия смотрела на неё и не могла крикнуть. Только губы её шевельнулись: — Маринушка… Марина лежала тихо. Так тихо, будто наконец перестала задыхаться. А автоматная очередь решетила Евдокию, потом перешла на толпу. Люди бросились бежать. Бабы, ребятишки. Старики падали, ползли, а пули все летели и летели. Даже тогда, когда все жители оказались лежащими в снегу. К ним никто не подходил. И только в сумерках некоторые отважились подняться, побрели к своим домам. А некоторые так и остались лежать. Но к утру и их не осталось. И только следы вели к пригорку за огородами, где темнела свежая черная земля холмика. ** Ночь была тяжёлой. Ольга Ивановна уснула прямо за столом, не раздеваясь, положив голову на сложенные руки. Но это был не сон, а какое-то тревожное забытьё, полное обрывков звуков, далёкого гула самолётов, детского плача и тревожных голосов. Она не помнила, когда спала по-настоящему. Каждый раз, закрывая глаза, она думала об одном и том же: успеют ли вывезти детей раньше, чем придут немцы. Все вещи эвакуационного пункта были давно собраны и приготовлены к отправке. Оставалось дождаться только последнюю партию детей — тридцать человек, которые застряли где-то на железной дороге. Каждый час приносил всё более тревожные известия. Говорили, что немцы уже совсем близко, что некоторые дороги перерезаны, что где-то слышна канонада. Что правда, а что слухи, никто не знал. Но от этого становилось только страшнее. За окнами медленно кружил  снег. Он ложился на двор, на крыши домов, на ветки деревьев. Ветер тихо завывал в темноте. Вдруг сквозь сон Ольга Ивановна услышала гул мотора. Хлопнули дверцы машин. На крыльце послышались торопливые  шаги. Она вздрогнула и подняла голову. Кто-то уже стучал в дверь. На пороге стоял Юрий Фомич, представитель райкома, с которым Ольга Ивановна взаимодействовала. Его лицо выглядело усталым и напряжённым. — Ольга Ивановна, мы за детьми.  Ждать больше нельзя. Очень опасно. Пришла информация, что фашисты разбомбили пути и поезд, которого мы ждем с оставшимися ребятишками, дальше идти не может. Вероятнее всего, стоит где-то в поле. За детьми уже отправили машину, но сами понимаете — ещё неизвестно, удастся ли ей добраться. Там последние тридцать человек и одна воспитательница. Сейчас будем пытаться их забрать. Ольга Ивановна молча слушала.  Продолжение читайте завтра.

провала. Немцы о чём-то догадываются. Могут устроить нашим людям западню. Лёля слушала и чувствовала, как внутри у неё медленно поднимается страх. — Каким людям, Юрий Фомич? Он задержал взгляд на её лице. — Вам лучше меньше знать. Но скажу: подполье живёт. Работает. У нас в городе была явочная точка, но теперь она почти раскрыта. Нам очень нужен в городе связной. — Связной? — едва слышно повторила Лёля. — Да. — Я? — Выручайте. Я знаю, что вы человек надёжный. Она невольно оглянулась на дверь, за которой спали дети. — Юрий Фомич, у меня дети. — Знаю, Ольга Ивановна. Знаю. — Немцы сюда ходят. Ночью приходят. Проверяют кровати. — Потому и прошу вас, — сказал он ещё тише. — Подозрения на вас не упадут. Детский дом. Больные ребятишки. Женщины. Кому придёт в голову искать здесь связь? Лёля сжала руки. — Что я должна делать? — Иногда к вам будут приходить люди. Передавать информацию. А потом будет приходить другой человек и забирать её. — Какую информацию? — Чаще всего шифровки. Пока связь снова не наладим. Она долго молчала. В темноте слышалось, как где-то в спальне ребёнок закашлялся. Потом Юлия Макаровна тихо сказала: «Попей водички, милый», — значит, всё-таки не спала. Лёля прошептала: — Я здесь не одна. У меня Дуся. Юлия Макаровна. — Я помню. Я видел их. Думаю, они не любопытные и не болтливые. — Вы думаете? — Мне больше не к кому идти. Эти слова прозвучали просто. Без давления. Без красивых речей. И от этого стали тяжелее. Лёля подошла к столу, оперлась о край. Перед глазами у неё стояли дети: худые лица, горячие лбы, тонкие руки поверх одеял. И рядом — другая мысль: если подполье сорвётся, если люди попадут в западню, немцы станут ещё злее, ещё страшнее. В этом городе всё было связано одним тугим узлом: дети, хлеб, немцы, страх, невидимые люди, которые ещё боролись. — Как часто будут приходить ваши люди? — спросила она. — Не очень часто. Может, раз в неделю. Может, два. Может, ещё реже. — Как я пойму, что это ваши? — Скажут условные слова. Лёля закрыла глаза. — Хорошо, — сказала она. —Я помогу. Юрий Фомич облегчённо выдохнул. — Спасибо вам. Он посмотрел в угол. — Вы всегда ночуете здесь? В кабинете? — Да, — Лёля кивнула на разобранную кровать. — Сейчас здесь. В спальне пришлось освободить угол, чтоб дети могли играть. — Это хорошо. Очень хорошо. Он снова прислушался. — А сейчас мне надо идти. Лёля вдруг вспомнила главное, мучившее её последние недели. — Юрий Фомич. Он остановился. — Да? — Если будет возможность. У нас плохо с продуктами. До лета мы ещё дотянем, а там… Она не договорила. Юрий Фомич опустил глаза. — Эх, Ольга Ивановна… Как же я вам их переправлю? Лёля молчала. Он провёл рукой по лицу. — Ладно. Возможно, что-то придумаем. Не обещаю. Но попробую. Он шагнул в коридор так же бесшумно, как вошёл. Лёля открыла дверь. Ночь встретила снегом и холодной мглой. На улице не было ни одного огня. Только белая темнота, глубокая, настороженная. Юрий Фомич обернулся на одно мгновение. И исчез. Не ушёл даже — растворился в снежной мгле, будто его поглотила сама ночь. Продолжение читайте завтра.

оз, половина может не выдержать. Юрий Фомич молчал. Лёля видела, как он смотрит на детей, на их красные лица, на мокрые от жара волосы, на тонкие руки поверх одеял. Он пришёл сказать «уходить», но теперь эти слова застряли у него в горле. — Вы понимаете? — тихо спросила Лёля. Он кивнул. — Понимаю. Через час он вернулся на телеге. Привёз мешки с крупой, картошкой, муку. Мужчина, который был с ним, помог всё занести. — Это вам, — сказал он. — Всё, что удалось достать. И добавил: — Ольга Ивановна. Вы остаётесь. Она не сразу ответила. — Остаёмся? — Немцы практически входят в город. Времени нет. Больных детей трогать нельзя. Вам придётся остаться с ними. В коридоре было тихо. Только из спальни доносился кашель и мягкий голос  Юлии Макаровны: «Пей, милый, хоть глоточек». Лёля медленно прислонилась рукой к стене. Остаться. Ждать немцев. Юрий Фомич старался не смотреть в глаза. Он понимал состояние Ольги. — Простите. Лёля посмотрела на него. — За что? — Что другого выхода нет. Она закрыла глаза на мгновение. — Значит, останемся. Голос её был тихий, но ровный. Юрий Фомич кивнул. — Я ещё попробую достать лекарства. — Достаньте, — сказала Лёля. — Это сейчас главное. - И еще, - Юрий Фомич перешел на шепот. – Не думайте, что вас бросают. О вас знают. По мере сил будут помогать. Но сами понимаете – вы можете оказаться в немецком тылу. Лёля кивнула. Она понимала. Юрий Фомич заторопился к выходу. Юлия Макаровна тихо спросила, когда Ольга Ивановна зашла в комнату: — Что он сказал? Лёля подошла к ближайшей кровати, поправила одеяло на ребёнке. — Мы остаёмся. Юлия Макаровна опустила глаза. Снаружи где-то далеко снова глухо ударило. Дети вздрогнули. Лёля подняла руку. — Тихо, ребята. Ничего страшного. Мы с вами. Никого не бросим. Юрий Фомич вернулся не один. Юрий Фомич стоял у двери, усталый, в заснеженном ватнике. Рядом с ним переминался пожилой мужчина — сухой, невысокий, в старом полушубке, подпоясанном верёвкой. Борода у него была седая, редкая, глаза — внимательные, спокойные. — Ольга Ивановна, — сказал Юрий Фомич. — Это дед Иван. Живёт тут неподалёку, с дочкой и женой. Будет вам помогать. Старик снял шапку и согласно кивнул. — Помогу, чего уж. Дров наколю, привезу. Мы тут недалеко с бабушкой Клавдией. Не пропадёте. Лёля почувствовала такую внезапную благодарность, что у неё защипало глаза. Ещё вчера ей казалось, что они остаются одни — она, тётя Дуся, Юлия Макаровна и больные дети в чужом городе, куда уже входила война. А теперь перед ней стоял этот старик с натруженными руками, и от одного его спокойного голоса будто стало чуть крепче под ногами. — Спасибо вам, Иван… — сказала она. — Да какое спасибо, — буркнул он смущённо. — Дети же. Юрий Фомич оглядел коридор, прислушался к кашлю из спальни. — Я ещё постараюсь лекарства достать. — Нам они очень нужны, — тихо сказала Лёля. — И шприцы. Больше половины детей уже с температурой. —Попробую. Он говорил коротко, будто времени на каждое слово оставалось всё меньше. Потом пожал Лёле руку. — Держитесь, Ольга Ивановна. — Будем. Юрий Фомич ушёл, а дед Иван остался. Он сразу прошёл по зданию, заглянул в кухню, в кладовую, в комнату. — Окна плохие, — сказал он. — Тут законопатить надо. Печь вон та дымит. Трубу почистим. Дрова буду потихоньку возить. У нас школа рядом. У них три поленницы осталось. Юрий Фомич велел брать. Дед Иван остановился в кладовой и нахмурился. — А продукты на виду держать нельзя. Лёля подняла на него глаза. — Почему? — Потому что придут — заберут. Немцы войдут, первым делом будут искать провизию. А тут у вас мешки, как на ярмарке. — Куда же их? Старик поскрёб бороду. — Подпол есть? — Не знаю. — Наверно, нет. Значит, будем рыть. Под комнатой. Половицы поднимем, выкопаем, мешки туда. Сверху опять доски. Кто не знает — не найдёт. Лёля молчала. Она сразу представила эту работу: поднимать пол, копать  землю, переносить мешки, закрывать, заметать следы. — Сил не хватит, — сказала она почти беззвучно. Дед Иван посмотрел на неё спокойно. — По очереди - хватит. Я начну.

лась так сильно, что на лбу проступили венки. Ее тело напряглось, как натянутая струна. Девочка делала невероятное, сверхчеловеческое усилие, вступая в жестокий бой со своей многолетней немотой, разрывая ментальные цепи, сковывавшие ее связки с самого рождения. И вдруг из ее сжатого судорогой горла вырвался страшный, хриплый, надломленный крик — крик души, прорывающейся сквозь годы боли: — Ма-ма... не... на-до... Звук этого голоса был подобен удару молнии. Старый чемодан с грохотом выпал из ослабевших рук Ксении. Она с криком рухнула на колени рядом с девочкой. Она обхватила Соню, прижимая ее к себе так крепко, с такой неистовой силой, словно пыталась спрятать своего птенца от всего жестокого мира, впитать ее в себя. — Доченька моя... — рыдала Ксения, захлебываясь слезами, целуя ее волосы, щеки, лоб. — Моя родная... Моя девочка... Никому не отдам! Никогда не отдам! Прости меня! Они обе сидели на полу в прихожей, сжимая друг друга в объятиях, и плакали навзрыд. И в этом море выплаканных слез, в этом абсолютном катарсисе сгорало все прошлое: вся боль, все обиды, страхи и ненависть. *** Очищение огнем всегда приносит освобождение. Поздно вечером, когда полностью обессиленная, но наконец-то успокоенная Соня крепко уснула в своей постели (Ксения просидела рядом два часа, не выпуская ладошку из своей руки), Ксения тихо прошла в гостиную и остановилась перед портретом Андрея. Впервые за долгое время в ее глазах не было затаенной скорби. Она смотрела на лицо мужа и улыбалась. Теперь она все поняла. Судьба вовсе не издевалась над ней, подкидывая этот жестокий ребус. Наоборот — судьба дала ей величайший шанс. Шанс прервать бесконечную, разрушительную цепь ненависти и зла, шанс спасти невинную, чистую душу. И она была абсолютно уверена, что Андрей оттуда, с недосягаемой высоты, смотрит на них с Соней и очень ею гордится. Прошел еще один год. Был ласковый, теплый май, в городском парке буйным цветом распускалась сирень, наполняя воздух сладким, дурманящим ароматом весны. По аллее, залитой солнечным светом, шли двое — Ксения и Соня. Девочка крепко, счастливо держала маму за руку. Соня остановилась возле огромного, усыпанного цветами куста. Она все еще говорила медленно, немного растягивая слова, заново учась владеть своим обретенным голосом. Девочка подняла свободную руку, указала на цветущие ветки, повернулась к Ксении и с нежной, открытой улыбкой произнесла: — Мама, смотри, как красиво. Ксения привлекла девочку к себе и крепко поцеловала. Вдыхая запах ее волос, смешанный с ароматом сирени, она чувствовала, как легко и свободно бьется ее сердце. В нем больше не было черной, зияющей дыры. На месте страшной, кровоточащей раны выросла огромная, безусловная, всепобеждающая любовь, которая раз и навсегда доказала Ксении: чужих детей действительно не бывает, а искреннее милосердие и прощение всегда оказываются сильнее любой мести. Конец.

ва прозвучали так просто, что у Ирины Павловны защипало глаза. — Давайте списки старших детей, — продолжала начальница. — Кто школьного возраста — определим на занятия в школу. Дадим ещё двух воспитателей. По питанию нормы оформим. Одежду и обувь — через склад. Медицинский осмотр тоже нужен. Ирина Павловна слушала и почти не верила. — Значит… дети будут учиться? — Конечно будут. — И воспитателей дадут? — Дадут. Вам одной с таким количеством не справиться. Ирина Павловна вдруг улыбнулась. Улыбка вышла растерянная, почти детская. — Я уже думала, что мы никому не нужны. Начальница отдела посмотрела на неё серьёзно. — Сейчас многие теряются, Ирина Павловна. Но если нашлись — будем помогать. Продолжение в 13-00

ул выстрел. Машина пронеслась мимо избы так близко, что стёкла задребезжали. На миг в окно ударил свет фар, и Евдокия отпрянула, зажав рот рукой. Она стояла посреди избы, маленькая, согбенная, и никак не могла заставить себя двинуться. Марина закашлялась — глухо, с надрывом. — Что там? — спросила она, едва отдышавшись. Евдокия повернулась к открытой в комнату, двери. Лицо её было белым, а глаза блестели от ужаса и какого-то тайного понимания. — Пожар, — сказала она тихо. — В конце деревни. У немцев. Марина молчала. За окном снова взметнулось зарево. Красный свет лёг на занавеску, на печь, на руки Евдокии. Казалось, сама ночь горит за стенами. Евдокия подошла к двери, проверила засов. Потом вернулась к окну, но уже не отодвигала занавеску широко — только щёлочку оставила, чтобы видеть. Немцы всё кричали. Машины всё ездили. Автоматы снова и снова били короткими очередями. Евдокия стояла у окна до тех пор, пока ноги совсем не ослабели. Потом медленно опустилась на лавку и перекрестилась дрожащей рукой. — Фрол… — прошептала она почти беззвучно. — Господи, Фрол… Она не знала, где он сейчас. Не знала, жив ли. Не знала, имеет ли он отношение к этому страшному огню в конце деревни. Но сердце  уже чувствовало предвестие большой беды.   Всю ночь стояло красное зарево. Оно то поднималось выше крыш, то оседало, будто уставало, но потом снова вспыхивало, и снег у изб становился розовым, тревожным, страшным. Ветер гнал по Верхнему Логу дым и гарь. Дым стелился по улице, забивался в щели. Даже когда рассвело, небо над деревней оставалось мутным. Днём по улице всё ещё тянуло горелым — тяжёлым, едким запахом палёного горючего. Утром Евдокия пошла к колодцу за водой, опасливо оглядываясь по сторонам. У колодца уже стояла Нина, её ровесница. Такая же сгорбленная, в тёмном платке, с красными от мороза руками. Она качала воду и тоже всё время смотрела на дорогу. Евдокия подошла ближе, поставила вёдра. — Нина, — прошептала она. — Чего там случилось? Нина не сразу ответила. Сначала оглянулась, потом наклонилась к Евдокии. — Говорят, все запасы горючего ночью партизаны подорвали. Евдокия ахнула. — Господи… — Тише ты, — испуганно прошептала Нина. — Вон они. На дороге показались немцы. Нина сразу заторопилась. Одно ведро даже не доверху наполнила, быстро поддела  на коромысло и пошла прочь, мелко, торопливо, почти не оглядываясь. Евдокия стала доставать воду из колодца. Руки дрожали, верёвка скользила в пальцах. Ведро ударилось о стенку колодца, вода плеснула. Немцы уже были ближе. — Schnell! Schnell! — заорали они. Один махал рукой, показывал ей на избу, другой кричал что-то ещё, злое, непонятное. Евдокия сообразила: нельзя быть на улице, надо уходить домой.

к ней, придержала за плечи, подала тряпицу. — Тише, дочка, тише. Не говори, если трудно. Марина не сразу отдышалась. Лежала, закрыв глаза, а грудь всё ходила и ходила под одеялом. — Надо, — выдохнула она. — Пока могу, надо. Евдокия взяла её худую руку в свои ладони. — Говори. Я слушаю. Марина чуть сжала её пальцы. — Маманю с папой арестовали. А меня в городе взяли. Я уж с животом была. Родила его… когда арестованной была. Но мне повезло. Меня в больничку отправили. Петенька там родился. Я долго там была. Он окреп. А потом нас по этапу. Евдокия слушала, не дыша. Ей казалось, что лавка под ней качается. Петя — тот самый Петя, которого она летом кормила, гладила по голове, которому Фрол вырезал деревянных зверушек, который бегал по двору с Машей, — этот мальчик оказался Маринкиным сыном. Марина говорила прерывисто, с трудом, и каждое слово словно выходило из неё вместе с остатком жизни. — А там опять мне повезло. В тюрьме, в Перми на пересылке, оказались мы вместе с вашей Ольгой. — Какой Ольгой? — сразу переспросила Евдокия. — Да той… из племянниц ваших, из города. А вы что, разве не знали, что её тоже арестовали? В голове Евдокии всё смешалось. Ольга. Арест. Пермь. Петя. Марина. Кондрат. — Да как же… слышала, — сказала она растерянно, чтобы не показывать свою неосведомлённость. — Слышала. Только… Господи, как же всё… — Её будто с какой-то барыней попутали, — продолжала Марина. — А когда выяснили, она уж на этапе была, в Перми. Там её и отпустили. Вот там я своего Петеньку ей отдала. Евдокия не выдержала. Заплакала снова — уже сильнее. — Отдала? Как же ты отдала, дочка? Марина закрыла глаза, и лицо её исказилось от воспоминания. — А что мне было делать? Его у меня забирали. Я понимала: не выживет он со мной. Ольга была свободная… Я ей сказала, что Петя  от Кондрата. Просила не бросать. Она не бросила. Евдокия наклонилась над ней, и слёзы капали прямо на одеяло. — Господи… Оля-то наша… Оля… — Она спасла его, — прошептала Марина. — Если бы не она, не нашли бы тогда Петю. Некоторое время обе молчали. Евдокия вдруг спросила: — А Кондрат? Как же Кондрат узнал? Марина открыла глаза. — Оля ему, наверное, сказала. Да и там, где он работает, всё про всё знают. Она слабо улыбнулась, будто в этой горькой фразе было что-то от самого Кондрата — упрямого, молчаливого, умеющего находить даже то, что другие считали потерянным. — Он забрал Петю у Ольги. И вырастил его с Лёлей. Евдокия закрыла лицо руками. — С Лёлей… Так вот почему… Господи, так вот почему он у них… Марина смотрела на неё с мольбой. — Вы не сердитесь на него, тётка Евдокия. Не надо. Он не знал. А когда узнал… уже жизнь пошла другая. Петя был при нём. Лёля его любила. Я видела – он хороший мальчик. — Видела? — Видела. Кондрат мне показал его. Издали. В парке. Петенька шёл рядом с ним… такой большой уже. Такой красивый. Я сразу поняла — мой. И Кондрата. Голос её сорвался. — Я тогда думала: вот он, мой сын. Живой. И мне больше ничего не надо. Евдокия взяла Маринину руку и вдруг прижала к губам. Марина вздрогнула. — Что ты… — Молчи, дочка, — прошептала Евдокия. — Молчи. Ты мне внука родила. А я не знала. Марина заплакала беззвучно. Лицо её сморщилось, стало совсем детским, беспомощным. — Я не хотела ломать ему жизнь. Кондрату. Пете. Лёле. Она ведь мать ему стала. Настоящая. Я благодарна ей. Понимаете? Благодарна. За моего сына. За то, что он не сиротой рос. За то, что его любили. Евдокия гладила её руку, такую лёгкую, почти невесомую. — Понимаю, дочка. Всё понимаю. — Только грех всё равно на душе. — Не грех это, — сказала Евдокия сквозь слёзы. — Судьба твоя такая горькая. Не грех. А мальчонка, и правда, получился хороший. Внучок наш. Марина смотрела на неё с таким облегчением, будто именно этого слова ждала. — Да, — сказала она едва слышно. — Ваш. Продолжение читайте в 13-00