Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

глаза. — Нет, маменька. — Вот и хорошо. Софья Васильевна прошла к столу, где лежали ленты, перчатки и несколько шёлковых образцов, оставленных модисткой. Она взяла один из них, приложила к свету и сказала почти буднично: — Надо решить, какое платье ты наденешь к Кручинским. Там ожидается большой бал. Народу будет много. Нужно выглядеть особенно хорошо. Наталья закрыла книгу. Теперь она поняла. Речь была не о платье. Не о лентах. Не о Кручинских. Большой бал, большие гости, весь город — и, конечно, Николай Семёнович Тобольский. Там он должен будет подойти, пригласить, улыбнуться своей холодной безупречной улыбкой, и все решат, что дело уже почти устроено. — Я не хочу ехать на этот бал, — сказала Наталья. Софья Васильевна медленно опустила ткань на стол. — Что значит — не хочешь? — То и значит. Я останусь дома. — Ты здорова? — Совершенно. — Тогда я не понимаю. — Маменька, вы всё понимаете. Софья Васильевна повернулась к дочери. Лицо её оставалось спокойным, но в глазах уже блеснуло раздражение. — Наталья, если ты снова намерена говорить тем же тоном, я советую тебе остановиться прежде, чем ты скажешь лишнее. — Я уже сказала главное. — Нет, ты сказала каприз. А я хочу услышать причину. Наталья поднялась. — Причина проста. Я не хочу играть роль счастливой невесты и танцевать с Николаем Семёновичем Тобольским так, будто между нами всё решено. — А разве не решено? — Нет. — Для разумных людей — почти решено. — Для меня — нет. Софья Васильевна сжала губы. — Кстати, мне сегодня нужно отправить Марии Петровне записку. Я напишу, что мы с признательностью принимаем намерения Николая Семёновича и что ты… — Нет, — перебила Наталья. — Что — нет? — Вы не напишете моего согласия, потому что моего согласия нет. Софья Васильевна побледнела, но голос её стал тише. — Ты выйдешь за Николя. Наталья вздрогнула: не от страха — от того, как грозно, почти шёпотом были произнесены эти слова. — Иначе и быть не может, — продолжала мать. — Возьми себя в руки. Прояви благоразумие. Ты не бестолковая барышня, которой нужно объяснять азбуку жизни. — Вы называете благоразумием брак без любви? — Я называю благоразумием умение принять счастье, когда оно само идёт в руки. — Это ваше счастье, маменька. Не моё. — Не смей. — Почему? Потому что я впервые сказала правду? Софья Васильевна подошла ближе. — Твоя правда сейчас похожа на дерзость. Ты понимаешь, что лучшей партии тебе не найти? Николя Тобольский — молодой человек, о котором мечтает весь Петербург. Богат, знатен, красив, безупречно воспитан. Его родители согласны. Он сам избрал тебя. Что ещё нужно? — Сердце. — Сердце! — Софья Васильевна почти рассмеялась, но смех вышел коротким и злым. — Сердце у девиц переменчиво. Сегодня оно страдает, завтра привыкает, через год благодарит мать за твёрдость. — Моё не поблагодарит. — Ты не знаешь себя. — Знаю достаточно, чтобы понимать: с Тобольским я буду несчастна. — Несчастна в богатом доме, рядом с прекрасным мужем, в положении, которое даст тебе всё? Не смеши меня, Натали. — Всё, кроме права быть собой. — В браке никто не бывает вполне собой, — резко сказала Софья Васильевна. — Брак — это не девичья мечта у окна. Это положение, дом, имя, будущее детей. И если женщина умна, она сначала устраивает свою судьбу, а потом учится быть счастливой. Наталья долго смотрела на мать. — Вы так и сделали? Софья Васильевна замерла. — Что? — Вы сначала устроили судьбу, а потом учились быть счастливой? Лицо Софьи Васильевны стало холодным. — Мы сейчас говорим не обо мне. — А мне кажется, обо всех нас. — Наталья! — Простите, маменька. Но в её голосе не было раскаяния. Софья Васильевна отвернулась к столу, взяла перчатку, потом бросила её обратно. Это маленькое движение выдало её сильнее слов: она сердилась, но вместе с тем уже начинала бояться. Перед ней стояла не капризная девочка, которую можно пристыдить и отправить переодеваться, а молодая женщина, впервые решившая не уступать. Продолжение.

ё совершалось по заведённому порядку: завтрак, визиты, обед, ужин, приёмы, отъезды. Никто не спрашивал, согласен ли он с расписанием, потому что расписание было частью самого дома — такой же твёрдой, как стены, лестницы и тяжёлые зеркала в прихожей. — Разумеется, нет, — сказал он. — Как вам будет удобно. Софья Васильевна улыбнулась ещё заметнее. — Вот и хорошо. Она не стала объяснять причин. Только прошла через залу быстро, почти торопливо, и направилась к кабинету мужа. Александр остановился у подножия лестницы. Он видел, как она вошла в кабинет Михаила Петровича. Дверь за ней закрылась. В этом маленьком движении — в её улыбке, в поспешности, в неожиданно отложенном ужине — было что-то значительное. Но Александр не стал разгадывать. Сегодня у него не было сил на чужие тайны. Достаточно было своих. Он поднялся к себе. Комната встретила его тишиной. За окном темнел зимний вечер; по стеклу медленно ползли морозные узоры, и огонь свечи отражался в них неровным золотом. Александр снял перчатки, бросил их на стол, потом снова взял, аккуратно положил — и вдруг понял, что руки у него дрожат. Нужно было говорить с матерью. Не завтра. Не когда всё решится само. Не тогда, когда Ланская улыбнётся ему ещё раз, а Михаил Петрович назначит новый визит. Нужно было сказать Марии Григорьевне правду: он не хочет жениться на Елизавете Андреевне. Не может. Сердце его принадлежало другой. Наденьке. Он произнёс это имя про себя — и всё в нём сразу стало тише. Надежда Андреевна была ему по сердцу и по душе. Не как выгодная партия, не как спасение, не как дверь в обеспеченную жизнь. Она была ему нужна сама по себе: её робкая улыбка, её спокойный голос, её честные глаза, в которых не было ни расчёта, ни игры. С ней он хотел связать свою жизнь. Эта мысль была уже не мечтой, а решением, пусть ещё страшным и непрочным. Он подошёл к окну. Внизу, во дворе, слуга уводил лошадей в конюшню. Фонарь качался на ветру, снег под копытами темнел и снова белел. Дом жил своим обычным порядком: где-то шуршали платья, где-то закрылась дверь, кто-то прошёл по коридору. А в кабинете, за закрытой дверью, Софья Васильевна, вероятно, сообщала Михаилу Петровичу какую-то радостную новость. У всех были свои планы. Александр почти решился идти к Марии Григорьевне сейчас же. Войти, сесть возле неё, взять её сухую руку и сказать: «Маменька, простите, но я люблю Надежду Андреевну». Сказать всё сразу — о Ланской, о Тихоне, о своём решении, о том, что не хочет больше позволять другим устраивать его судьбу. Но тут же представил её лицо. Бледное. Уставшее. Слишком тонкое после болезни. Она выслушает. Сначала молча. Потом спросит о состоянии Надежды. Потом поймёт, что состояния нет. И вся надежда, ради которой она терпела Петербург, врачей, чужой дом, унижение просьб и зависимость от родственников, рухнет прямо у него на глазах. Нет. Так нельзя. Не сгоряча. Не после разговора с Тихоном, когда в душе ещё кипит уязвлённая гордость. Александр сел к столу и закрыл лицо руками. Ему нужно было не просто признаться матери. Нужно было найти слова, которые не убьют её последнюю надежду. Объяснить, что любовь к Надежде не безумие и не мальчишеский каприз. Что он готов работать, служить, искать место, поднимать имение, принимать помощь — но не ценой брака без сердца. Он должен был сперва всё обдумать. Хорошенько. Трезво. Без горячности. Александр медленно выпрямился. Теперь он уже знал: назад дороги нет. Продолжение завтра.

бъяснить, за кого следует выходить, а за кого нет? — Я объясняла. — Видимо, недостаточно. — Михаил Петрович, это несправедливо. — Несправедливо? — он резко обернулся. — Сегодня нам предлагают Тобольского. Тобольского, Софья! А наша дочь говорит, что не рада. Что любит другого. И кого же? Софья Васильевна не ответила сразу. Мысль об Александре Ильиче уже стояла между ними. Теперь, названная вслух, она сделалась почти неприличной. — Я не знаю наверняка, — сказала она. — Но подозреваете? — Подозреваю. — Александра? Она отвела глаза. — Возможно. Михаил Петрович сжал губы. — Этого ещё недоставало. — Не говорите так, будто это уже решённый факт. Натали взволнована. У неё романтическая голова. Александр Ильич оказался новым лицом, ей было поручено им заниматься, она привязалась. Это пройдёт. — А если не пройдёт? — Пройдёт, — упрямо сказала Софья Васильевна. — С Натальей нужно поговорить серьёзно. Она никуда не денется. Терять такую партию, как Тобольский, — это всё равно что выстрелить себе в висок. Михаил Петрович остановился у камина. — Не люблю подобных выражений. — Зато они точны. Она устало провела рукой по лбу. Весь её восторг сменился тяжёлым недоумением. Ей казалось, что жизнь наконец дала им редкий подарок, а дочь встретила его так, словно это было наказание. Продолжение завтра.

руках, как исчезает пламя свечи от резкого ветра. — Маменька, прошу вас… дышите… Слышите меня? Мария Григорьевна не отвечала. Продолжение завтра.

за Елизаветой Андреевной, если знаю, что не отвечу ей сердцем. — Сердцем, — повторила Мария Григорьевна. Продолжение завтра.

чилось. Родители смотрели на неё слишком внимательно и слишком радостно. Софья Васильевна едва сдерживала улыбку, Михаил Петрович был торжественен, как в минуты больших семейных решений. Наталья насторожилась. — Садись, дитя моё, — сказал Михаил Петрович. — Я могу постоять. Софья Васильевна переглянулась с мужем, но ничего не сказала. Михаил Петрович подошёл к дочери ближе. — Натали, нам с маменькой нужно сообщить тебе очень важную новость. Сегодня Софья Васильевна имела разговор с Марией Петровной Тобольской. При этой фамилии лицо Натальи не изменилось, только взгляд стал холоднее. — С Марией Петровной? — Да. Речь шла о тебе. Наталья молчала. Михаил Петрович улыбнулся — мягко, почти растроганно. — Николай Семёнович Тобольский желает породниться с нашим семейством. Он говорил с родителями о своих намерениях. И в роли будущей жены видит именно тебя. Он произнёс это с очевидным волнением, ожидая, что дочь вспыхнет, обрадуется, опустит глаза, быть может, испугается счастья. Но Наталья стояла неподвижно. Сначала она будто не поняла. Потом нахмурилась. В лице её не появилось ни радости, ни смущения, ни той девичьей растерянности, которую родители могли бы принять за добрый знак. Михаил Петрович невольно умолк. — Натали? — спросил он уже иначе. Софья Васильевна не выдержала: — Наталья, ты что, не понимаешь, что тебе предлагают? Дочь медленно перевела на неё взгляд. — Понимаю. — Тогда отчего у тебя такой вид? — Какой? — Совершенно неподобающий такой минуте. Михаил Петрович попытался смягчить тон: — Дитя моё, Николай Семёнович — человек редких достоинств. Мы с маменькой не скроем: мы очень рады за тебя. Такая партия… — он даже развёл руками, не находя нужного слова. — Это блестяще. — Более чем блестяще, — подхватила Софья Васильевна. — Это огромные перспективы. Такое положение, такая высота, что у иной девушки голова закружилась бы от одного предложения. — У меня не кружится, — тихо сказала Наталья. Софья Васильевна резко выпрямилась. — Потому что ты ещё не пришла в себя. — Возможно. — Конечно, возможно. Такая новость ошеломляет. Но ты должна понимать: Николя мог выбрать любую. Любую, Натали. За ним смотрит весь Петербург. — Я это знаю. — И он выбрал тебя. Наталья опустила глаза. Она молчала так долго, что радостное возбуждение родителей начало превращаться в недоумение. — Что ты думаешь? — спросил Михаил Петрович. — Я пока ничего не думаю. — Это невозможно. — Почему же? — Потому что речь идёт о твоей судьбе. Наталья чуть усмехнулась. — Вот именно. Софья Васильевна нахмурилась. — Натали, оставь этот тон. Завтра или послезавтра будет бал. Николя, разумеется, там появится. Тебе нужно подготовиться, как следует. — К чему? — К тому, чтобы блистать. Неужели это тоже нужно объяснять? — Маменька… — Мы подберём тебе новое платье. То светлое, с серебряной отделкой, пожалуй, слишком холодно. Нужно что-нибудь живее. И причёску следует сделать иначе. Если Николай Семёнович пригласит тебя — а он непременно пригласит, — все сразу поймут, что его выбор уже почти определился. — И все должны это понять? — спросила Наталья. — Разумеется. — А если я не хочу, чтобы все это понимали? В кабинете стало тихо. Продолжение в 13-00.

андр Ильич также не едет. Он вышел к хозяевам дома бледный, взволнованный, но держался сдержанно. — Прошу меня извинить, — сказал он Михаилу Петровичу и Софье Васильевне. — Маменьке сегодня хуже. Я не могу оставить её. Это было правдой. Мария Григорьевна действительно чувствовала себя плохо, и Александр не собирался покидать дом. Но Софья Васильевна, услышав его отказ, только крепче сжала губы. Теперь картина становилась почти неприличной. Наталья не едет. Александр не едет. А Тобольские ждут увидеть Натали у Кручинских. Петербург умеет складывать два обстоятельства в один слух куда быстрее, чем нужно. — Разумеется, — холодно сказала Софья Васильевна. — Здоровье Марии Григорьевны прежде всего. Александр поклонился. Михаил Петрович посмотрел на него внимательно, но ничего не сказал. Ему сейчас хватало собственной тревоги. В итоге к Кручинским супругам пришлось ехать вдвоём. Игнорировать такой прием было невозможно. Тем более теперь, когда Тобольские уже сделали шаг навстречу, а письмо Софьи Васильевны ушло с выражением благодарности и почти согласием. Отсутствие всей семьи Неретиных выглядело бы хуже отказа: оно породило бы вопросы, а вопросы в Петербурге редко оставались без ответов, даже если ответы выдумывали посторонние. Карета тронулась. Софья Васильевна сидела прямая, неподвижная, с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул. Михаил Петрович смотрел в окно. За стеклом мелькали снежные улицы, фонари, тёмные фасады домов. Ни он, ни жена долго не говорили. Первой нарушила молчание Софья Васильевна: — Нужно оттянуть время. — Я знаю. — Мария Петровна непременно спросит о Натали. — Скажем, что она нездорова. — Один раз это сойдёт. — А второй? Софья Васильевна резко повернула к нему голову. — До второго раза Наталья должна прийти в себя. Михаил Петрович ничего не ответил. Они оба понимали: времени почти нет. Тобольские проявили интерес не для того, чтобы ждать месяцами. Николя был слишком завидным женихом, за ним наблюдали слишком внимательно. Если Неретины начнут уклоняться, молчать, не показывать Натали там, где она должна быть, Петербург быстро почувствует неладное. А если Тобольские сочтут себя оскорблёнными — всё рухнет. — Мы не можем тянуть долго, — сказал Михаил Петрович. — Значит, будем тянуть недолго, но твёрдо. Завтра я снова поговорю с ней. — Ты уже говорила. — Значит, буду говорить иначе. Он устало закрыл глаза. — Только не сломай её, Софья. — Лучше сломать упрямство, чем жизнь. Карета остановилась у дома Кручинских. Снаружи сияли окна, подъезд был полон экипажей, лакеи встречали гостей, слышались голоса, смех, музыка. Там, внутри, всё должно было быть блестяще и празднично. Софья Васильевна поправила перчатки. — Улыбайтесь, Михаил Петрович. Он посмотрел на неё. — Вы тоже. Она подняла голову. — Я умею. Дверца открылась. Они вышли к свету, к людям, к вопросам, на которые пока ещё не знали ответа. Хозяева приняли Неретиных тепло — так, как их принимали во многих домах Петербурга. Кручинские умели давать балы. В доме всё было приготовлено с тем блеском, который не казался нарочитым: яркие люстры, густой свет свечей, зеркала, умножавшие залы, свежие цветы в вазах, белые перчатки лакеев, ровный гул голосов. Бал только начинался, но воздух уже был полон ожидания. Музыканты настроили инструменты. Первые звуки скрипок прошли по зале, как приглашение — лёгкое, торжественное, почти волшебное. Молодые девушки оживились, кавалеры стали выпрямляться, матери внимательно оглядывали залу, как поле, где сейчас начнётся важная игра. Софья Васильевна вошла под руку с Михаилом Петровичем и с первой же минуты поняла: Тобольские здесь. Она заметила Николя  краем глаза — у дальней колонны, в окружении нескольких знакомых. Николя стоял спокойно, говорил с кем-то из молодых людей, улыбался своей ровной, безупречной улыбкой. Ни одно движение не выдавало нетерпения. Но Софья Васильевна знала: если он ждёт Наталью, он непременно спросит о ней. Продолжение завтра.

медленно поднялся и подошёл ближе. — Надежда Андреевна… Голос его дрогнул. Она тоже встала. — Простите, если я сказала лишнее. — Нет. Нет, вы ничего лишнего не сказали. Он взял её руку. Осторожно, почти спрашивая разрешения. Надежда не отняла. Тогда Александр почувствовал такую радость, что на мгновение в нём исчезли все страхи: Ланская, уговоры матери, разговоры о приданом, Петербург с его правилами — всё отступило. Осталась только её рука в его руке. — Я всё время думаю о вас, — сказал он тихо. — С тех пор как увидел у Звоновых. Я пытался убеждать себя, что это лишь приятное знакомство, что я почти ничего о вас не знаю, что должен быть благоразумен… Но это неправда. Я неравнодушен к вам, Надежда Андреевна. Очень. Она слушала, и в глазах её появлялись слёзы — не горькие, а светлые, испуганно-счастливые. — Я не знаю, что мне сказать, — прошептала она. — Скажите только, что я не совсем обманулся. — Не обманулись. Он сжал её руку чуть крепче. — Тогда мне уже легче жить. Надежда едва заметно улыбнулась сквозь слёзы. — Вы говорите страшные вещи так просто. — Потому что рядом с вами мне не хочется говорить иначе. Она снова покраснела, но руки не отняла. Александр смотрел на неё и чувствовал себя человеком, который долго шёл по тёмной дороге и вдруг увидел впереди свет. Не решение всех бед. Не спасение от разорения. Но взаимность. Настоящую. Такую, о которой нельзя было спорить с самим собой. Когда через некоторое время в гостиную заглянула Машенька, она остановилась у порога, всё поняла с первого взгляда и, к чести своей, ничего не сказала. Только улыбнулась — быстро, радостно, почти победно — и снова исчезла. Александр отпустил руку Надежды не сразу. И даже когда отпустил, тепло её пальцев осталось у него в ладони. Домой он возвращался другим. На улицах стоял тот же мороз, тот же Петербург сиял холодными окнами, те же экипажи проносились мимо. Но теперь город уже не казался ему только ловушкой. Где-то среди его домов была тихая гостиная Звоновых, и в ней — Надежда Андреевна, которая сказала, что была бы счастливее видеть его чаще. Этого хватило, чтобы мир переменился. Надежда ответила ему взаимностью. И это счастье было таким новым, таким чистым, что он боялся даже дышать слишком глубоко, чтобы не разрушить его. В один из дней Александру принесли письмо от Тихона. Он узнал руку друга сразу: широкую, неровную, уверенную. В письме было всего несколько строк. Тихон писал, что они давно не виделись, что Петербург, видно, окончательно завладел Александром, и что ему, Тихону, хотелось бы поговорить без посторонних. Место он назначал прежнее — знакомую кофейню, где они уже однажды сидели у окна. Александр перечёл письмо дважды. Слова были простые, но между ними чувствовалось что-то настойчивое. Не приглашение только — вызов к разговору. Он отправился туда после полудня. Продолжение в 13-00

али, а противник, с которым нельзя больше говорить по-матерински. — Что ж, — сказала она холодно. — Посмотрим, насколько хватит твоего упрямства. Она пошла к двери. У самого порога остановилась, не оборачиваясь. — И подумай вот о чём: иногда девушка губит себя не одним неверным браком, а одним неверным отказом. Дверь закрылась. Наталья осталась одна. Она стояла посреди комнаты, не двигаясь. Потом медленно подошла к креслу, села и вновь взяла книгу. Открыла её на той же странице. Буквы расплывались. Но решение её не изменилось. К Кручинским она не поедет. ** За обедом Мария Григорьевна держалась из последних сил. Она вошла в столовую прямо, как всегда, и села так, будто одно это усилие уже было победой над болезнью. Лицо её казалось осунувшимся, под глазами легли тени, но взгляд оставался твёрдым, почти упрямым. Вся она словно говорила: тело может слабеть, но воля ещё не сдалась. Михаил Петрович несколько раз украдкой смотрел на неё. Ему нужно было понять, когда завести разговор, который он уже считал неизбежным. Разговор тяжёлый, неприятный, почти жестокий. Он видел, что Мария Григорьевна нездорова, и от этого всякое слово, приготовленное против неё, становилось труднее. Но откладывать тоже было опасно: в доме всё спуталось, и каждый новый день мог лишь сильнее затянуть этот узел. Наталья сидела бледная, с неподвижным лицом. Она не притронулась ни к супу, ни к рыбе, ни к бокалу с водой. Софья Васильевна заметила это, но сегодня не стала делать замечаний. После утреннего разговора с дочерью всякая попытка наставления казалась ей бесполезной. Александр был рядом, но словно отсутствовал. Он смотрел на тарелку, отвечал невпопад, а иногда вовсе не слышал обращённых к нему слов. Мария Григорьевна замечала это и понимала: разговор их не окончен. Напротив, он только начался — и впереди ждёт главное. Обед прошёл быстро и глухо. Почти никто не говорил. Лакеи подавали блюда в обычном порядке, но этот порядок лишь подчёркивал общее молчание. После обеда разошлись без задержки. Александр поднялся к себе, пробыл там совсем недолго, затем вышел уже одетый. В передней слуга подал ему пальто. — Александр Ильич, прикажете экипаж? — спросил тот. — Нет. Я пройдусь. Он не сказал, куда направляется, и никто не успел его остановить. На улице стоял сухой мороз. Александр шёл быстро, почти не замечая дороги. В нём уже не было прежней растерянности. То, что ещё утром казалось тяжёлым раздумьем, к этому часу стало решением. Он шёл к Звоновым. Там его приняли с искренней радостью. Ольги Васильевны дома не было: она уехала с визитом к знакомой. В гостиной сидели Маша и Надя. Перед ними на пюпитре лежали ноты; Маша разучивала новую пьесу, сбиваясь, смеясь и уверяя, что композитор, должно быть, ненавидел человеческие пальцы. Надежда стояла рядом, терпеливо показывая ей трудные места. При появлении Александра Маша поднялась первой. — Александр Ильич! Вот это удача. Мы как раз погибали от музыки. Надежда обернулась. Радость вспыхнула в её лице сразу, ещё прежде, чем она успела её скрыть. Александр увидел это — и сердце его дрогнуло. — Простите, что явился без предупреждения, — сказал он. — Мы вас за это не простим, а поблагодарим, — ответила Маша. — Надя, правда? Надежда покраснела. — Мы очень рады. Маша взглянула на них обоих — быстро, весело, но уже с пониманием. Потом закрыла ноты. — А я, кажется, вспомнила, что мне нужно срочно найти маменькины пяльцы. Они, конечно, не там, где я их ищу, но долг зовёт. — Маша… — тихо сказала Надежда. — Что? Пяльцы — дело серьёзное. Александр Ильич, развлекайте Надю разговором, пока я спасаю дом от беспорядка. Она вышла так стремительно, что её намерение стало совершенно ясно. Александр был ей благодарен. В комнате стало тихо. За окном падал прозрачный зимний свет. На пюпитре лежали раскрытые ноты, будто разговор, начатый музыкой, должен был продолжиться уже словами. Надежда стояла у фортепьяно, не зная, сесть ли ей, подойти ли к столу, позвать ли кого-нибудь. Александр заметил её смущение и сам сделал шаг ближе. Продолжен

разобрался в том, что носит в себе. — Ты ничего от меня не скрываешь? — спросила она тише. Он отвёл глаза. — Ничего, что мог бы сейчас рассказать. Ответ был странный, но сил спорить у Марии Григорьевны уже не осталось. Она откинулась на подушки. — Хорошо. Ступай. Я устала. Александр подошёл, поцеловал ей руку. — Спокойной ночи, маменька. — Спокойной ночи. Он вышел. Мария Григорьевна ещё долго лежала с открытыми глазами. В доме было тихо, за окнами стояла зимняя ночь, где-то внизу прошёл слуга и погасил последний свет. Она ничего не добилась. Ни от сына, ни от хозяев, ни от этого странного ужина, после которого каждый унёс свою тайну в свою комнату. С полным недоумением и тяжёлой тревогой она закрыла глаза. Софья Васильевна не спала всю ночь. Свеча у её постели давно догорела, в комнате стояла темнота, но сон не шёл. Она лежала неподвижно, с открытыми глазами, слушала редкие звуки большого дома и снова возвращалась к одному и тому же: к Натальиному лицу в кабинете, к её упрямому голосу, к этому невозможному: «Я вовсе не рада такой новости». Нет, этого нельзя было оставить так. Сначала Софья Васильевна пыталась объяснить всё внезапностью. Девочка растерялась, испугалась будущего, не сумела сразу оценить счастья. Но чем дольше она думала, тем яснее становилось: причина была не в Тобольском. Причина была в Александре. Может быть, он и не хотел. Может быть, даже сам ничего не понимал. С его прямотой, с этим вечным смущением и печальными глазами, он вполне мог вскружить девушке голову, не сделав для того ни одного решительного шага. Натали любила всё необычное; ей всегда мало было того, что лежало прямо перед ней. Тобольский — безупречный, знатный, богатый — казался ей слишком правильным. А Александр, бедный, задумчивый, будто бы обречённый на какую-то тайную драму, пришёлся к её романтическому воображению куда опаснее. Софья Васильевна села в постели. За окном было темно; только снежный отсвет чуть белел на стекле. В доме всё спало, но ей казалось, что тишина эта обманчива. Где-то за стенами уже притаилась беда, тихо, незаметно, как болезнь. Она знала характер дочери. Натали могла смеяться, спорить, упрямиться из-за пустяка, но если в ней поднималось настоящее чувство — или то, что она принимала за чувство, — она становилась опасна прежде всего для самой себя. Она не отступит сразу. Будет молчать, худеть, не есть, смотреть в сторону, делать вид, что всё равно, и тем сильнее цепляться за свою несчастную выдумку. Александр же не стоил этих мучений. Софья Васильевна встала, накинула шаль и прошла к окну. Холод от стекла коснулся лица. Она долго смотрела в тёмный двор, где сторожевой фонарь едва освещал снег и неподвижные очертания каретного сарая. И зачем только они приехали? Эта мысль была нехорошая, почти неприличная, но Софья Васильевна не стала её отгонять. Мария Григорьевна достаточно накуролесила в своей жизни, чтобы забыть дорогу в Петербург навсегда. Ушла когда-то из света — вот и сидела бы в своём Калитине. Но нет, посмела явиться снова: больная, гордая, с бедным сыном и с тем прошлым, о котором в приличном доме предпочитали не вспоминать. Конечно, Михаила Петровича можно было понять. Он не мог поступить иначе. Илья всё-таки был ему братом. Как бы ни сложилась жизнь, как бы ни разошлись их дороги, кровь оставалась кровью. А Александр — племянник. Принять их, пригласить доктора, помочь деньгами, ввести молодого человека в общество — всё это было благородно и даже необходимо. Но теперь дело повернулось слишком неожиданно и опасно. Теперь речь шла уже не о милосердии к бедным родственникам, а о судьбе Натали. Софья Васильевна сжала пальцы на краю шали. Если Александр останется в доме, Наталья не успокоится. Она будет видеть его за завтраком, за ужином, в библиотеке, на лестнице, в гостиной. Ей будет довольно случайного взгляда, одного слова, одной общей поездки — и всё начнётся снова. А рядом Тобольский. Лучший жених сезона. Возможность, которую нельзя потерять из-за девичьей горячки. Нет. Родственников следовало удалить. Продо