Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

когда каждый ещё приглядывался, прислушивался, примерялся к другому, теперь текли уже свободно. Интересно было всё — вплоть до самых малых подробностей. Спрашивали о быте, о жизни, о работе, о ценах. И только одна тема оставалась нетронутой: прошлое. Её аккуратно обходили, чтобы ненароком не ранить друг друга и не задать вопрос, ответ на который можно говорить только шепотом. Лёля с удовольствием рассказывала про Петю. Говорила о нём легко, с радостной материнской охотой, не замечая, как жадно ловит её слова Ольга. А та и вправду ловила каждое слово, каждую мелочь, каждую подробность. По этим рассказам она словно заново, в мыслях, представляла всё то, чего не видела сама: как Петя смеётся, как играет, как тянется к книжкам, как говорит, как шалит, как засыпает. И от этого в сердце у неё становилось то больно, то светло. Сам Петя уже окончательно привык к гостям. Страх и настороженность ушли. Он бегал, прыгал, показывал игрушку, прятался возле взрослых и просил его искать. В какой-то момент Ольге даже удалось подержать его на руках. Это было такое счастье и такое тепло, что слёзы сами собой проступили у неё сквозь улыбку. Но теперь она уже не была в том первом, почти мучительном возбуждении. Разум держал чувства под контролем. Она сумела собрать себя, не выдать того, что бушевало внутри, и просто быть рядом с ребёнком — тихо, благодарно, бережно. К тому же она видела, как Кондрат и Лёля относятся к Пете. И это было действительно родительское отношение. Не случайная жалость, не временная ласка, а та прочная, повседневная любовь, из которой и строится детское счастье. Ольга понимала: как бы много она когда-то ни сделала для этого маленького человечка, эти люди сделали для него в разы больше. Они подарили ему настоящую семью, настоящую любовь и ту сытую, благополучную жизнь, о которой она сама когда-то могла только молить судьбу. К вечеру Петя утомился. Это стало заметно по тому, как он начал капризничать, тереть глаза, всё чаще жаться к Лёле и уже не так живо откликаться на разговоры и игрушки. Екатерина Ивановна, внимательно следившая за мальчиком, негромко намекнула, что с ребёнком хорошо бы погулять, и она вовсе не против взять это на себя. Женщины тоже с готовностью поддержали это предложение. Им и самим хотелось немного перевести дух после длинного, полного волнения, дня. Они стали быстро убирать со стола, собирать посуду, приводить всё в порядок. Однако Кондрат, чуть улыбнувшись, посмотрел на Ольгу, потом перевёл взгляд на Николая и тихо сказал: — А тебе, Оля, лучше остаться дома. Не будем искушать судьбу. Ольга вспыхнула. Потом в одно мгновение так же резко побледнела. Она сразу поняла, о чём он говорит и почему говорит именно так — спокойно, негромко, но твёрдо. И от этого понимания у неё предательски затряслись руки. Она только кивнула. Кондрат подошёл к Лёле. — Вы идите, немного пройдитесь, — сказал он. — А гости с дороги всё же устали. Пускай останутся дома. Лёля тотчас подхватила эту мысль и с живой готовностью начала объяснять Оле, что они с Николаем могут уже прилечь, отдохнуть, что хозяйская кровать сегодня в их распоряжении. Екатерина Ивановна, Лёля и Петя отправились на вечернюю прогулку — чтобы ребёнок успокоился, надышался свежим воздухом и потом мог спокойно уснуть. Кондрат ждал этой минуты. Ждал её давно, терпеливо, почти мучительно, потому что именно здесь, в этом коротком, редком уединении, могла наконец открыться та правда, которую он столько времени пытался достроить одними догадками. Ему не терпелось расспросить Ольгу обо всём, что касалось Марины и Пети. В голове у него за эти месяцы успело сложиться множество версий тех страшных событий, одна тяжелее другой, но ни одна из них не могла заменить живого слова человека, который всё это видел своими глазами. Продолжение читайте завтра в 09-00

, запоминал, учился. Работал упрямо, без лишних слов, с той сосредоточенной настойчивостью, которая сразу отличает человека, выросшего в нужде. На него сперва посматривали свысока, как на подростка, а потом стали замечать: этот не ленится, не юлит, не ищет, где полегче. И понемногу чужие люди становились ближе. Он ещё не чувствовал себя своим до конца, но уже не был и потерянным. Впереди у него вырисовывалась дорога — трудная, рабочая. И для Митьки это было почти счастье. Ольга и Николай продолжали жить своей жизнью — не полной свободой, нет, потому что тень прошлого всё ещё лежала у них за плечами. Существовали отметки, ограничения, осторожность, потому что память о пережитом никуда не исчезала. Но всё же это была жизнь, которую они строили сами. И в этом было главное. Утром Николай уходил на работу, потом Ольга спешила в больницу. Вечером встречались, садились рядом, разговаривали, делили усталость, мысли, молчание. Для двух людей, переживших разлуку, сама возможность просто быть вместе уже казалась даром. Их счастье было тихим, не выставленным напоказ. Николай любил Ольгу той бережной, сильной любовью, в которой не было ни красивых слов, ни лишних клятв, но была настоящая опора. Он умел одним только взглядом спросить, не устала ли она, одним движением поправить на её плечах платок, принести воды, подвинуть табурет, молча взять на себя тяжёлое. А Ольга, пережившая болезнь, страх, утраты, теперь словно заново училась жить — не просто дышать, не просто вставать по утрам, а радоваться солнцу, тёплому хлебу, шороху шагов Николая, его голосу, его рукам. Иногда ей всё ещё становилось страшно, будто счастье слишком хрупко и вот-вот может исчезнуть, но рядом с Николаем этот страх отступал. Он и вправду вдохнул в неё жизнь, и она теперь всё крепче держалась за неё обеими руками. Так шли дни. Один похожий на другой, и в то же время каждый — неповторимый. Внешне всё было просто, почти обыкновенно. Но именно в этой обыкновенности и заключалось то, чего они так долго были лишены: право жить не на обрыве, не в ожидании беды, а в своём времени, среди своих, в трудах, в надеждах, в любви. И, быть может, никто из них не сказал бы об этом вслух, но каждый по-своему чувствовал: после всего пережитого сама эта негромкая, устроенная жизнь была для них великой милостью судьбы. ** В июле Митя переехал в заводское общежитие. Переезд этот не был похож ни на начало новой жизни, ни на счастливое новоселье. Скорее — на короткий, деловитый перевод из одного казённого дома в другой, только теперь уже взрослый, трудовой. Всё его имущество уместилось в узелок: рубаха, запасная пара белья, книжка, карандаш, да ещё кое-какая мелочь, которой и счёту не было, потому что своего у него по-прежнему оставалось мало. Продолжение читайте завтра в 09-00

лнялось тёплым, щемящим светом. Коля помогал родителям. Осматривал родительское хозяйство и всё яснее чувствовал, как руки сами тянутся к инструментам — что-то прибить, приколотить, поправить, подтесать. И хотя всё в доме и во дворе держалось добротно, по-хозяйски, его взгляд сразу цеплял каждую малость: где доска держится уже только на одном гвозде, где ступенька в погреб чуть качается, где что-то ещё терпит, но уже просит крепкой мужской руки. И от этого в душе у него поднималось особое чувство. Он вдруг ясно понял, как соскучился по родному дому. По этим простым хозяйственным заботам. По запаху досок, земли, сарая, воды из колодца. По тому труду, который не казался ему тяжёлым, потому что был своим, домашним, понятным с детства. Он видел и другое: как тяжело отцу одному управляться со скотиной, следить, чтобы всё было в исправности, не запускать хозяйство. Раньше многое делалось будто само собой — потому что рук было больше, потому что рядом были сыновья, потому что всё держалось на общем мужском усилии. Теперь же Фрол тянул все мужские дела один, и Николай это почувствовал особенно остро. Он поправил с отцом сушила, вычистил погреб, заменил прогнившие доски в бане. И каждая из этих работ ложилась на душу не утомлением, а тихим, тёплым покоем. Словно он на время вернулся не просто в родной дом, а в самого себя — в того Николая, каким был когда-то, до разлук, службы, лагерной жизни и всей той тяжёлой дороги, что пролегла между тогда и теперь. Ольга наслаждалась Петей. Эти несколько дней были для неё словно дарованы свыше — тихо, без помех, без необходимости прятать свои чувства глубоко-глубоко. Никто не мешал ей быть с ребёнком рядом. И она жила этим всем сердцем. Рассказывала ему сказки, пела песенки, носила на руках, будто старалась наверстать всё то, что когда-то было отнято у неё. Она попросила Колю сделать качели. И теперь качала мальчишку так, что он с визгом, смехом, с ослепительной радостью взмывал вверх. Петя заливался счастливым криком, а Ольга смеялась вместе с ним — легко, звонко, так, как давно уже не смеялась. Николай издали наблюдал за нею и видел, как она преображается. Видел, как много в ней стало улыбки, света, смеха. И чувствовал даже, что её физическая сила будто прибавилась. Она без устали бегала с мальчишкой, играла, прыгала, возилась, и в каждом её движении было столько живой, тёплой радости, что сердце у него невольно сжималось. Будто рядом с Петей в ней открывалось что-то очень глубокое, настоящее, давно ждавшее своего часа. А Евдокия тем временем всё не оставляла своей мысли. Наедине с Николаем она плакала, уговаривала, убеждала его, чтобы они с Ольгой перебирались поближе. Говорила то мягко, то с надрывом, то почти шёпотом, будто надеялась не словами, так слезами растопить сыновнее сердце. Но Николай упрямо стоял на своём. Он объяснял, что в Перми у них работа, зарплата, что они уже привыкли, обжились, что им там нравится. И говорил всё это твёрдо, хотя самому от этих слов становилось тяжело. Обнимая мать, Николай не мог сказать ей самого главного. Не мог открыть ту правду, которая стояла за его упорством. Он и сам был бы рад вернуться в родные края, под родное небо, к этим избам, к отцовскому двору, к земле, которую помнил каждым шагом. Но Ольге нужно было отмечаться. За её спиной лежал слишком тяжёлый, слишком опасный путь. Она чудом выжила. И теперь  доля её была не так тяжела. Но её нужно было пройти до конца. — Что же вы дите себе не родите? — шептала Евдокия. — Господь не даёт, маманя, — отвечал Николай. Сказав это, он сам чувствовал, как глухо и больно отзываются в душе эти слова. Он очень надеялся, что у них тоже будут дети. Ольга вместе с ребёнком могла воскреснуть заново. Воскреснуть не только телом, не только душой, но всей своей судьбой. И жизнь их тогда выровняется, наладится, станет полной. Такой, какой они оба её ждали и заслужили. Продолжение читайте завтра в 09-00

что-то хозяйское. Евдокия чувствовала: её не обрывают, не грубят, но и не пускают туда, куда она так хочет пробиться сердцем. От этого на душе у неё становилось тревожно. А тут еще Полька, когда речь зашла о её жизни, неожиданно выдала. — А я дальше учиться хочу, — проговорила она. Сказала это не робко, а с той внутренней решимостью, которая уже давно зрела в ней и теперь вырвалась наружу. За столом сразу стало чуть тише. Эти слова легли в самую середину общего разговора и будто сразу обозначили новую, ещё непривычную для дома Мироновых правду. — Как же дальше-то? — Евдокия не выдержала. На глаза её опять навернулись слёзы. И в голосе зазвучало не осуждение даже, а живая, почти беспомощная материнская боль. — Что ж вы нас с отцом вдвоём здесь оставите? Совсем мы будем брошенные. Как же так? В этих словах было всё, что давно копилось в ней. И страх остаться в пустой избе. И тоска по детям, которых жизнь один за другим уводит всё дальше. И то старое, крестьянское чувство, для которого семья — это когда все рядом, все на глазах, все под одной крышей или хотя бы неподалёку. Но Кондрат, будто нарочно не подхватывая материнского надрыва, посмотрел на сестру серьёзно, внимательно, и спросил: — А куда хочешь? — В восьмой хочу, — ответила она. — А может, и дальше. Сказала — и сама будто выпрямилась от этих слов. В них уже звучала не одна мечта, а намерение. И Кондрат это сразу уловил. — А где здесь девятый поблизости? — поинтересовалась Лёля. Она спросила спокойно, деловито, как человек, для которого продолжение учёбы — не прихоть и не дерзость, а дело серьёзное, естественное. Полина повернулась к ней с живой благодарностью во взгляде. — Да в том-то и дело, что во всех деревнях только семь классов, а мне надо и в восьмой, и в девятый. Сказала она это с той горечью, какую испытывает человек, когда цель уже видна, уже названа вслух, а дорога к ней всё ещё упирается в невозможность. И в эту минуту всем за столом стало ясно: речь идёт уже не о девичьей выдумке, не о прихоти, а о чём-то настоящем, глубоком, что Полинка в себе выносила и от чего уже не хотела отступать. — Ну, тогда тебе надо приезжать к нам, — быстро сделала вывод Лёля и посмотрела на Кондрата. Сказала она это просто, почти сразу, как человек, для которого мысль о продолжении учёбы была естественной и потому решение виделось ясным. Но вслед за её словами за столом будто что-то дрогнуло. Кондрат перевёл взгляд на Евдокию. — Мамань, ну ты же сама знаешь, что Полинка не будет около тебя вечно. Выросла девка, учиться хочет. Отчего же ей не учиться? Говорил он ровно, без нажима, но твёрдо. И именно эта спокойная твёрдость ещё сильнее задела Евдокию. — Так уж учёная, — отмахнулась она. — Семь классов окончила. Что ей это учение? Может, поговоришь с председателем? Устроишь её в контору? Или ещё куда? Вон на ферму молоко записывать. Пускай дома маленько побудет, пока замуж не вышла. В её словах слышалось всё сразу: и старая крестьянская правда, и страх потерять дочь, и желание хоть как-то удержать привычный порядок жизни. Продолжение читайте завтра в 09-00

ало, что делать. А рядом, чуть поодаль, мучилась Лена. Сразу было видно: копать она совсем не умела. Лопату держала неловко, руки были слабые, тонкие, не для такой работы. Сапоги вязли в земле, платье путалось, выбившиеся волосы липли ко лбу. Лицо её быстро покраснело от напряжения, дыхание стало прерывистым, но она упрямо не бросала лопату. Митька видел это всё украдкой и почему-то злился. Не на неё — на саму эту нелепость. На то, что такая девчонка, совсем не приспособленная к огороду, стоит тут посреди сырой земли и силится делать то, чего её, видно, никогда в жизни не заставляли делать. А вокруг всё те же мальчишки уже начинали ухмыляться, переглядываться, подталкивать друг друга локтями. Он исподтишка показал им кулак и кивком головы указал, чтобы занялись делом. Все последующие дни детдомовцы копали, делали гряды, сажали овощи — лук, морковь, свёклу, картошку. Работа была тяжёлая, однообразная, изматывающая. Руки гудели, спины ныли, солнце припекало всё сильнее, а над огородом стоял густой запах прогретой сырости, свежевскопанной земли и молодой зелени. Лена страдала по-настоящему. Это было видно по всему: по тому, как она к вечеру едва волочила ноги; как стискивала губы, чтобы не заплакать при всех; как осторожно разжимала пальцы после работы, ощущая, как каждый сустав отдаёт болью. Иногда она останавливалась на миг, закрывала глаза, но тут же снова бралась за дело. Не жаловалась. Только всё тише становилась к концу дня. Митька не раз вставал между ней и другими. Он не умел говорить мягко, не умел особенно утешать, но рядом с ним Лене становилось спокойнее. И сама она скоро начала держаться ближе к нему — как человек, который посреди чужой и тяжёлой жизни нашёл убежище. В один из вечеров Митя вышел во двор и увидел Лену на лавочке. Сумерки уже мягко опускались на детдомовский двор, воздух остывал после дневной жары, и всё вокруг как будто стихло. Лена сидела одна, опустив голову, и плакала — тихо, беззвучно, но так горько, что Митя сразу остановился. Он не любил чужих слёз. Терялся. Становился неловким, не знал, что делать. Он подошёл ближе. — Ты чего? — спросил он грубовато, просто потому, что по-другому не умел. Лена вздрогнула, быстро вытерла лицо, но слёзы всё равно блестели на щеках. — Ничего. — Ну, раз ничего, тогда чего ревёшь? Она всхлипнула и отвернулась. Митя постоял, потом сел на край лавки. — Привыкнешь, — сказал он после паузы. — Тут ко всему привыкают. Она покачала головой. — Я не хочу ко всему этому привыкать. Голос у неё был слабый, дрожащий, но в нём уже слышалось не одно только бессилие, а и обида на жизнь, которая слишком резко, слишком бесповоротно опрокинула её в эту новую, грубую реальность. Митя молчал. Потом сказал уже тише: — Хочешь не хочешь, а придётся. Продолжение читайте завтра в 09-00

да жизни в доме, жажда детского смеха, жажда той полноты семьи, которой ей всё время не хватало. Ей хотелось, чтобы изба не пустела, а только наполнялась; чтобы старость не подступала тишиной, а отступала перед новыми голосами, новыми колыбелями, новыми маленькими руками. — Мама, да не волнуйся ты, — проговорил Кондрат. — Как же не волноваться-то, сынок? — тут же отозвалась Евдокия. — Один мальчонка на всех нас. А нас ведь семь человек. На этих словах за столом прошла тёплая, чуть смущённая улыбка. Но Кондрат уже смотрел на Лёльку. Смотрел красноречиво, с той тихой мужской уверенностью, за которой стояло заранее принятое решение. — Ну, коли об этом разговор зашёл, — сказал он, — значит, так тому и быть. Скажу. Лёля сразу вспыхнула. Щёки её залились краской, она потупила взор, и в этой её робости, в этом счастливом смущении было больше ответа, чем в любых словах. — В начале зимы, мамань, жди пополнение. Евдокия ахнула, закрыла рот рукой и поглядела на Лёлю. Впрочем, не она одна — все взгляды в ту же минуту обратились к ней. Лёля сидела счастливая, с той тихой женской стыдливостью, в которой уже не было смущения девочки, а было светлое, полное радости сознание своей новой тайны. — Да, мы ждём ребёнка, — тут же сказал Кондрат. Сказал просто, но в голосе его прозвучала такая крепкая, спокойная гордость, что Лёлька невольно подняла глаза и заулыбалась ещё светлее. В этом её взгляде было всё: и счастье, и ожидание, и та мягкая, глубокая нежность, которая уже начала жить в ней рядом с ещё не рождённым ребёнком. — А вот это правильно. Зря ты, мать, плакала, — подал голос Фрол. — Баба что, курица. Кудахчет, говорит всё подряд. - Вишь, и не напрасно, говорю, — тут же не уступила ему Евдокия. Сказала — и сама засмеялась сквозь слёзы. Засмеялись и остальные. Смех этот сразу сделал избу ещё теплее, ещё живее, будто сама радость разом всколыхнула всех и пошла от одного к другому. — Значит, будет у нас ещё один племяш, — проговорил Николай. И при этих словах Ольга вся сжалась и потупила взор. Никто, может быть, и не заметил бы этого мгновения, но сама она почувствовала его так остро, будто в сердце кто-то тихо, но больно коснулся старой, не зажившей раны. Она очень хотела ребёнка. Очень хотела забыть Петеньку, вернее, ту мучительную пустоту, которую он в ней оставил. Хотела однажды почувствовать на своих руках маленькое тёплое тело, услышать своё материнское сердце уже не в боли утраты, а в живом, законном счастье. Но пока судьба не давала ей этого подарка. Сидели долго, до самого вечера. Разговоры то разгорались, то затихали, снова поднимались, перетекали с одного на другое, и никто не спешил расходиться, будто всем хотелось продлить этот день, удержать его подольше в тёплых стенах избы. Продолжение читайте в 13-00

драт. — Родителям тоже объяснять не придётся. Поэтому посторонние взгляды вам совсем не нужны. За нами завтра приедет машина. Мы с Лёлей пробудем в деревне два дня и уедем. У меня работа. А потом я тоже постараюсь приехать за вами на машине, чтобы тебе не пришлось быть на людях. Николай подошёл к Кондрату. — Спасибо тебе, брат. Спасибо за всё. За Ольгу спасибо. Если бы не ты, не было бы у меня сейчас счастья. Слова эти вырвались у него сами собой, без попытки приглушить чувство. И в этой прямоте было столько боли, благодарности и братской любви, что Кондрат даже не успел ничего ответить, как Колька уже порывисто обнял его. И сразу же, словно сам смутившись своей открытости, отпрянул, быстро отвернулся к окну, чтобы скрыть слёзы, которых всё-таки не сумел удержать. Они пришли внезапно, горячо, и он, взрослый человек, прошедший тяжёлую службу, не смог с ними справиться. — Я рад, что мы опять все вместе, — откликнулся Кондрат. Сказал негромко, сдержанно, уже успев убрать свои собственные переживания глубоко в душу. И сразу же, будто нарочно переводя разговор в более твёрдое, деловое русло, прибавил уже бодрее: — Завтра ранний подъём. Мне надо сходить на работу, и я за вами заеду, будьте готовы. А ты, Николай, с самого утра тогда купишь билеты на обратную дорогу. Эта деловитость была сейчас нужна всем. Она помогала удержаться, не дать чувствам совсем захлестнуть комнату, где и без того уже было сказано слишком многое и слишком важное. И в этот самый миг за дверью послышался звонкий голос Пети. Он с визгом ворвался в комнату, весь ещё переполненный уличной беготнёй, воздухом, движением, радостью. Кондрат поймал его у самого порога, не дав с разбега влететь дальше. — Так, дружок, а разуваться кто будет? И, обернувшись к вошедшей Лёле, с лёгкой улыбкой сказал: — Кажется, сон у нашего парня пропал. — Ничего, сейчас успокоится, — отозвалась Лёля. — На улице он носился, как метеор. На другой день всё было так, как запланировал Кондрат. Ещё до полудня, когда деревня жила своим обычным, неторопливым ходом, тишину вдруг прорезал непривычный звук работающего мотора. Он донёсся издали, прокатился по улице, и сразу всё в избе Мироновых дрогнуло, встрепенулось. Машина подъехала прямо к их дому. Полина, Евдокия и Фрол тотчас выбежали встречать гостей. И с этого мгновения всё ожило. Она наполнилась голосами, восклицаниями, радостью встречи, материнскими слезами и теми крепкими, пронзительно добрыми взглядами отца, в которых было больше чувства, чем он когда-либо умел выразить словами. Всё сразу пришло в движение, закружилось: подарки, узлы, продукты, смех, шаги, суета, вопросы, ответы. Будто сама жизнь разом хлынула в него широким, тёплым потоком. Петя показывал всем свой паровозик. Кричал, смеялся, шумел, бегал от одного к другому, и каждый норовил взять его на руки, прижать к себе, погладить по голове, поцеловать. Мальчик, окружённый этим всеобщим восторгом, будто сам разгорался ещё ярче, весь звенел живой радостью, и от этого в избе становилось ещё светлее. У Евдокии голова шла кругом от счастья, от этого движения, от полноты дома, которой ей так не хватало все эти годы. Она то садилась на стул, будто ноги вдруг переставали держать от волнения, то опять вскакивала, в который уже раз обнимала своего Коленьку, плакала, торопливо вытирала глаза концом платка, целовала Петю, гладила по худым плечам Олю. И всё никак не могла насмотреться, нарадоваться, надышаться этим чудом — тем, что сыновья опять в родном доме, что рядом их жёны, что в избе звучит детский голос. С особенным, почти изумлённым восхищением она смотрела на Лёльку. Та вместе с Полиной уже хлопотала по хозяйству — ловко, живо, без жеманства, без городской важности. Подавала, убирала мыла. И материнское сердце от этого ещё сильнее радовалось. Всё, что ещё недавно тревожило её, теперь понемногу таяло перед этой простой, домашней живостью. Лёлька уже не казалась ей чужой городской птицей. Она была своя, ладная, быстрая, весёлая — и от этого в доме становилось только лучше. Продолжение чи

ённой и в то же время радостной. Продолжение читайте завтра в 09-00

ьях, в самом том ощущении, что всё впереди. И пока они шли и говорили, их мечты уже переставали быть пустыми разговорами. Они становились планами. Жизнью, которая, может быть, ещё не скоро, но обязательно начнёт складываться так, как каждому из них хотелось всей душой. Продолжение читайте в 13-00

каким участием Лёля смотрела на неё. Сейчас Ольга особенно ясно чувствовала: эти люди и правда стали ей родными. По-настоящему. Поезд тихо тронулся. За окном остались Кондрат и Лёля. Николай неотрывно смотрел в окно, прощаясь с родным краем. Всё отдалялось медленно, будто нарочно давая сердцу ещё немного времени подержаться за знакомые очертания, за станцию, за людей, за эту землю, которая, как ни крути, всё равно оставалась своей. У Ольги тоже дрожали губы. Она молчала, но Николай и без слов чувствовал, как тяжело ей сейчас. Он взял её руку и крепко сжал в своих ладонях. — Ничего, родная, всё устроится. Мы же вместе, — говорил он. Ольга только кивала. Пять дней оказались такими короткими, такими малыми для встречи с родными местами, что у обоих душа теперь плакала. Но жизнь не стояла на месте. Она опять возвращалась в свою колею, в те обстоятельства, из которых они пока не могли вырваться. Как бы ни было грустно и тяжело, после этой поездки обоим казалось, что сил прибавилось. Родной дом, родные лица, брат, мать, отец, сестра, разговоры и слёзы Евдокии — всё это словно заново укрепило их изнутри. И теперь перед ними опять стояла цель: дождаться полной свободы Ольги и наконец покинуть этот, может быть, и неплохой, но всё же чужой город, в котором им пока приходилось жить не по своей воле. А Кондрат с Лёлей недели через три снова поехали в деревню — узнать, как там родители , и навестить Петю. Мальчик так обрадовался и так крепко вцепился в шею матери, что долгое время она не могла оторвать его от себя. Он плакал, прижимался к ней и говорил, что хочет домой. И в этих словах, в этой детской тоске, было столько настоящего, что решено было забрать его. Сначала — на время отправить в Ельск, где его тоже ждали и где по нему успели соскучиться. — А потом пойдёшь в ясли, — говорила Лёля. — Ты у нас теперь парень большой. До школы тебе осталось уже совсем немного. И в яслях будешь привыкать к сверстникам и к обществу. Так и получилось. После Ельска Петю отдали в ясли. Евдокия до последнего не отпускала Полину в город. То уговаривала, то плакала, то сердилась, то снова хваталась за сердце и причитала, что девка совсем от рук отбилась и в рвётся город к учению, хотя и так уже учёная. Полина терпела, молчала, только всё ниже склоняла голову и всё упрямее становился у неё взгляд. В ней жило решение. Тихое, но крепкое. Кондрат в конце августа приехал сам. Сказал, что за Полиной, и на этот раз Евдокия уже поняла: спорить бесполезно. Полина почти не спала в ту ночь. Лежала с открытыми глазами и чувствовала, как в груди перемешались радость, страх, нетерпение. Ей казалось, будто с рассветом перед ней откроется совсем другая жизнь — не та, что шла здесь, в деревне, среди привычных изб и огородов, а иная, трудная, неизвестная, но манящая. И в этой новой жизни было всё сразу: школа, город, Лёля, Кондрат... и Митька. Хоть вслух она этого и не произносила, но именно мысль о нём всё время билась где-то в самом тёплом, самом живом месте души. Утром она уезжала, уткнувшись лицом в старенький материнский платок, чтобы не расплакаться при всех. Евдокия перекрестила её несколько раз, долго поправляла ворот платья, будто дочь уходила не в Никольск, а на край света. Фрол молчаливо вынес узелок, сунул его в пролётку и только сказал коротко, хрипло: — Учись, коли решила. Полина кивнула, не в силах выговорить ни слова. А потом пролётка тронулась, и изба, двор, колодец, старый тополь у ворот начали медленно уплывать. В городе всё показалось ей большим, тесным и шумным. Даже воздух был иной — не деревенский, не вольный, а полный чужих голосов, стука, шагов, какой-то постоянной спешки. Рядом был Кондрат, и от этого ей было спокойнее. Лёля встретила Полину так тепло, будто ждала не свояченицу, а младшую сестру. — Ну вот и приехала наша ученица, — сказала она весело и сразу обняла девушку. От этих слов у Полины словно камень с души свалился. Она увидела, что Лёля не просто не против её приезда, а и вправду рада. Продолжение читай