Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

получишь деньги. Отдельно дам сумму на первые расходы в имении. Дом там давно требует ремонта, и я не собираюсь отправлять тебя с женой в развалину. Купишь необходимое, приведёшь жильё в порядок. Илья слушал молча. — Время от времени я буду высылать тебе некоторую сумму, — продолжал Пётр Константинович. — Но рассчитывать, что я всю жизнь стану содержать тебя, жену и всё её семейство, не следует. Ты взрослый человек. Сам выбрал себе судьбу — сам должен научиться жить по средствам и обеспечивать свою семью. — Я понимаю. — Надеюсь. Пётр Константинович снова потянулся к бумагам, словно разговор был окончен, но Илья не встал. — Папенька, есть ещё одно. Отец медленно поднял взгляд. — Нам с Марией Григорьевной нужно обвенчаться до отъезда. На этот раз вспышки не последовало. Пётр Константинович просто смотрел на сына, словно за последние дни исчерпал способность удивляться. Потом коротко кивнул. Он и сам понимал, что другого пути нет. Илье запрещалось свободно разъезжать по Петербургу, любое его появление в обществе могло вызвать ненужное внимание, а устраивать заметное венчание в столичной церкви сейчас было последним, чего желал Неретин. На следующее утро Пётр Константинович позвал управляющего. — Мне нужна церковь по дороге из города, — сказал он. — Небольшая. Подальше от центра. Управляющий вопросительно посмотрел на хозяина. — Для венчания Ильи Петровича. Тот сразу понял, что расспрашивать не следует. — Когда, барин? — К самому отъезду. Узнай всё необходимое и устрой так, чтобы без лишнего шума. — Слушаюсь. Через некоторое время подходящую церковь нашли на самой окраине Петербурга. Маленькая, почти затерявшаяся между последними городскими домами, она стояла как раз неподалёку от дороги, по которой Илье предстояло покинуть столицу. Пётр Константинович выслушал доклад управляющего и только сказал: — Хорошо. Так и будет. Знакомиться с будущей невесткой заранее он отказался. Когда ему осторожно напомнили, что Мария Григорьевна всё-таки скоро войдёт в семью, Пётр Константинович резко оборвал разговор: — После венчания и познакомимся, если потребуется. На самом деле он просто не хотел её видеть. Не хотел смотреть на молодую женщину и думать, что именно с ней Илья теперь связывает ту жизнь, которая осталась у него после суда. Не хотел видеть рядом со своим сыном девушку, которую ещё совсем недавно никогда не допустил бы даже в число возможных невест. Но в глубине души Пётр Константинович уже понимал и другое: прежнего Ильи тоже больше нет. Нет того мальчика, которому он выбирал будущее, рассчитывал карьеру, представлял достойную женитьбу и место в обществе. Перед ним был взрослый, упрямый человек, собственными руками разрушивший всё, что отец строил для него годами. И от этого было больнее всего. Невыносимо  трудно было смириться с мыслью, что все его прежние надежды на Илью уже ничего не стоят. Сколько сил было вложено в его воспитание, образование, будущую службу. Сколько дверей должны были открыться перед младшим Неретиным только благодаря имени, которое он носил. Это имя создавалось не одним Петром Константиновичем — за ним стояли поколения людей, служивших государю, добивавшихся положения, укреплявших уважение к фамилии. Илье понадобилось совсем немного времени, чтобы поставить всё под удар. Петру Константиновичу казалось, что сын не просто испортил собственную жизнь. Он прошёлся по труду нескольких поколений, по отцовским надеждам, по семейной гордости — и всё ради тех мальчишеских политических игр, которые теперь самому Илье казались напрасными. От этой мысли в нём снова поднимался гнев. Но каждый раз следом приходила другая, от которой становилось тяжелее. Через несколько дней Илья уедет. И как бы Пётр Константинович ни сердился, какие бы слова ни говорил, каким бы преступником ни считал сына перед государем и семьёй, это всё равно был его мальчик. Только теперь отец должен был собственными руками собрать его в дорогу и отправить прочь. Продолжение

В её глазах тревога никуда не исчезла. Она прекрасно знала, кто такие Сокольские, знала, как относится его семья к их связи, помнила приступ Анны Кирилловны. Но Евгений говорил с такой уверенностью, что рядом с ним хотелось верить: всё действительно можно преодолеть. Теперь он вспоминал каждую мелочь тех вечеров. Как она поправляла перстень на пальце. Как смотрела на него. Как смеялась. Как иногда вдруг становилась серьёзной и спрашивала: — Вы  не передумаете? И он отвечал: — Никогда. Сейчас это слово мучило его больше всего. Никогда. Он действительно не собирался передумывать. Но судьба решила за него. Когда Евгений думал о том, что не сможет выполнить обещание, становилось трудно дышать. Он вставал, начинал ходить по камере, будто движение могло заглушить эту мысль. Самое большее, что оставалось в его власти, — Илья. Друг. Соперник. Человек, который когда-то любил Машеньку и, наверное, не перестал любить. Но думать об этом было невыносимо. Стоило представить Машеньку рядом с Ильёй — не как друга, не как человека, который помогает ей, а как жену другого мужчины, — внутри поднималась такая ревность, что Евгений скрипел зубами. Но Илья был единственным выходом из положения. Конечно, он позаботиться о ней. Он обещал. Он не оставит. — Машенька…- в бессилии стонал Евгений и опускался на кровать. ** После долгой дороги карета свернула с почтового тракта на разбитую просёлочную дорогу и впереди  показалось Калитино. Илья Петрович долго смотрел в окно, не произнося ни слова. Показалась  тёмная крыша барского дома, потом старый сад, зелёный и шумный, хозяйственные постройки и покосившаяся ограда. Чем ближе подъезжали, тем отчётливее становилось видно запустение. Мария Григорьевна тоже молчала. После долгой дороги она устала, лицо побледнело, руки неподвижно лежали на коленях. Когда экипаж остановился перед домом, она первой посмотрела на мужа. — Это и есть Калитино, Илья Петрович? — По всей видимости, — ответил он с невесёлой усмешкой. Дом оказался гораздо хуже, чем Илья Петрович представлял по рассказам отца. Крыльцо почернело от времени, две ступени заметно просели, на одной из стен штукатурка осыпалась до кирпича. В оконных рамах темнели щели, водосточные трубы кое-где были сорваны, а сад разросся так, что дорожку к боковому входу почти поглотила трава. За домом виднелись старый амбар, низкая конюшня и ещё несколько построек, одна из которых опасно накренилась. Управляющий вышел навстречу, когда молодые супруги уже выходили из кареты. Он низко поклонился Илье Петровичу, потом Марии Григорьевне и сразу заговорил о тяжёлых временах, недостатке денег, плохих урожаях и необходимости ремонта. — А отчего же ничего не ремонтировали прежде? — спросила Мария Григорьевна, подняв глаза на крышу. Управляющий замялся. — Так средств, барыня, не было. — Совсем? — Мало поступало. Мария Григорьевна больше ничего не спросила, но взгляд её стал внимательнее. Внутри дом производил ещё более тяжёлое впечатление. В передней пахло сыростью и холодным деревом. В некоторых комнатах мебель стояла под холщовыми чехлами, обои потемнели, оконные рамы рассохлись. В гостиной Мария Григорьевна провела ладонью по подоконнику и почувствовала струю холодного воздуха. — Здесь зимой жить нельзя, — тихо сказала она. Илья Петрович устало вздохнул. — Вероятно, придётся. — Значит, прежде зимы дом нужно привести в порядок. Он посмотрел на неё почти растерянно. — Вы полагаете, это возможно? Мария Григорьевна обернулась. — У нас нет другого дома, Илья Петрович. Эта простая фраза лучше всего определила их положение. В первые дни Илья Петрович честно пытался разобраться в хозяйстве. Управляющий приносил книги, какие-то старые записи, сведения о посевах, запасах и крестьянах. Илья Петрович сидел за письменным столом, перелистывал страницы, хмурился и всё сильнее понимал, насколько далёк от мира, в котором ему теперь предстояло жить. Продолжение.

а, ни проходящего человека. Евгений часами смотрел на это тусклое пятно и пытался угадать, который теперь час. Иногда был уверен, что ещё полдень, а потом замечал, как свет внезапно начинает угасать, и понимал, что за стенами уже наступает вечер. Осенью стало особенно тяжело. Дни укорачивались, сумерки приходили всё раньше, а свечу ему не давали. После наступления темноты оставалось только лечь на кровать, даже если спать совершенно не хотелось. Евгений натягивал одеяло до подбородка и лежал с открытыми глазами, пока тьма не становилась почти осязаемой. Сначала он думал. Потом воспоминания начинали ходить по одному и тому же кругу. Машенька. Отец. Мать. Илья. Особняк Сокольских. Последнее собрание кружка. Распахнувшаяся дверь. Жандармский мундир. Пакет с бумагами, который он сам вынул из внутреннего кармана и положил перед офицером. Потом всё начиналось сначала. Иногда Евгений замечал, что уже не просто думает, а повторяет вслух одни и те же слова. Тогда резко замолкал и прислушивался к собственной тишине. Продолжение.

отец был жив, даже  многолетнее молчание оставляло какую-то возможность: однажды получить письмо, однажды увидеться, однажды услышать, что всё осталось в прошлом. Теперь примиряться было не с кем. Продолжение.

ся. Это спокойствие раздражало отца едва ли не сильнее, чем если бы сын закричал. — И всё? — А что ещё вы хотите услышать? Пётр Константинович посмотрел на него. Но ответа не нашёл. Илья слегка поклонился. — Тогда позвольте идти. Он вышел. Дверь закрылась тихо. Продолжение.

правильным. — Благодарю вас. — Вам не за что меня благодарить. Продолжение.

ивал сцен. Он пил так же, как делал теперь всё остальное, — тихо и один. Наливал немного, сидел возле окна или камина и медленно опустошал. — Илья Петрович, вам не следует столько пить, - тревожилась Мария Григорьевна. Он смотрел на неё спокойно. — Вы видели меня пьяным? — Я этого  не говорю. — Тогда в чём дело? Она подошла ближе. — В том, что вы каждый вечер сидите здесь один. — Мне так спокойнее. — Вам не спокойнее. Вам  безразличнее. Он долго молчал, потом усмехнулся. — Возможно, это и есть спокойствие. — Нет. Это не спокойствие. Илья Петрович отвернулся к тёмному окну. — А что вы от меня хотите, Мария Григорьевна? Чтобы я радовался? Чему? Тому, как разумно распорядился собственной жизнью? Она ничего не ответила. Он поставил бокал. — Я получил всё, что только мог пожелать молодой человек моего положения. Имя, воспитание, образование, будущее. И всё это собственными руками уничтожил. Ради чего? Теперь уже и сам не сумею объяснить. — Вы были молоды. — Это слабое оправдание. — Но вы живы. У вас есть Александр Ильич. При имени сына лицо его на мгновение смягчилось. — Именно поэтому мне особенно стыдно. — Почему? — Потому что я не смогу дать ему того, что получил сам. Мария Григорьевна хотела возразить, но Илья Петрович продолжил: — Я не смогу показать ему Петербург таким, каким знал его. Не смогу открыть перед ним те двери, которые открывались передо мной. Не знаю даже, хватит ли у нас средств дать ему приличное образование. — Мы что-нибудь придумаем. Он посмотрел на неё с тихой грустью. — Вы всегда что-нибудь придумываете. А я всю жизнь только разрушаю. Продолжение.

ысли становилось тепло. Но рядом с теплом оставалась боль. Ни строчки от отца не было. Ни одного слова. Деньги и детские вещи приехали из Петербурга вместо отцовского прощения. И Илья Петрович понял: его не забыли. Но до конца так и не простили. Продолжение.

е избегаю. — Мы третий раз отказались от приглашения. — Мне незачем туда ехать. — Иногда человеку нужно видеть кого-то кроме собственной семьи. — Мне достаточно собственной семьи. Она понимала, что спорить бесполезно. На самом деле Илье Петровичу всё время казалось, что окружающие помнят.  Помнят арест. Суд. Его политическое дело. Ссылку в имение. Даже если никто ни о чём не спрашивал, он ловил взгляды и сам приписывал им смысл. Если разговор внезапно умолкал при его появлении, был уверен, что говорили о нём. Если кто-то становился чрезмерно любезен, видел в этом жалость. Если держался холодно — осуждение. Так он всё больше отдалялся от мира. А чем меньше видел людей, тем сильнее убеждался, что они его осуждают. Одиночество замыкалось вокруг него. Петербург снился ему особенно часто. Не тот Петербург последних месяцев перед арестом, а прежний: живой, сияющий, шумный. Улицы, знакомые дома, университет, гостиные, театр, зимние вечера, звон полозьев по снегу. Иногда он просыпался после такого сна и несколько секунд не понимал, почему за окном не слышно экипажей. Потом видел знакомый потолок спальни в Калитине. И всё возвращалось. Однажды ему пришла мысль написать Михаилу Петровичу. Он долго сидел над чистым листом, потом начал: «Дорогой брат…» Остановился. Слово показалось чужим. Он всё-таки написал несколько страниц. О смерти батюшки, о Калитине, об Александре. Ни разу не попросил денег, не жаловался. Только в конце написал, что хотел бы знать, как живёт Михаил. Письмо пролежало на столе два дня. Потом Илья Петрович убрал его в ящик. Не отправил. Через несколько месяцев написал второе. Оно было короче, холоднее и, как ему казалось, достойнее. Его постигла та же судьба.  Продолжение.

ений перестал понимать, сколько времени прошло между пробуждением и сумерками. Иногда засыпал днём, просыпался в темноте и не мог определить, ночь ли это или просто ранний зимний вечер. Самое страшное начиналось после того, как гас последний слабый свет. Тогда время вообще переставало существовать. Евгений лежал на кровати и ждал сна, но сон не приходил. Ему казалось, что прошло несколько часов, хотя, возможно, минуло двадцать минут. Потом он всё-таки проваливался в тяжёлое забытьё, просыпался и снова не понимал, долго ли спал. Евгений понял, что неизвестность тоже является частью наказания. Не знать числа, не понимать, сколько прошло дней, не знать, что происходит с близкими. — Вот тебе и свобода мысли, Женя, — тихо сказал он себе. Он сел на кровать и посмотрел на руки. Пальцы похудели, стали длиннее, кожа на костяшках высохла. Именно этими руками он писал те страницы, из-за которых теперь сидел здесь. Тогда это казалось всего лишь словами, убеждениями, попыткой изменить то, что представлялось несправедливым. Теперь слова имели стены. Замок на двери. Выбеленное окно. Темноту. И бесконечное одиночество. Он боялся однажды проснуться и обнаружить, что ему уже всё равно: утро сейчас или вечер, какое сегодня число, откроется ли дверь, существует ли ещё за стенами Петербург. Пока он ждал, пока злился, пока думал о Машеньке и считал шаги, он оставался собой. Поэтому каждое утро, когда за выбеленным окном появлялся слабый серый свет, Евгений садился на кровати и тихо говорил: — Я здесь. Он произносил это почти шёпотом, чтобы не услышал часовой, но достаточно громко, чтобы услышать самому. — Я ещё здесь. Постепенно и мысли будто стали сворачиваться.  Его интересовала только  Машенька. Сначала вспоминались руки. Тонкие, красивые, всегда немного прохладные. Потом глаза — внимательные, живые, иногда насмешливые, иногда вдруг становившиеся серьёзными. Прямая спина, гордо поднятая голова и тот особенный упрямый взгляд, который появился у неё ещё при первой встрече и потом неизменно восхищал Евгения. Мария Григорьевна даже в самом бедственном положении оставалась гордой. Она умела смеяться так, словно никаких забот у неё не существовало, умела говорить легко и свободно, когда дома приходилось считать почти каждую копейку. Евгений постепенно начал понимать это по случайным словам, по тому, как она иногда отказывалась от какого-нибудь пустякового удовольствия, по осторожным упоминаниям о доходах из имения, по тревоге за больную мать. Но сама Мария никогда не жаловалась. Однажды он не выдержал: — Машенька, позвольте мне помочь. Она сразу подняла глаза. — Чем? — Деньгами. Лицо её изменилось. — Нет. — Почему «нет»? Вам ведь трудно. — Откуда вы знаете, что мне трудно? — Потому, что я не слепой. Мария помолчала, потом тихо ответила: — Тогда сделайте вид, что слепой. — Машенька… — Нет, Евгений Васильевич. Никогда. Он сердился, убеждал, предлагал хотя бы принять помощь для матери, но она оставалась непреклонной. — Я бедна, — сказала она однажды с неожиданной прямотой. — Но пока не настолько, чтобы брать деньги у мужчины, который мне ничего не должен. — А если я хочу быть вам должен? Она улыбнулась. — Тогда найдите другой долг. Именно это в ней и покорило его окончательно. Не красота сама по себе, не живость, не смех, а этот внутренний стержень. Мария могла быть ранима, могла плакать, могла бояться будущего, но жалости к себе не терпела. В камере Евгений вспоминал их вечера в своем особняке особенно часто. Там, у камина, всё казалось возможным. В их  большом опустевшем доме горели всего несколько свечей, пламя отражалось в стекле и полированной мебели, за шторами шумел ночной Петербург, а они сидели рядом и говорили вполголоса, словно весь остальной мир переставал существовать. Иногда Мария устраивалась в кресле напротив, как поправляет выбившуюся прядь. Тогда он ещё мог протянуть руку и коснуться её. Теперь, лёжа в темноте камеры, он иногда почти физически ощущал это прикосновение.