Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

Слёзы душили её. — Коленька... Родной мой... Я так тебя ждала... Господи... Как же я тебя ждала... Николай тоже плакал. Он осторожно наклонился, поднял её с земли, крепко прижал к себе. Долго гладил по волосам. Целовал её лицо, мокрое от слёз. И сам уже не пытался скрывать своих. — Прости меня... Только и смог прошептать он. — Прости... Ольга покачала головой. — Нет... Она снова прижалась к нему. — Только не уходи больше... Всё это время вокруг них постепенно собирались люди. Дети перестали играть. Женщины плакали. Кто-то из них очень бы хотел оказаться на месте Ольги. Никто не говорил ни слова. Все смотрели только на этих двоих. На женщину, которая столько лет ждала мужа. И на мужчину, которого война всё-таки отпустила домой. Полина за руку подвела Коленьку. — Коля... Она тихо улыбнулась сквозь слёзы. — Познакомься. Это твой сын. Николай медленно опустился на одно колено. Долго смотрел на мальчика. Потом дрожащей рукой осторожно коснулся его плеча. Коленька внимательно разглядывал отца. Издали, от качелей уже бежали Ваня и Маруся. - Папка! Папка приехал! Папка! Они повисли на нем, обняли за шею. Так, что пришлось разжимать их руки и помогать Николаю. Тот прижал детей к груди и плакал. Это были слёзы облегчения, радости и Победы. Ещё один солдат вернулся к тем, кто его любил и ждал. Жизнь торжествовала. Она победила. И имела полное право продолжаться дальше. Конец. Дорогие читатели! Завершилась очередная история. Не скажу, что она писалась легко. Исторический период, что был отражен в повести - сложный и очень хотелось правдиво передать не только события тех лет, но и атмосферу, надежды и чаяния людей, становление и изменение характеров героев. Я постаралась передать не только исторический контекст, но еще и психологическую составляющую. Вы оставались с героями на протяжении всего повествования и это говорит о том, что работа сделана не зря. Я благодарю вас за ваши эмоции, мысли, споры. Это говорит только об одном - равнодушных среди вас не осталось. Завтра начнется новая история - более легкая, но надеюсь - не менее интересная. До встречи.

где? Там? Далеко? Или уже здесь? Это значит, Николая заберут? Кондрата? Всех мужчин? Это значит, дети останутся? Это значит, опять дороги, страх, казённые бумаги, больницы, смерти? Она прижимала Марусю, гладила Ваню по голове и смотрела на улицу, где люди шли к сельсовету. Когда Николай вошёл во двор, Ольга поднялась. — Коля… В этом одном слове было всё. Он подошёл и обнял её свободной рукой, другой всё ещё поддерживая мать. — Я здесь. — Что будет? — Не знаю. И это было страшнее всего: Николай, который всегда старался найти ответ, сейчас сказал правду. Евдокия, увидев детей, будто очнулась. Подошла к Пете, обняла его, потом Машу, потом Ваню, потом склонилась к Марусе. — Малые мои… Господи, малые… Маша заплакала уже по-настоящему. — Бабушка, война нас заберёт? Евдокия прижала её к себе. — Нет, милая. Нет. Но голос её дрожал так, что Маша заплакала сильнее. Фрол поставил пилу к стене. Долго стоял, глядя на неё. Потом медленно сел на лавку у крыльца. — В сельсовет надо, — сказал он. Николай кивнул. — Пойду узнаю. Ольга резко схватила его за рукав. — Сейчас? — Надо. — Коля… Он накрыл её руку своей. — Я только узнаю. Вернусь. Петя вдруг шагнул к нему. — Я с тобой. — Нет. — Я большой. — Петя, нет. Мальчик сжал губы, но не спорил. Только спросил: — Папу тоже заберут? Николай посмотрел на него и не смог солгать сразу. — Не знаю, Петя. Ольга закрыла глаза. Николай присел перед детьми. — Слушайте меня. Пока никто никуда не ушёл. Понимаете? Пока надо быть дома, помогать бабушке, слушаться. Не бегать по деревне. Не пугать малых. Петя, ты старший. Петя побледнел, но кивнул. — Понял. — Маша, ты тоже. — Я поняла, — прошептала она. Николай поднялся. Ольга смотрела на него так, будто он уже уходил не к сельсовету, а куда-то гораздо дальше. Он тихо сказал: — Я скоро. И пошёл. Деревня уже не была прежней. Та же улица. Те же избы. То же солнце. Те же огороды, колодец, пыль, куры, заборы. Но всё переменилось. Слово «война» легло на крыши, на траву, на лица людей. Оно сделало детей тише, женщин старше, мужчин суровее. Оно вошло в каждый дом раньше повесток, раньше приказов, раньше похоронок. Ольга осталась на крыльце. Вокруг неё жались дети. Маруся постепенно затихала. Ваня уткнулся лицом в её колени. Маша прижалась к Евдокии. Петя стоял у столба, прямой и бледный, глядя на дорогу, по которой ушёл Николай и Фрол. Ольга сидела оглушённая. Она всё ещё не понимала, что делать. Полить огурцы? Успокоить детей? Бежать за Николаем? Писать Лёле? Кондрату? Собирать вещи? Ждать? Мир, который ещё утром был полон маленьких дел — воды, огурцов, детского сна, качелей, лесной делянки, — вдруг раскололся. В эту трещину вошла война. И совсем скоро заполнила всё пространство. Продолжение читайте завтра в 09-00

плече жены, дрожала. Николай отстранил Ольгу от себя, взял её лицо в ладони. — Послушай меня. Она мотнула головой. — Завтра утром я уйду. Ты остаёшься здесь. — Нет. — Остаёшься. — Я поеду в Пермь. — Одна с четырьмя детьми? В этой суматохе? Без лошади? Без провожатого? Нет. — Но ты сам говорил… — Я говорил, когда мог проводить. Теперь не могу. Значит, сейчас остаёшься здесь. Ждёте Кондрата. Или вестей от него. Он найдёт способ. Ольга закрыла глаза. — А если не найдёт? — Найдёт. — Коля… — Оля, ты должна быть сильной. — Я не сильная. — Сильная. Ты просто не знаешь. Она схватила его руки. — Я буду ждать тебя. — Знаю. — Каждый день. — Знаю. — Ты вернешься. Николай посмотрел на неё долго, так, будто хотел запомнить  каждую черточку её лица:  глаза, мокрые ресницы, дрожащий рот, прядь у виска. — Вернусь. — Скажи ещё. — Вернусь, Оля. Маша вдруг не выдержала и бросилась к нему. — Дядя Коля, не уходи! Он поднял её на руки, прижал. — Машенька… — Не уходи на войну! — Я должен. — Почему все должны? — плакала она. — Почему никто не может остаться? Николай закрыл глаза. — Потому что если никто не пойдёт, война придёт сюда. Петя подошёл сам. Не плакал. Только лицо было мёртвенно-бледным. — Я буду помогать тёте Оле, — сказал он. Николай опустил Машу и положил руку Пете на плечо. — Я на тебя надеюсь. — И Машу буду смотреть. — Молодец. — И Ваню с Марусей. — Ты о себе не забывай, не бери всё на себя, Петя. Ты ещё ребёнок. Петя сжал губы. — Уже нет. Николай не стал спорить. Он только притянул мальчика к себе и крепко обнял. Евдокия смотрела на них и плакала беззвучно. Фрол отвернулся к окну. Ночь опустилась на дом тяжёлая, как камень. Детей положили спать, сами перед долгой разлукой хотели насмотреться, надышаться одним воздухом, запомнить, провести последние часы вместе. Каждый пытался что-то делать, но дела не получались. Ольга достала чистую рубаху. Села с ней на лавку и долго держала в руках. — Оля, — тихо сказал Николай, — положи в узел. Она кивнула, но не двинулась. — Оля. — Сейчас. Она прижала рубаху к лицу, и плечи её снова затряслись. Николай  опустился рядом. — Не плачь, не надо. У тебя сейчас самая сложная  задача – сохранить детей. Береги силы. Ольга молча кивнула и разрыдалась вновь. За окном в тёмном небе опять что-то глухо гудело — может, самолёт, может, далёкая машина, может, сама война ворочалась в ночи, подбираясь ближе. А в избе Мироновых на столе лежала повестка. Маленький лист бумаги, который за один вечер перечеркнул все планы и стал границей между прежней жизнью и завтрашним утром. Продолжение читайте завтра в 09-00

поезд, дорогу, надежду и оставляет голое поле, дым и крик. Почти совсем стемнело, когда приехал грузовик с солдатами. Фары выхватили из сумерек лица — белые, закопчённые, неподвижные. Дети испуганно зажмурились, кто-то снова заплакал: после самолётов любой мотор казался новой бедой. Солдаты выпрыгнули из кузова быстро, молча. Молодые, пыльные, усталые, но собранные. — Раненые где? — спросил один. — Там! — крикнула воспитательница, голос у неё сорвался. — У насыпи! И вон там ещё девочка! — Погибших отдельно, — сказал другой солдат глухо. — Документы, если есть, собирать. Погибших сносили в одно место. Ольга старалась не смотреть, но взгляд всё равно находил знакомое: девочка, которая ещё утром ехала с куклой без руки; мальчик с родинкой у уха; женщина-воспитательница, которая в вагоне всё повторяла: «Малышей вперёд». Теперь все они лежали рядом, притихшие навсегда. Зою Семёновну тоже понесли. Петя вскочил. — Не трогайте! — закричал он. — Это наша бабушка! Солдат остановился, растерянно посмотрел на Ольгу. — Мальчик… Петя вцепился в рукав Зои Семёновны. — Не надо! Не уносите её! Ольга, плача, обняла его сзади. — Петенька… родной… надо. — Куда? Она не ответила. Петя резко повернулся к ней. — Куда её? Ольга с трудом произнесла: — Хоронить. Маша закричала так, что у солдата дрогнуло лицо. — Не надо! Не надо в землю! Бабушка Зоя боится одна! Солдат отвернулся. Другой, постарше, снял пилотку, подошёл к детям и сказал тихо: — Она не одна будет. Там все вместе. Мы аккуратно. Честное слово. Петя смотрел на него пустыми глазами. — Она нас довезти должна была. — Теперь ты за старшего, — сказал солдат. — Ты же мужик? Петя не ответил. Только сжал кулаки. Погибших похоронили неподалёку, в большой общей яме, которую выкопали солдаты и несколько уцелевших мужчин. Земля была сухая, тяжёлая, лопаты стучали глухо. Никто не говорил речей. Только женщины плакали, дети всхлипывали, а над полем стоял дым от разбитого состава. Ольга стояла с детьми в стороне. Маша спрятала лицо. Петя смотрел прямо, не моргая. Он будто заставлял себя видеть всё до конца. Когда яму засыпали, он вдруг прошептал: — Маме надо сказать. Ольга вздрогнула. Лёля. Как сказать Лёле? Как написать: «Твоя мать погибла, спасая твоих детей»? Как передать эту правду через войну, через дороги, через дым, через всё, что ещё ждало их впереди? — Скажем, — ответила Ольга. — Обязательно скажем. Раненых детей увезли раньше. Их грузили в другую машину, укладывали на солому, на плащи, на уцелевшие матрасы. Кто-то стонал, кто-то молчал с широко открытыми глазами. Одна девочка всё время просила: — Не трогайте руку… не трогайте… Машина ушла в сторону ближайшего населённого пункта, где, как сказали, был фельдшерский пункт и школа, приспособленная под приём раненых. А остальные остались в поле. У разбитого поезда развели костёр. Из уцелевших вагонов и обломков вытащили всё, что ещё могло пригодиться: обгоревшие матрасы, одеяла с прожжёнными краями, узлы, жестяные кружки, несколько мешков сухарей, чудом не испорченных. Детей укладывали группами, ближе к огню, потому что ночь опускалась холодная, несмотря на летний день. Детей стало меньше. Ирина Павловна, назначенная старшей, сидела у костра с тетрадью на коленях. Лицо у неё было чёрное от копоти, на рукаве кровь — чужая или своя, она, кажется, уже не знала. — Смирнова Лида? — хрипло звала она. — Здесь, — отвечал кто-то. — Кузнецов Серёжа? Молчание. — Кузнецов Серёжа? — Его увезли, — тихо сказала нянечка. — Раненого. Ирина Павловна ставила крестик. Ольга слушала эти переклички и чувствовала, как внутри всё холодеет. Каждая фамилия была ребёнком. Каждое молчание — провалом. — Миронов Пётр? Петя вздрогнул. — Здесь. — Миронова Мария? Маша, лежавшая у Ольги под боком, всхлипнула. — Здесь она, — ответила Ольга. Ольга прижала Марусю крепче и впервые за этот вечер почти беззвучно прошептала: — Спасибо тебе, Господи. Она благодарила. Потому, что её четверо были живы. Продолжение читайте завтра в 09-00

хать. Зоя Семёновна кивала, но плакала. Маша не отпускала Лёлю. — Я не поеду без тебя. — Поедешь, моя хорошая. — Нет! — Машенька, послушай. Ты едешь с бабушкой, с тётей Олей, с Петей. Я напишу. Я приеду, как только смогу. — Ты обещаешь? — Обещаю. — А папа? — Папа найдёт вас. Мы оба найдём. Петя стоял рядом и уже не скрывал слёз. Они текли молча, по-взрослому, и от этого Лёле было ещё больнее. — Петя, — сказала она. — Ты не обязан быть всё время большим. Он всхлипнул. — Я буду. — Ты можешь плакать. Он мотнул головой. — Потом. — Береги Машу. — Буду. — Но и себя береги. Слышишь? Себя тоже. Он кивнул, потом вдруг обнял её так крепко, как давно не обнимал. — Мам, приезжай. — Приеду. — И папу найди. Лёля закрыла глаза. — Найду. Она поцеловала его в висок, в лоб, в волосы — быстро, жадно, будто пыталась нацеловать на всю дорогу. Потом Машу. Потом Ваню, который тихо плакал и ничего не понимал. Потом Марусю, горячую, измученную, уже охрипшую от крика. Ольга обняла Лёлю. — Я их довезу. —Ты уж постарайся. — А ты береги себя. Лёля коротко, почти зло усмехнулась сквозь слёзы: — Все мне это говорят. — Потому что надо. Поезд дёрнулся. — По вагонам! — крикнули снаружи.  Ольга сделала шаг к двери. Маша закричала, но Ольга прижала её к себе. — Машенька, тише. Мама рядом. Смотри, она машет. Поезд тронулся. Продолжение читайте завтра.

ие. Кондрат с детства был жёсткий, упорный, не такой, как Николай. Если Николай жалел всем сердцем, то Кондрат умел решать. Умел пробиваться, узнавать, требовать, делать невозможное. Евдокии казалось: приедет он — и хоть что-то станет понятнее. ПРодолжение читайте завтра.

вишься? Ольга посмотрела на детей — на Ваню, Марусю, Петю, Машу, на Зою Семёновну рядом. Потом медленно кивнула. — Справлюсь. Петя подошёл к Лёле. — Я буду смотреть за Машей. Она провела рукой по его волосам. — Я знаю, мой хороший. — А папа найдёт нас? — Найдёт. — Ты ему напиши, где мы. —Обязательно напишу. Он кивнул, но в глазах у него было столько взрослой тревоги, что Лёля едва выдержала. Она поцеловала Петю в лоб, Машу — в мокрые щёки, обняла Зою Семёновну, Ольгу, погладила Ваню по голове, поправила платьице на Марусе. Потом отступила на шаг. Маша снова потянулась к ней: — Мамочка… Лёля резко отвернулась, потому что ещё секунда — и она не уйдёт. А уйти было надо. В эвакуационном пункте её ждали дети. Там тоже кто-то плакал, звал, горел в жару, терялся в списках. Она и так отсутствовала долго. Она шла через вокзальную толпу, а Машин плач ещё долго резал ей спину: — Мама! Мама-а-а! Лёля не обернулась. Если бы обернулась — вернулась бы. А она должна была идти дальше. Продолжение читайте завтра.

от звук вошёл в кабинет и повис между ними. Лёля вздрогнула. — Слышишь? Опять. Значит, опять дети. — Сколько же их… — Много. Всё больше. — И всё равно поезжай. Лёля поднялась и стала ходить по кабинету — быстро, нервно, как прежде, когда принимала решение. — Нужно добраться до Верхнего Лога. Забрать Петю, Машу. Ольгу с Ваней и Марусей тоже. Николая могут призвать, если ещё не призвали. Одной ей не выбраться. Маманя с папаней… — Она запнулась. — Их бы тоже уговорить. Но они дом не оставят. — Попробуешь. — Потом все к тебе. В Ельск. — Да. — У тебя ведь тесно. — Тесно, — сказала Зоя Семёновна. — Ну и что? На полу постелем. В тесноте, да не в обиде. Лишь бы живые. Лёля смотрела на мать, и в груди у неё впервые за много дней появилось не облегчение даже — направление. До этого тревога металась, как птица в клетке. Теперь она нашла выход: ехать. Делать. Спасать. В дверь постучали. — Ольга Ивановна! Там девочка с жаром! Очень горячая! Лёля закрыла глаза. Всего на секунду. Потом лицо её снова стало собранным. — Иду. Зоя Семёновна поднялась. — Я с тобой. — Мама, ты с дороги. — Я мать. Я умею не спать, когда детям плохо. Лёля посмотрела на неё — и вдруг в этом измученном, пыльном, постаревшем лице увидела такую силу, что сама чуть распрямилась. — Тогда пойдём. Они вошли в зал вместе. Зоя Семёновна остановилась на пороге. Продолжение читайте завтра.

настоящим чудом. Поэтому, когда девушка наконец открыла глаза, даже на несколько секунд, это принесло в палату тихую радость. Доктор осторожно наклонился над ней. — Слышишь меня? Полина не смогла ответить. Губы не слушались. Но веки её дрогнули, и Кирилл Павлович сразу заметил это. — Хорошо, — сказал он негромко. — Очень хорошо. Нина улыбнулась. Просто не смогла удержаться. Впервые за много дней в её душе появилась надежда, что эта неизвестная девушка всё-таки останется жить. Полина снова закрыла глаза. Сил не хватало даже на то, чтобы смотреть. Но теперь темнота уже не была такой глубокой и бездонной. Где-то рядом существовал белый потолок, окно с дневным светом, добрые человеческие голоса. И всё же сквозь свет, голоса и боль появились лица. Из всех она запомнила Нину. Молодая медсестра часто подходила к её кровати, поправляла одеяло, поила водой. У Нины были ласковые глаза и лёгкие руки. Когда она появлялась рядом, Полине почему-то становилось спокойнее. Она ещё не могла толком говорить, не могла долго держать глаза открытыми, но уже ждала этих шагов и этой доброй улыбки. Постепенно до неё стало доходить, где она находится. Белые стены, запах лекарств, голоса врачей, стук дверей — всё это складывалось в понятную картину. Больница. Она лежала в госпитале. Осознание пришло не сразу, а когда пришло, Полина ещё долго молча смотрела в потолок, пытаясь собрать по кусочкам собственную жизнь. Говорить она начала тоже не сразу. Первые слова давались тяжело. Однажды Нина наклонилась к ней с кружкой воды. — Как тебя зовут? — Поля... Это было первое, что вернулось к ней полностью. Иногда Полина закрывала глаза и вдруг слышала где-то совсем рядом разрывы снарядов. Видела землю, развороченную взрывами. Видела себя, ползущую к раненому бойцу. Потом картина обрывалась, и всё снова тонуло в чёрной пустоте. На следующий день возвращалось что-то ещё. Чужой крик. Команда. Носилки. Кровь на бинтах. Так, по маленькому кусочку, она собирала себя заново. Нина радовалась каждому такому воспоминанию больше самой Полины. Она садилась рядом и осторожно расспрашивала: — А дальше что было? — Не помню... — Ничего, вспомнишь. И Полина действительно вспоминала. Однажды она открыла глаза после тяжёлого сна и вдруг совершенно ясно поняла, кто она. Она была медсестрой с передовой. Эта мысль пришла так внезапно и так ясно, что Полина даже заплакала. Не от боли. От облегчения. Наконец-то она снова знала, кто она такая. Нина ещё больше привязалась к ней. Они подолгу разговаривали. Нина терпеливо слушала обрывки воспоминаний, радовалась каждому новому имени, каждому событию, которое возвращалось из забытья.  Продолжение читайте в 13-00

к ней, придержала за плечи, подала тряпицу. — Тише, дочка, тише. Не говори, если трудно. Марина не сразу отдышалась. Лежала, закрыв глаза, а грудь всё ходила и ходила под одеялом. — Надо, — выдохнула она. — Пока могу, надо. Евдокия взяла её худую руку в свои ладони. — Говори. Я слушаю. Марина чуть сжала её пальцы. — Маманю с папой арестовали. А меня в городе взяли. Я уж с животом была. Родила его… когда арестованной была. Но мне повезло. Меня в больничку отправили. Петенька там родился. Я долго там была. Он окреп. А потом нас по этапу. Евдокия слушала, не дыша. Ей казалось, что лавка под ней качается. Петя — тот самый Петя, которого она летом кормила, гладила по голове, которому Фрол вырезал деревянных зверушек, который бегал по двору с Машей, — этот мальчик оказался Маринкиным сыном. Марина говорила прерывисто, с трудом, и каждое слово словно выходило из неё вместе с остатком жизни. — А там опять мне повезло. В тюрьме, в Перми на пересылке, оказались мы вместе с вашей Ольгой. — Какой Ольгой? — сразу переспросила Евдокия. — Да той… из племянниц ваших, из города. А вы что, разве не знали, что её тоже арестовали? В голове Евдокии всё смешалось. Ольга. Арест. Пермь. Петя. Марина. Кондрат. — Да как же… слышала, — сказала она растерянно, чтобы не показывать свою неосведомлённость. — Слышала. Только… Господи, как же всё… — Её будто с какой-то барыней попутали, — продолжала Марина. — А когда выяснили, она уж на этапе была, в Перми. Там её и отпустили. Вот там я своего Петеньку ей отдала. Евдокия не выдержала. Заплакала снова — уже сильнее. — Отдала? Как же ты отдала, дочка? Марина закрыла глаза, и лицо её исказилось от воспоминания. — А что мне было делать? Его у меня забирали. Я понимала: не выживет он со мной. Ольга была свободная… Я ей сказала, что Петя  от Кондрата. Просила не бросать. Она не бросила. Евдокия наклонилась над ней, и слёзы капали прямо на одеяло. — Господи… Оля-то наша… Оля… — Она спасла его, — прошептала Марина. — Если бы не она, не нашли бы тогда Петю. Некоторое время обе молчали. Евдокия вдруг спросила: — А Кондрат? Как же Кондрат узнал? Марина открыла глаза. — Оля ему, наверное, сказала. Да и там, где он работает, всё про всё знают. Она слабо улыбнулась, будто в этой горькой фразе было что-то от самого Кондрата — упрямого, молчаливого, умеющего находить даже то, что другие считали потерянным. — Он забрал Петю у Ольги. И вырастил его с Лёлей. Евдокия закрыла лицо руками. — С Лёлей… Так вот почему… Господи, так вот почему он у них… Марина смотрела на неё с мольбой. — Вы не сердитесь на него, тётка Евдокия. Не надо. Он не знал. А когда узнал… уже жизнь пошла другая. Петя был при нём. Лёля его любила. Я видела – он хороший мальчик. — Видела? — Видела. Кондрат мне показал его. Издали. В парке. Петенька шёл рядом с ним… такой большой уже. Такой красивый. Я сразу поняла — мой. И Кондрата. Голос её сорвался. — Я тогда думала: вот он, мой сын. Живой. И мне больше ничего не надо. Евдокия взяла Маринину руку и вдруг прижала к губам. Марина вздрогнула. — Что ты… — Молчи, дочка, — прошептала Евдокия. — Молчи. Ты мне внука родила. А я не знала. Марина заплакала беззвучно. Лицо её сморщилось, стало совсем детским, беспомощным. — Я не хотела ломать ему жизнь. Кондрату. Пете. Лёле. Она ведь мать ему стала. Настоящая. Я благодарна ей. Понимаете? Благодарна. За моего сына. За то, что он не сиротой рос. За то, что его любили. Евдокия гладила её руку, такую лёгкую, почти невесомую. — Понимаю, дочка. Всё понимаю. — Только грех всё равно на душе. — Не грех это, — сказала Евдокия сквозь слёзы. — Судьба твоя такая горькая. Не грех. А мальчонка, и правда, получился хороший. Внучок наш. Марина смотрела на неё с таким облегчением, будто именно этого слова ждала. — Да, — сказала она едва слышно. — Ваш. Продолжение завтра.