Лана Лёсина|Рассказы
добыл и спрятал недалеко от имения всё, что собирался использовать для задуманного, и несколько раз проверял, не обнаружил ли кто тайник. Теперь оставалось только дождаться нужного времени. Однако одной мести было мало. Серафим понимал, что после случившегося нельзя будет жить у Марфы, ходить по знакомым улицам и делать вид, будто ничего не произошло. Слишком многие знали, что он служил в Калитине, слишком многие могли вспомнить его ссору с хозяевами, а Неретины, услышав о беде в Медовой, наверняка первым делом подумают о человеке, который недавно потерял всё из-за Тихона Константиновича. Поэтому, в конце августа, он уехал в другой, более дальний город, где никто его не знал. Квартирку он снял небольшую, в тихом месте, не привлекающем внимания. Представился человеком, который собирается заняться торговыми делами, заплатил вперёд и оставил там часть своих вещей. Потом перевёз ещё несколько кулей, одежду, посуду и те немногие принадлежности, которые сумел сохранить после изгнания из Калитина. Когда комната наконец приобрела жилой вид, Серафим долго стоял посреди неё и оглядывался. Именно сюда он собирался вернуться после того, как всё будет кончено. Здесь никто не спросит, откуда он приехал и почему внезапно появился с деньгами. Здесь можно будет сидеть тихо, переждать первые разговоры, а потом уже подумать, что делать дальше. Иногда мысль шла ещё дальше. Серафим вспоминал Калитино и представлял, как легко было бы ударить и туда. Это имение тоже казалось ему предателем: пятнадцать лет он жил им, поднимал его, считал почти своим, а в конце его вывели из собственного дома под надзором и отдали несколько золотых, будто нищему на дорогу. Несколько раз злость доходила до того, что он почти решался включить Калитино в свою месть, однако всякий раз останавливался. — Нет, — говорил он себе. — Это будет уже слишком. Он понимал: если неприятности одновременно постигнут и Медовую, и Калитино, даже самый недогадливый человек вспомнит Мухина. Калитино нужно было оставить в покое именно ради собственной безопасности. Пусть Неретины радуются возвращённым деньгам, пусть считают историю законченной. Чем спокойнее будет вокруг Калитина, тем меньше внимания достанется ему. Марфа за эти недели почти перестала спрашивать, чем он занят. Серафим всё чаще исчезал на день или два, возвращался усталый, иногда мрачный, иногда, наоборот, странно спокойный. Однажды она всё же не выдержала. — Ты работу ищешь? Он посмотрел на неё. — И работу тоже. — Что значит «тоже»? — То и значит. Дела устраиваю. Марфа нахмурилась. — Какие у тебя могут быть такие дела, что ты ночами не спишь? Серафим усмехнулся. — С каких пор ты стала моей женой, чтобы отчёта требовать? Она обиделась, промолчала. Однако в тот вечер долго наблюдала за ним исподлобья и впервые подумала, что, может быть, зря позволила ему остаться. Было в нём теперь что-то чужое — не прежняя самоуверенность преуспевающего управляющего, а сосредоточенность человека, который всё время разговаривает сам с собой и никого в этот внутренний разговор не допускает. Серафим этого почти не замечал. Его мысли уже жили будущим. Он осторожно пересчитывал оставшееся золото, прикидывал, сколько можно потратить и сколько непременно оставить для новой жизни. Даже в мести он оставался хозяйственником: не позволял себе растратить всё из-за одного порыва. К концу сентября он считал приготовления законченными. Урожай в Медовой был весь собран, работы подходили к концу, хозяйство вступало в ту короткую пору довольства, когда человек смотрит на заполненные кладовые и понимает, что год прожит не зря. В город из имения пошли обозы. Пока еще первые. Но как только ляжет снег и договоренности по поставкам будут достигнуты, хлеб и мука пойдут широкой рекой в город, а хозяину потекут деньги. В один из последних сентябрьских вечеров он сидел у Марфы за столом, медленно пил чай и был необыкновенно молчалив. Она несколько раз пыталась заговорить, но он отвечал односложно. Наконец Марфа поставила чашку и спросила: — Ты куд