Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

ёнович был уверен. Продолжение читайте в 13-00

? — спрашивала Полина. — О чем думаешь? — Да так, — отвечал он. — Слушаю. Но она и без слов понимала, о чём он думает. О том, что и ему туда хочется. До ломоты хочется. Только нельзя. И не к кому. О Лене он ей почти ничего не рассказывал. Однажды только обмолвился: — У нас новенькая есть. Девчонка. Совсем к жизни не приучена. — А красивая? — тут же спросила Полина, прищурившись. Митька даже смутился и сердито мотнул головой: — Да при чём тут красивая? Горе одно. И Полина больше не спрашивала. Почувствовала — не про то разговор. А потом настал тот день, когда им пришлось проститься на всё лето. Весна уже совсем отцвела. Воздух стал густой, тёплый. Пыль на дороге лежала мягкая, прогретая солнцем. Полина с Митей неспеша брели по улице, остановились возле старого дощатого забора, за которым темнели кусты сирени. Говорили мало. Всё главное уже было понятно без слов. — Значит, уезжаешь, — сказал Митька. — Уезжаю, — тихо ответила она. Потом вскинула на него глаза: — А ты будто не рад за меня. — Рад. Ещё как рад. Только... Он не договорил. — Только что? — спросила она, и губы у неё дрогнули. Митька глядел мимо неё, на дорогу. — Только долго это. Всё лето. Полина вдруг улыбнулась — грустно, ласково. — Мить... Он поднял голову. — Чего? — Ты меня забудешь? Он так посмотрел на неё, что она сразу покраснела. — Дура ты, Полька, — сказал он хрипло. — Как тебя забудешь? Она опустила глаза и совсем тихо проговорила: — А я вот уже сейчас скучаю. Митька шагнул ближе. Не касаясь ещё, только ближе. — Не говори так. — Почему? — Потому что мне от этого... — Он осёкся, провёл ладонью по затылку и выдохнул: — Тяжело мне. Полина долго смотрела на него. Потом вдруг сама, уже по-женски серьёзно, сказала: — Я буду ждать сентября. Теперь он уже не отвёл глаз. Стоял, тёмный, упрямый, взволнованный. — А я тебя, — проговорил он. — Каждый день ждать буду. Думаешь, мне легко тут без тебя? Она всхлипнула и засмеялась сквозь слёзы. — Ну вот, теперь я плакать буду. — Только не реви, — быстро сказал он. — Не люблю. — А если буду? — Тогда... — Он запнулся, потом вдруг протянул руку и осторожно сжал её пальцы. — Тогда я сам с ума сойду. Они так и стояли — рука в руке, будто оба боялись шевельнуться и этим разрушить минуту. Потом Полина шагнула ещё ближе и уткнулась лбом ему в плечо. Совсем на миг. Но у Митьки от этого короткого прикосновения всё внутри перевернулось. — Ты пиши мне, — прошептала она. — Буду. — И не пропадай. — Не пропаду. — И никого там... — Она не договорила и отстранилась. — Чего — никого? — спросил он, уже понимая и всё же желая услышать. Она вспыхнула. — Сам знаешь. Митька вдруг улыбнулся — широко, светло, так, как редко улыбался. — Не знаю я никого, кроме тебя, Полька. И это было сказано так просто, так прямо, что она уже не удержалась — слёзы всё-таки покатились у неё по щекам. Он неловко, почти грубо стёр одну пальцами. — Ну вот. Я же говорил — не реви. — А ты не говори такое, — шепнула она. — Какое? — Такое... Она уже не могла продолжать. Только смотрела на него, и в этом взгляде было всё — и девичья робость, и радость, и страх разлуки, и то первое большое чувство, которое уже не спрятать ни за письмами, ни за шутками. — Пойдём, — тихо сказал Митька. — А то уже поздно. Он проводил её почти до самого дома, молча шел рядом. А когда Полина свернула к крыльцу, он ещё долго стоял посреди улицы и смотрел ей вслед, пока она не исчезла за дверью. И только тогда повернул назад, уже зная с тяжёлой ясностью: это лето будет долгим. Очень долгим. Потому что без неё. ** Митьку позвал к себе директор детдома, Семён Семёнович. Он давно уже приметил этого парня — не только за прилежание, не только за хорошую учёбу, и упрямую правдивость, но и за ту внутреннюю собранность, которая редко встречается у мальчишек его возраста. Всё в нём держалось на каком-то жёстком, рано сложившемся стержне. К тому же, директор помнил, как к этому парню приходил человек из ОГПУ и проявлял к нему доброе отношение. А ничего просто так в этом мире не происходило, - в этом Семен Сем

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 303 Лена долго смотрела на парня. Будто решала, можно ли ему что-то сказать. И начала рассказывать. Что её мать и отец были учёными. Это слово прозвучало так странно и не по-детдомовски, что Митя даже не сразу нашёлся, как его принять. Учёные — это было что-то из другого мира. Не из того, где надо стоять на грядах, таскать картошку и бояться, что у тебя отнимут кусок хлеба. Родители проводили какое-то испытание. Лена толком не знала всех подробностей. Знала только главное: случился взрыв. Страшный. После него не стало ни матери, ни отца. Всё оборвалось в один день. Дом, книги, голос мамы, шаги отца, привычный порядок — всё исчезло, как будто выжгло огнём. — И меня отправили сюда, — сказала она. Сказала ровно, но на последнем слове голос у неё сорвался. — Я сначала думала, это ненадолго. Что кто-нибудь заберёт. Тётя. Или знакомые. А потом поняла... Она не договорила. И так всё было ясно. Митя сидел, глядя перед собой. В груди у него поднималось то особое тяжёлое чувство, когда чужая беда вдруг касается самой твоей старой боли. Он и сам слишком хорошо знал, что такое — в один раз остаться без дома, без родителей, без прежней жизни. Только у него всё было по-другому: не взрыв, не учёные, а аресты, этап, голод, страх. Но сиротство — оно везде одинаково холодное. — Ну, теперь ты тут, — сказал он. Слова вышли корявые, неутешительные, но Лена поняла, что он говорит не для отговорки. А потому и ответила ему просто: — Теперь тут. Они ещё долго сидели на лавочке. Над двором темнело небо, где-то в окнах зажигался свет, слышались шаги дежурных, хлопанье двери, чей-то смех. А между ними уже возникло то особое понимание, которое не требует многих слов. -- Теперь Митька всё яснее чувствовал: Лена ищет в нём защиту. Она не бегала следом, не жаловалась по каждому пустяку, но стоило в коридоре или во дворе ей услышать злую насмешку, как глаза сами начинали искать его. И, если встречались с ним взглядом, она немного выпрямлялась, как человек, которому уже не так страшно. Её поселили к старшим девочкам. Те приняли её сдержанно, но без злобы. Показали, где что лежит, научили, как складывать свои вещи, как стелить кровать, как быстро умываться и не считать ворон за столом. Лена понемногу привыкала. Уже не вздрагивала от каждого окрика, не плакала среди бела дня, только вечерами делалась особенно тихой. Митька оставался для неё особенным. С ним она говорила иначе. Доверяла. Была уверена, что защитит. И Митя не был против. Он и сам не заметил, как взял над ней своё молчаливое шефство. Если кто-нибудь слишком уж липко начинал к ней приставать со смешками и издёвками, он так смотрел на обидчика, что желание острить у того сразу пропадало. Если Лена путалась в каком-нибудь простом деле, он сердито буркал: — Да не так. Смотри сюда. Вот так делай. И она смотрела. Училась. Старалась. Может быть ради него даже больше, чем ради себя самой. Митькино воскресенье всё равно принадлежало Полине. Как бы ни входила Лена в его детдомовскую жизнь, как бы ни привыкал он к тому, что рядом с ним теперь всегда есть эти светлые, растерянные глаза, в воскресенье его сердце жило иначе. В воскресенье он ждал Полину. Ждал с той самой сладкой, мучительной тревогой, когда ещё с утра всё валится из рук и кажется, что до встречи не дотерпеть. Полина приходила к нему вся пропахшая деревенским домом. Даже когда была уже городской школьницей, даже когда в руках у неё были тетради и книги, а в голосе появлялась какая-то новая, взрослая уверенность, всё равно через неё он видел родное — Верхний Лог, безбрежные поля, материнский платок, вечерний дым над избами. Она говорила о том, как поедет на лето домой и как возьмёт с собой Петю. — Представляешь, — рассказывала она, оживляясь, — маманя обомлеет, когда мы с ним приедем. Он хоть по траве побегает. Парного молока попьет. На солнышке побудет. Не то что тут. Митька слушал и молчал. Только иногда улыбался уголком рта. — А ты чего

Не родись красивой 302 Начало В тот день все детдомовцы вышли работать на огород. Весна вступила в силу, земля просохла, и теперь каждый клочок нужно было вскопать, приготовить под посадку. Младших поставили собирать сгребать мусор, старшим выдали лопаты. Над огородом стоял гул голосов, окриков, смеха, недовольного ворчания. Митька задержался в библиотеке. Он дочитывал книгу и так увлёкся, что забыл про время. А когда спохватился и явился в детдом, его тут же отправили на огород. Все были заняты делом, но Митька заметил, как несколько мальчишек смеются над какой-то девчонкой. Впрочем, обычное дело. Но это был не тот смех, когда просто дурачатся от скуки. Нет. Они именно издевались. Митька сразу это понял. Девчонка была незнакомая, он раньше не видел её в детдоме. Наверное, ровесница ему или чуть младше. На ней было лёгкое платье и туфли — совсем не для огорода. Лопату она держала неумело, не знала, как вогнать её в грунт, а туфли её тонули в земле. Мальчишки выбивали у неё из рук лопату. А когда она, заплаканная, снова наклонялась и пыталась поднять её, они опять выбивали, хохотали, швыряли в неё комья. Девчонка плакала, размазывая грязь по лицу, губы её дрожали, но она всё равно упрямо нагибалась за лопатой. Детдомовские девочки только смотрели на неё со стороны — кто с жалостью, кто с любопытством, кто с опаской, как бы самим не попасть под насмешку. Митька почувствовал, как в нём всё закипело. Он был старше. И это дало ему право вмешаться. Не раздумывая, он быстрым шагом направился к ним. — Вы чего, сдурели? — крикнул он так, что даже сам удивился своему голосу. Мальчишки оглянулись. Кто-то ухмыльнулся, кто-то хотел отшутиться, но Митька уже подскочил, вырвал лопату из рук одного и так посмотрел, что смех сразу стал тише. В его взгляде было что-то жёсткое, взрослое, такое, после чего уже не хотелось баловаться. — Нашли над кем глумиться, — бросил он. — Идите вон свои грядки копайте. Несколько секунд они ещё мялись, будто решая, продолжать ли, но потом всё же отступили. Переглядываясь, отошли. Девчонка стояла, всхлипывая, вся в грязных пятнах, с лопатой в руках, будто ещё не до конца веря, что её оставили в покое. Митька посмотрел на неё и уже совсем другим голосом сказал: — Тебе переобуться надо. Она только моргала мокрыми глазами и ничего не отвечала. — Пойдём, — повторил он. — Так ты тут и туфли испортишь, и сама увязнешь. Он повёл её в здание детдома. Шли молча. Девчонка ещё шмыгала носом, время от времени украдкой вытирала щёки грязной рукой. А Митька шагал впереди, сжимая лопату, и сам толком не понимал, почему так рассердился. Просто не мог смотреть, как сильные гурьбой измываются над одной, да ещё над новенькой, ещё не привыкшей, девчонкой. Он быстро разыскал тётю Зину, завхоза. Та сперва нахмурилась, увидев их вдвоём, взъерошенных, но Митька сразу объяснил, в чём дело. Тётя Зина поворчала, полезла куда-то в кладовку и вынесла девчонке большие резиновые сапоги. Та посмотрела на них почти с ужасом. Видно было, что сапоги ей не нравятся. Может, потому, что были тяжёлые, некрасивые, чужие. Может, потому, что в них она особенно ясно почувствовала, как далеко теперь её жизнь ушла от прежней. — Не хочу, — тихо сказала она. Митька качнул головой. — Надевай, — сказал он. — Иначе свои туфли испортишь и уже будешь круглый год ходить в таких сапогах. Сказал это серьёзно, без насмешки, как человек, который понимает цену вещи и знает, как устроена жизнь. Девчонка подняла на него глаза. В них ещё стояли слёзы, но уже проступило упрямство. Она молча взяла сапоги и стала переобуваться. А Митька стоял рядом и ждал, словно само собой разумелось, что теперь он уже не уйдёт, пока не доведёт это дело до конца. Митька копал землю и всё время, сам того не желая, боковым зрением следил за Леной. Лопата ходила у него ровно, привычно, с тем коротким, скупым усилием, в котором уже чувствовалась набитая рука. Он вгонял штык в чёрную, сырую весеннюю землю, налегал ногой, переворачивал тяжёлые пласты и почти не думал о своей работе — тело само зн

ало, что делать. А рядом, чуть поодаль, мучилась Лена. Сразу было видно: копать она совсем не умела. Лопату держала неловко, руки были слабые, тонкие, не для такой работы. Сапоги вязли в земле, платье путалось, выбившиеся волосы липли ко лбу. Лицо её быстро покраснело от напряжения, дыхание стало прерывистым, но она упрямо не бросала лопату. Митька видел это всё украдкой и почему-то злился. Не на неё — на саму эту нелепость. На то, что такая девчонка, совсем не приспособленная к огороду, стоит тут посреди сырой земли и силится делать то, чего её, видно, никогда в жизни не заставляли делать. А вокруг всё те же мальчишки уже начинали ухмыляться, переглядываться, подталкивать друг друга локтями. Он исподтишка показал им кулак и кивком головы указал, чтобы занялись делом. Все последующие дни детдомовцы копали, делали гряды, сажали овощи — лук, морковь, свёклу, картошку. Работа была тяжёлая, однообразная, изматывающая. Руки гудели, спины ныли, солнце припекало всё сильнее, а над огородом стоял густой запах прогретой сырости, свежевскопанной земли и молодой зелени. Лена страдала по-настоящему. Это было видно по всему: по тому, как она к вечеру едва волочила ноги; как стискивала губы, чтобы не заплакать при всех; как осторожно разжимала пальцы после работы, ощущая, как каждый сустав отдаёт болью. Иногда она останавливалась на миг, закрывала глаза, но тут же снова бралась за дело. Не жаловалась. Только всё тише становилась к концу дня. Митька не раз вставал между ней и другими. Он не умел говорить мягко, не умел особенно утешать, но рядом с ним Лене становилось спокойнее. И сама она скоро начала держаться ближе к нему — как человек, который посреди чужой и тяжёлой жизни нашёл убежище. В один из вечеров Митя вышел во двор и увидел Лену на лавочке. Сумерки уже мягко опускались на детдомовский двор, воздух остывал после дневной жары, и всё вокруг как будто стихло. Лена сидела одна, опустив голову, и плакала — тихо, беззвучно, но так горько, что Митя сразу остановился. Он не любил чужих слёз. Терялся. Становился неловким, не знал, что делать. Он подошёл ближе. — Ты чего? — спросил он грубовато, просто потому, что по-другому не умел. Лена вздрогнула, быстро вытерла лицо, но слёзы всё равно блестели на щеках. — Ничего. — Ну, раз ничего, тогда чего ревёшь? Она всхлипнула и отвернулась. Митя постоял, потом сел на край лавки. — Привыкнешь, — сказал он после паузы. — Тут ко всему привыкают. Она покачала головой. — Я не хочу ко всему этому привыкать. Голос у неё был слабый, дрожащий, но в нём уже слышалось не одно только бессилие, а и обида на жизнь, которая слишком резко, слишком бесповоротно опрокинула её в эту новую, грубую реальность. Митя молчал. Потом сказал уже тише: — Хочешь не хочешь, а придётся. Продолжение читайте завтра в 09-00

ьях, в самом том ощущении, что всё впереди. И пока они шли и говорили, их мечты уже переставали быть пустыми разговорами. Они становились планами. Жизнью, которая, может быть, ещё не скоро, но обязательно начнёт складываться так, как каждому из них хотелось всей душой. Продолжение читайте в 13-00

а будет учиться в ВУЗе? А ты будешь. Представляешь? Полина слушала, кивала, но в душе у неё всё было неспокойно. Она и сама понимала, что Лёля права. Она чувствовала особенное удовольствие от правильно решённых задач, от ясности, которая приходила в голову вместе со знанием. Но рядом с этим жило и другое чувство — упрямое, неловкое, тяжёлое. Полина считала себя уже достаточно взрослой, чтобы сидеть на шее у брата. Конечно, ни Кондрат, ни Лёля ни единым словом, ни единым взглядом никогда не говорили, будто она им в тягость. Напротив, относились к ней тепло, искренне, по-семейному. Полина это знала, но замечала и другое. Видела, как тесно стало в комнате. Кондрат с Лёлей, маленькая Маша, Петя, теперь ещё Екатерина Ивановна, которой пришлось перебраться в Никольск, потому что Лёля вышла на работу. Комната жила в движении. Постоянно сохли детские вещи, стояла детская ванночка, в углу аккуратно лежали книги и школьные тетради, на кровати дремала Маша, за занавеской шуршала Екатерина Ивановна, Петя возился с игрушками, а Лёля, несмотря на усталость, старалась всё успеть: и детей обиходить, и обед сварить, и бельё перестирать, и за всеми доглядеть. Полина смотрела на всё это и чувствовала, как внутри у неё нарастает тихий стыд. Ей становилось неловко оттого, что она ест вместе со всеми, живёт, а своих денег не приносит. Особенно остро это чувство приходило вечерами. Когда Кондрат, усталый после службы, молча садился за стол. Когда Лёля, едва уложив Машу, бралась за домашние дела. Лёля, несмотря на все заботы, оставалась лёгкой, живой, ладной. В её движениях была привычка к работе, а в словах — уверенность. Лёля работала, зарабатывала, была нужна и дома, и в школе. И Полине очень хотелось когда-нибудь стать такой же — человеком дела, с собственным заработком, с правом стоять на ногах крепко и прямо. Точку в смятении сестры поставил Кондрат. Когда Лёля ему рассказала о раздумьях Полины, тот посмотрел на девчонку и строго произнес: "Выкинь дурь из головы. Приехала учиться - учись. Об остальном не думай. С голоду не помрём". ** Зима пролетела в хлопотах так быстро, что никто и не заметил, как от длинных тёмных вечеров, от детского плача, от печного жара, от стирки, уроков, яслей, дров, молока, пелёнок и тетрадей осталась только память о непрерывном движении. А потом пришла весна. Дружная, тёплая, дурманящая. Снег сошёл быстро, почти разом, будто и не хотел задерживаться. Дороги раскисли, воздух наполнился влажным, сладким запахом земли, талой воды, прошлогодней листвы и чего-то нового, ещё не видимого глазу, но уже живого. В один из таких тёплых дней Полина с Митькой шли по городской улице и строили планы. Шли не спеша, рядом, и обоим казалось, что впереди у них раскрывается что-то большое, ещё неясное, но доброе. Полина говорила быстро, оживлённо, с той молодой горячностью, с какой человек рассказывает не просто о будущем, а о том, что уже почти видит перед собой. — Как только начнутся летние каникулы, я поеду домой, — говорила она. — И Петю с собой возьму. Пусть побудет в деревне. Там ему хорошо. Бегать будет на воле. Маманя с тятей порадуются. Митька слушал её внимательно и кивал. Всё, о чём она говорила, было для него почти своим. Ему нравилось, как Полина рассказывает — с любовью, с участием, с теплотой. Сам Митя говорил сдержанно, но в каждом слове слышалось, как давно он это носил в себе. — А я летом хочу на завод устроиться, — сказал он. — Хоть кем. Лишь бы взяли. Полина сразу повернулась к нему всем лицом. — И возьмут. — Может, и возьмут, — ответил он. — Я на всё согласен. Свои деньги будут. И тут в голосе его зазвучало особое чувство - упрямая жажда встать на ноги. — Пусть мало, — говорил он, — а я и копейкам рад буду. Полина слушала и чувствовала, как сердце её делается мягче и теплее. Она смотрела на него и видела уже не только того Митьку, которого когда-то жалела всей душой, а человека, который сам хочет выстроить свою жизнь. Весна шла рядом с ними по улице — в лужах, в солнечном воздухе, в дрожащих молодых листьях на дерев

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 301 Кондрат с раннего утра уходил на службу, возвращался поздно, усталый, голодный, но всякий раз первым делом шёл к Лёле, интересовался самочувствием. Лёлька в эти дни особенно изменилась. В ней появилась какая-то тихая, глубокая женская серьёзность. Она уже не смеялась так звонко и беззаботно, как прежде, а будто всё время прислушивалась к себе, к ребёнку, к тому таинственному и великому, что неотвратимо приближалось. В начале декабря Лёля родила девочку. Роды были тяжёлые, и весь дом несколько суток жил в таком напряжении, что даже говорить старались тише. Кондрат ходил тенью. Лицо у него осунулось, глаза потемнели, и только когда ему сказали, что и мать, и ребёнок в безопасности, он будто заново вдохнул. Девочку назвали Машей. Имя это сразу прижилось. Маленькая Маша была крошечной, тёплой, беспомощной, с тоненьким голоском и сморщенным личиком, которое с каждым днём всё больше светлело и хорошело. Лёлька, измученная, бледная, но счастливая, не могла на неё наглядеться. В глазах у неё теперь жила та особая мягкость, какую даёт только материнство. Ей дали отпуск по случаю рождения: 8 недель до родов и 8 недель - после, и она оставалась дома. Для неё это было и счастье, и испытание сразу. Дни тянулись в бесконечных кормлениях, пелёнках, тревогах, коротком сне, детском плаче и внезапных приступах нежности, от которых слёзы сами подступали к глазам. Маша требовала всего её времени, всего внимания, всей её души. Но Лёля не жаловалась. Напротив, будто вся расцвела в этой новой, тихой, женской доле. Полька нянчилась с малышкой с такой охотой, будто это была её собственная радость. Она брала Машу на руки, укачивала, стирала пелёнки, грела воду, следила за Петей, чтобы тот сильно не шумел. Дом стал теснее, хлопотнее, но и теплее. Теперь в нём было двое детей, и от этого всё вокруг наполнялось особым, живым смыслом. По воскресеньям Полина встречалась с Митькой. Эти встречи стали для неё чем-то тайным, дорогим, почти необходимым. Всю неделю она жила делами, школой, домом, детьми, а в воскресенье сердце у неё с самого утра уже билось иначе. Они встречались ненадолго, потому что у Митьки по-прежнему была своя жизнь, казённая, стеснённая правилами, а у неё — своя. Но даже эти короткие часы значили для обоих очень много. Полина рассказывала ему о Маше, о том, как Лёля теперь почти не отходит от люльки, как Петя важно ходит по дому и называет себя старшим братом. Митька слушал внимательно. Ему нравилось слышать про этот дом, где всё было живым, тёплым, родным. Нравилось знать, что Полина теперь там, среди своих, и что в её жизни есть место и для него. А она, глядя на него в эти зимние воскресенья, всё яснее понимала, как крепнет в её душе то чувство, которое уже нельзя было назвать одной только привязанностью или жалостью. Оно стало глубже, тише и серьёзнее. И у Митьки тоже менялся взгляд, когда он смотрел на неё. В нём уже не было прежней одной только подростковой благодарности. Там рождалось что-то взрослое, настороженное и сильное — то, что не говорит о себе громко, но живёт всё крепче с каждой новой встречей. ** Год пролетел незаметно. Так быстро, что когда за столом в декабрьский день, собрались за столом отмечать первый день рождения Маши, было даже удивительно, как стремительно похудел календарь. Подросли не только дети, но и Полина заметно повзрослела. Она чувствовала в себе перемену. Мысли о будущем всё чаще и чаще посещали её, не давали покоя. Она перебирала в голове разные пути, словно примеряла их на себя и никак не могла решить, какой из них выбрать. Ее всё чаще посещали мысли уйти из школы. Лёля была против и не раз говорила Полине, что голова у неё светлая, память хорошая, учёба даётся легко, а значит, бросать не следует. — Тебе учиться надо, Поля, — убеждала Лёля. — Пока есть возможность, учись. Тем более осталось совсем немного. Перед тобой откроются двери институтов. Разве могла когда нибудь маманя помыслить, что ее дочк

Марсик попал к нам серым пушистым безымянным комочком. Мы никак не могли придумать имя своей радости. Васька, Барсик - избито. Как тогда? На лбу полосатика красовалась чёткая шерстяная буква «М». Ну что ж, не Барсик так Марсик. ⠀ Мелкое мохнатое чудище ухмыльнулось: «Ха! Сами виноваты. Как лодку назовёшь, так она и поплывёт. Я Марс, бог войны!» ⠀ Погладить котишку можно было только, пока он спал. В остальное время он охотился на наши руки. Я ходила вся покусанная и поцарапанная, будто накануне продиралась сквозь заросли дикого шиповника. ⠀ Спустя какое-то время Марс подрос, стал мяукать басом и проситься на улицу. Целый год я всеми силами делала из него домашнее животное. Но дикость, сидевшая в нём, победила. После очередных душераздирающих воплей я открыла перед кошаком двери свободы. ⠀ Через полчаса вышла посмотреть, далеко ли убежал мой питомец. Питомец сидел посреди двора, между двумя пятиэтажными домами, и орал благим матом. Я поняла, что ему страшно, и решила, что мой дикий кот нагулялся. Подошла, чтобы взять на ручки. ⠀ И тут зверь вцепился в мою руку зубами, а задними лапами стал отталкиваться. При этом он рычал и подвывал, и всё глубже запускал острые клыки в мою плоть. ⠀ Время остановилось. Какой-то кошмарный сон. Не могу пошевелиться... Читать продолжение здесь. У автора много и смешных историй. Подпишитесь и убедитесь сами.

Есть в Max один очень весёлый канал, обладающий поразительным эффектом. Если в него зайти грустным, хмурым и мрачным, то выйдешь всегда весёлым и с улыбкой до ушей. А зовётся этот космически ироничный и жизнерадостный блог — Хьюстон, у нас проблемы. Вы сами почитайте и ощутите этот эффект на себе: Очень опасные уроки самообороны от бабули (в конце вас разберёт приступ смеха) Чересчур подозрительное купе (по этой истории нужно срочно снимать кино) Убойный корпоратив на крайнем Севере (ну как такое могло произойти) Хьюстон, у нас проблемы – не просто канал, это таблетка от тоски и хандры в наше непростое время. Ссылку на канал оставляю здесь 👇 https://max.ru/we_have_problems