Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

емно. Он вошёл в переднюю быстро, снял пальто почти машинально и, не отвечая на вопросительный взгляд лакея, сразу направился к лестнице. Теперь он не колебался. То, что ещё утром казалось страшным разговором, после встречи с Надеждой стало необходимостью. Он должен был сказать матери. Не просить позволения украдкой, не ждать удобной минуты, не смотреть, как его тихо подводят к Ланской. Сказать прямо: он выбрал. У комнаты Марии Григорьевны он остановился только на мгновение. За дверью слышался тихий голос Груни. Александр постучал и вошёл. Мария Григорьевна полулежала на кровати. Лицо её было бледно до прозрачности, губы сухо сомкнуты. Груня сидела рядом и растирала барыне руки, осторожно массируя каждый палец, будто надеялась вернуть тепло не только в кожу, но и в саму жизнь. Мария Григорьевна открыла глаза и сразу поняла: сын пришёл не просто справиться о её здоровье. Она едва заметно махнула рукой. — Ступай, Груня. Служанка подняла на Александра тревожный взгляд, но спорить не посмела. Быстро встала, поправила одеяло и молча вышла. Александр подошёл к кровати и сел на то место, где только что сидела Груня. — Как вы себя чувствуете, маменька? Мария Григорьевна смотрела на него пристально. — Речь сейчас не обо мне. — Но мне важно знать. — Устала, — коротко сказала она. — Вот и всё. Я вижу, ты хочешь мне что-то сообщить. Александр опустил глаза, потом снова поднял их на мать. — Да, маменька. Я принял решение и очень надеюсь, что вы примете его благосклонно. Мария Григорьевна чуть усмехнулась — слабо, но горько. — Саша, я не могу принять благосклонно твою глупость. Надеюсь, сейчас ты скажешь мне что-нибудь более приятное. Он побледнел, но не отступил. — Да, маменька, я скажу. Но не то, что вы ждёте. Она медленно пошевелила пальцами, словно проверяя, слушаются ли руки. — Вот как. — И мне, право, сейчас трудно решить, можно ли такое говорить вам в вашем состоянии. — Если уж начал, не тяни. Что там у тебя? Александр вдохнул. Он вспомнил Надежду: её руку, оставшуюся в его руке; её тихое «я не пожалею»; доверие в её глазах. После этого невозможно было снова стать человеком, которого ведут чужие расчёты. — Маменька, я решил жениться. Мария Григорьевна будто перестала дышать. Она не сразу ответила. Только приподнялась на локте, глядя на сына широко раскрытыми глазами. В лице её промелькнуло всё сразу: надежда, страх, ожидание. На одно мгновение она, кажется, позволила себе поверить, что сын пришёл назвать Ланскую. — На ком же? — спросила она почти шёпотом. Александр произнёс тихо, но твёрдо: — На Наденьке. Вернее, на Надежде Андреевне Звоновой. Тень прошла по лицу Марии Григорьевны. — На ком? — На Надежде Андреевне Звоновой. — Я не знаю такой девицы. — Вы узнаете её, маменька. Она прекрасная девушка. Добрая, скромная… — Это та, — перебила Мария Григорьевна, и голос её стал глухим, — что без имени и без приданого? Александр замолчал на одно мгновение. Ему хотелось возразить: у неё есть имя; у неё есть достоинство; есть душа, которой не сыскать в ваших расчётах. Но сейчас он видел только лицо матери — измученное, напряжённое, уже готовое к удару. И всё же солгать не мог. — Да, маменька, — сказал он. — Она самая. Мария Григорьевна резко закрыла глаза. Сначала Александр подумал, что она просто отвернулась от него, не желая продолжать разговор. Но в следующую секунду она вся обмякла и тяжело рухнула на подушки. Рука её соскользнула с одеяла. Дыхание сорвалось, стало хриплым и частым. — Маменька! Александр вскочил. Лицо Марии Григорьевны побелело, губы посинели. Она пыталась вдохнуть, но грудь поднималась с мучительным усилием. Пальцы судорожно сжались, потом разжались. — Груня! — крикнул Александр, бросаясь к двери. — Груня! Скорее! Дверь распахнулась почти сразу: старая служанка, видно, и не уходила далеко. — Господи помилуй! — вырвалось у неё. — Лекарство! То, что доктор велел при приступе! Груня метнулась к столику, руки её дрожали, но она быстро нашла нужный пузырёк. Александр поддерживал мать, боясь, что она сейчас исчезнет у него на

тали молчала. Потом голос её прозвучал резко, почти чуждо: — Вы солгали. Софья Васильевна вздрогнула, но только на одно мгновение. — Осторожнее, Наталья. — Нет, маменька. Вы солгали. Я не давала согласия. Я не рада. Я просила вас не писать этого. — Ты просила невозможного. — Вы не имели права. — Я имела право матери. — Мать не должна продавать дочь! Софья Васильевна резко выпрямилась. — Немедленно замолчи. Но Наталья уже не могла остановиться. — Вы отправили моё согласие туда, где его не было. Вы решили, что моя жизнь — это бумага, которую можно запечатать и послать с лакеем. — Довольно. — Нет, не довольно! Я сама напишу Марии Петровне. — Ты не сделаешь этого. — Сделаю. — Нет. Софья Васильевна произнесла это тихо, но в её голосе появилась такая твёрдость, что Наталья невольно остановилась. — Если ты осмелишься устроить сцену, написать Тобольским, отказаться публично или каким бы то ни было образом опозорить нас, нам с папенькой придётся принять меры. — Какие меры? — Наталья смотрела на мать расширенными глазами. — Такие, какие принимают родители, когда дочь не умеет владеть собой. — Вы угрожаете мне? — Я предупреждаю. — Чем? Софья Васильевна подошла ближе. — В случае неповиновения ты останешься дома. В своей комнате. Без выездов, без балов, без встреч, без переписки. Пока не придёшь в себя и не поймёшь, что твой каприз не стоит разрушенной судьбы. Наталья смотрела на неё так, словно видела впервые. — Вы готовы меня запереть? — Если понадобится — да. Ответ был страшен именно тем, что Софья Васильевна не кричала. Она говорила ровно, почти спокойно. Это было уже не раздражение, не вспышка, а решение. Натали медленно отошла к столу и оперлась на него рукой. — Значит, я должна молчать? — Ты должна подумать. — О чём? — О том, что тебе предлагают. — Мне предлагают жизнь с человеком, которого я не люблю. — Тебе предлагают положение, уважение, богатство, блестящее будущее. А любовь, если она настоящая, придёт с доверием и привычкой. Наталья горько усмехнулась. — Вы говорите так, будто любовь можно воспитать, как послушание. — Иногда послушание спасает там, где чувство губит. — Тогда я, видно, не хочу спасаться. Софья Васильевна побледнела от гнева. — Ты говоришь безумные вещи. — Нет. Я говорю то, что вы не хотите слышать. Мать и дочь стояли друг против друга в светлой гостиной, где всё было устроено для покоя: мягкие кресла, вышитые подушки, фарфоровые статуэтки, цветы на столике. Но в эту минуту комната казалась холодной и чужой. — Наталья, — сказала Софья Васильевна уже тише, — я делаю это ради тебя. — Нет, маменька. Вы делаете это ради той Натальи, которую себе придумали. — Ты жестока. — А вы? Софья Васильевна отвернулась. Ответить было нечего. Или слишком многое. Натали вдруг устало опустилась в кресло. — Что теперь будет? — Мы будем ждать ответа от Тобольских. — А я? — А ты будешь вести себя прилично. — И если я откажусь? Софья Васильевна посмотрела на дочь. — Тогда ты сама вынудишь нас к строгости. Наталья закрыла глаза. Ей казалось, что письмо, отправленное утром, уже летит по Петербургу быстрее всякой кареты и тянет за собой цепь, которую вот-вот сомкнут у неё на руках. — Я не выйду за него, — сказала она тихо. Софья Васильевна услышала, но сделала вид, что не слышит. — К ужину спустишься вовремя, — произнесла она. — И прошу тебя: без сцен. Она вышла. Наталья осталась одна. За окном шёл мелкий снег. На столе лежала раскрытая книга, но теперь она казалась совершенно бессмысленной. В доме всё было тихо, чинно, благопристойно. И где-то в этом благопристойном доме уже решали, как долго придётся держать её взаперти, чтобы она стала счастливой. К балу у Кручинских Софья Васильевна начала готовить Наталью заранее. Она велела достать платье из светлого атласа, пересмотреть кружево, переменить ленты, подобрать перчатки и украшения. Горничная раскладывала всё на креслах, у зеркала, на широкой кровати; комната Натальи на несколько дней превратилась в тихую мастерскую, где каждая складка должна была служить одной цели — сделать Натали неот

ла холодно: — Во всяком случае, ему Лизоньки должно было бы хватить. Михаил Петрович нахмурился. — Не думаю, чтобы Александр сознательно увлёк Натали. — А мне уже безразлично, сознательно или нет. Итог один: моя дочь отказывается от Тобольского. От Тобольского, Михаил Петрович! И ради кого? Ради молодого человека без состояния, без определённой службы, с больной матерью и полуразорённым имением. Он тяжело вздохнул. — Я понимаю твою тревогу. — Нет, вы не понимаете. Вы всё ещё смотрите на него, как на сына Ильи. Как на племянника, которому нужно помочь. А я смотрю на Наталью. На нашу дочь. Имя дочери прозвучало резко и больно. Михаил Петрович встал, подошёл к камину, но не сказал ни слова. Софья Васильевна продолжала: — Мы сделали всё, что могли, и даже больше. Пора наконец родственникам самим принимать решения и решать свои проблемы. — Как ты предлагаешь сказать это Марии Григорьевне? — Так и сказать. Он обернулся. — Софья. — А что? Разве это неправда? Мы их приняли, пригрели, дали Александру дорогу в будущее. А вместо благодарности что получили? Наталья потеряла голову и готова погубить блестящую партию ради человека, который никогда не должен был становиться для неё чем-то большим, чем бедный кузен. — Натали ещё не сказала, что любит именно Александра. Софья Васильевна посмотрела на мужа почти с жалостью. — Она могла этого не говорить. Я видела её лицо. Михаил Петрович отвернулся. Он тоже видел. И именно потому спорить было трудно. — Александр тоже хорош, — сказала Софья Васильевна глуше. — Всё это время он изображал скромность, тишину, неопытность. А вышло, что прекрасно сумел вскружить голову барышне. Да ещё какой барышне — Натали, которая никогда и никем особенно не увлекалась. — Ты несправедлива. — Возможно. Но я мать. Она подошла ближе к столу и положила руку на спинку кресла. — Скажите мне прямо: если бы речь шла не о сыне Ильи, а о всяком другом молодом человеке в таком положении, вы позволили бы ему оставаться в доме после того, как узнали бы о чувствах Натальи? Михаил Петрович не ответил. — Вот видите, — тихо сказала она. В кабинете стало душно. Огонь в камине горел ровно, но Михаилу Петровичу казалось, что воздух тяжелеет с каждой минутой. — Я не могу выгнать Марию Григорьевну, — произнёс он наконец. — Никто не говорит “выгнать”. Мы говорим — устроить. С почётом, с заботой, с объяснением, что ей нужен покой. Это будет даже разумно. А Александр пусть займётся Ланскими. Или службой. Или своим имением. Чем угодно, только не Натальей. Михаил Петрович медленно провёл рукой по лбу. — Натали может воспринять это, как насилие. — Натали сейчас воспринимает, как насилие всё, что не совпадает с её фантазиями. Пройдёт. — А если не пройдёт? — Пройдёт, если не давать ей пищи для этих чувств. Софья Васильевна говорила уже не горячо, а твёрдо и деловито. Волнение ночи, материнский страх, обида за отвергнутое счастье — всё это в ней сжалось в одно решение. — Наша благотворительность зашла слишком далеко, — сказала она. — Пока она касалась Марии Григорьевны и её болезни — я молчала. Пока речь шла о том, чтобы вывести Александра в свет, — я помогала. Но если эта благотворительность угрожает будущему нашей дочери, ей должен быть положен конец. Михаил Петрович сел обратно к столу. Лицо его было мрачным. — Ты хочешь, чтобы я поговорил с Марией Григорьевной? — Да. — Когда? — Чем скорее, тем лучше. Не завтра, не через неделю, не после нового бала, не тогда, когда Наталья ещё сильнее уверится в своём безумии. Скоро. Он долго смотрел на лежавшие перед ним бумаги, но не видел ни одной строки. Илья. Мария. Александр. Наталья. Тобольские. Ланские. Всё смешалось в такую тугую семейную петлю, что стоило потянуть за один конец — и больно становилось всем. — Я подумаю, как сказать, — произнёс он. Софья Васильевна поняла: это уже почти согласие. — Думайте, — сказала она. — Только не слишком долго. Она повернулась к двери, но у порога остановилась. — Михаил Петрович. — Что? — Мы можем пожалеть всех. Марию Григорьевну, Александра, даже его бедное буду

али, а противник, с которым нельзя больше говорить по-матерински. — Что ж, — сказала она холодно. — Посмотрим, насколько хватит твоего упрямства. Она пошла к двери. У самого порога остановилась, не оборачиваясь. — И подумай вот о чём: иногда девушка губит себя не одним неверным браком, а одним неверным отказом. Дверь закрылась. Наталья осталась одна. Она стояла посреди комнаты, не двигаясь. Потом медленно подошла к креслу, села и вновь взяла книгу. Открыла её на той же странице. Буквы расплывались. Но решение её не изменилось. К Кручинским она не поедет. ** За обедом Мария Григорьевна держалась из последних сил. Она вошла в столовую прямо, как всегда, и села так, будто одно это усилие уже было победой над болезнью. Лицо её казалось осунувшимся, под глазами легли тени, но взгляд оставался твёрдым, почти упрямым. Вся она словно говорила: тело может слабеть, но воля ещё не сдалась. Михаил Петрович несколько раз украдкой смотрел на неё. Ему нужно было понять, когда завести разговор, который он уже считал неизбежным. Разговор тяжёлый, неприятный, почти жестокий. Он видел, что Мария Григорьевна нездорова, и от этого всякое слово, приготовленное против неё, становилось труднее. Но откладывать тоже было опасно: в доме всё спуталось, и каждый новый день мог лишь сильнее затянуть этот узел. Наталья сидела бледная, с неподвижным лицом. Она не притронулась ни к супу, ни к рыбе, ни к бокалу с водой. Софья Васильевна заметила это, но сегодня не стала делать замечаний. После утреннего разговора с дочерью всякая попытка наставления казалась ей бесполезной. Александр был рядом, но словно отсутствовал. Он смотрел на тарелку, отвечал невпопад, а иногда вовсе не слышал обращённых к нему слов. Мария Григорьевна замечала это и понимала: разговор их не окончен. Напротив, он только начался — и впереди ждёт главное. Обед прошёл быстро и глухо. Почти никто не говорил. Лакеи подавали блюда в обычном порядке, но этот порядок лишь подчёркивал общее молчание. После обеда разошлись без задержки. Александр поднялся к себе, пробыл там совсем недолго, затем вышел уже одетый. В передней слуга подал ему пальто. — Александр Ильич, прикажете экипаж? — спросил тот. — Нет. Я пройдусь. Он не сказал, куда направляется, и никто не успел его остановить. На улице стоял сухой мороз. Александр шёл быстро, почти не замечая дороги. В нём уже не было прежней растерянности. То, что ещё утром казалось тяжёлым раздумьем, к этому часу стало решением. Он шёл к Звоновым. Там его приняли с искренней радостью. Ольги Васильевны дома не было: она уехала с визитом к знакомой. В гостиной сидели Маша и Надя. Перед ними на пюпитре лежали ноты; Маша разучивала новую пьесу, сбиваясь, смеясь и уверяя, что композитор, должно быть, ненавидел человеческие пальцы. Надежда стояла рядом, терпеливо показывая ей трудные места. При появлении Александра Маша поднялась первой. — Александр Ильич! Вот это удача. Мы как раз погибали от музыки. Надежда обернулась. Радость вспыхнула в её лице сразу, ещё прежде, чем она успела её скрыть. Александр увидел это — и сердце его дрогнуло. — Простите, что явился без предупреждения, — сказал он. — Мы вас за это не простим, а поблагодарим, — ответила Маша. — Надя, правда? Надежда покраснела. — Мы очень рады. Маша взглянула на них обоих — быстро, весело, но уже с пониманием. Потом закрыла ноты. — А я, кажется, вспомнила, что мне нужно срочно найти маменькины пяльцы. Они, конечно, не там, где я их ищу, но долг зовёт. — Маша… — тихо сказала Надежда. — Что? Пяльцы — дело серьёзное. Александр Ильич, развлекайте Надю разговором, пока я спасаю дом от беспорядка. Она вышла так стремительно, что её намерение стало совершенно ясно. Александр был ей благодарен. В комнате стало тихо. За окном падал прозрачный зимний свет. На пюпитре лежали раскрытые ноты, будто разговор, начатый музыкой, должен был продолжиться уже словами. Надежда стояла у фортепьяно, не зная, сесть ли ей, подойти ли к столу, позвать ли кого-нибудь. Александр заметил её смущение и сам сделал шаг ближе. Продолжен

разобрался в том, что носит в себе. — Ты ничего от меня не скрываешь? — спросила она тише. Он отвёл глаза. — Ничего, что мог бы сейчас рассказать. Ответ был странный, но сил спорить у Марии Григорьевны уже не осталось. Она откинулась на подушки. — Хорошо. Ступай. Я устала. Александр подошёл, поцеловал ей руку. — Спокойной ночи, маменька. — Спокойной ночи. Он вышел. Мария Григорьевна ещё долго лежала с открытыми глазами. В доме было тихо, за окнами стояла зимняя ночь, где-то внизу прошёл слуга и погасил последний свет. Она ничего не добилась. Ни от сына, ни от хозяев, ни от этого странного ужина, после которого каждый унёс свою тайну в свою комнату. С полным недоумением и тяжёлой тревогой она закрыла глаза. Софья Васильевна не спала всю ночь. Свеча у её постели давно догорела, в комнате стояла темнота, но сон не шёл. Она лежала неподвижно, с открытыми глазами, слушала редкие звуки большого дома и снова возвращалась к одному и тому же: к Натальиному лицу в кабинете, к её упрямому голосу, к этому невозможному: «Я вовсе не рада такой новости». Нет, этого нельзя было оставить так. Сначала Софья Васильевна пыталась объяснить всё внезапностью. Девочка растерялась, испугалась будущего, не сумела сразу оценить счастья. Но чем дольше она думала, тем яснее становилось: причина была не в Тобольском. Причина была в Александре. Может быть, он и не хотел. Может быть, даже сам ничего не понимал. С его прямотой, с этим вечным смущением и печальными глазами, он вполне мог вскружить девушке голову, не сделав для того ни одного решительного шага. Натали любила всё необычное; ей всегда мало было того, что лежало прямо перед ней. Тобольский — безупречный, знатный, богатый — казался ей слишком правильным. А Александр, бедный, задумчивый, будто бы обречённый на какую-то тайную драму, пришёлся к её романтическому воображению куда опаснее. Софья Васильевна села в постели. За окном было темно; только снежный отсвет чуть белел на стекле. В доме всё спало, но ей казалось, что тишина эта обманчива. Где-то за стенами уже притаилась беда, тихо, незаметно, как болезнь. Она знала характер дочери. Натали могла смеяться, спорить, упрямиться из-за пустяка, но если в ней поднималось настоящее чувство — или то, что она принимала за чувство, — она становилась опасна прежде всего для самой себя. Она не отступит сразу. Будет молчать, худеть, не есть, смотреть в сторону, делать вид, что всё равно, и тем сильнее цепляться за свою несчастную выдумку. Александр же не стоил этих мучений. Софья Васильевна встала, накинула шаль и прошла к окну. Холод от стекла коснулся лица. Она долго смотрела в тёмный двор, где сторожевой фонарь едва освещал снег и неподвижные очертания каретного сарая. И зачем только они приехали? Эта мысль была нехорошая, почти неприличная, но Софья Васильевна не стала её отгонять. Мария Григорьевна достаточно накуролесила в своей жизни, чтобы забыть дорогу в Петербург навсегда. Ушла когда-то из света — вот и сидела бы в своём Калитине. Но нет, посмела явиться снова: больная, гордая, с бедным сыном и с тем прошлым, о котором в приличном доме предпочитали не вспоминать. Конечно, Михаила Петровича можно было понять. Он не мог поступить иначе. Илья всё-таки был ему братом. Как бы ни сложилась жизнь, как бы ни разошлись их дороги, кровь оставалась кровью. А Александр — племянник. Принять их, пригласить доктора, помочь деньгами, ввести молодого человека в общество — всё это было благородно и даже необходимо. Но теперь дело повернулось слишком неожиданно и опасно. Теперь речь шла уже не о милосердии к бедным родственникам, а о судьбе Натали. Софья Васильевна сжала пальцы на краю шали. Если Александр останется в доме, Наталья не успокоится. Она будет видеть его за завтраком, за ужином, в библиотеке, на лестнице, в гостиной. Ей будет довольно случайного взгляда, одного слова, одной общей поездки — и всё начнётся снова. А рядом Тобольский. Лучший жених сезона. Возможность, которую нельзя потерять из-за девичьей горячки. Нет. Родственников следовало удалить. Продо

ещё стояло между ними. — Деньги важны, — произнёс Александр после паузы. — Я не мальчик и понимаю это. Но я намерен сам определять своё будущее. Не матушка, не Софья Васильевна, не дядюшка, не ты. Сам. Тихон смотрел на него устало. — А Ланская? Ты не хочешь быть с ней? — Нет. — А если тебя всё же к ней подведут? — Значит, я должен буду остановиться раньше, чем станет поздно. — Ты умеешь говорить решительно, когда дело уже почти проиграно. — Тогда начну выигрывать поздно. Тихон невольно усмехнулся, но улыбка сразу погасла. — Ты её любишь? Александр не ответил сразу. В кофейне стало будто тише. Даже голоса за соседними столами отдалились. — Да, — сказал он. — Кажется, да. Тихон опустил глаза. Это короткое признание решило больше, чем весь спор. — Что ж, — произнёс он. — Тогда мне остаётся только отступить. — Я этого не требую. — А я и не по твоему требованию. Он поднялся. Александр тоже встал. Некоторое время они стояли друг против друга — два друга, ещё не ставшие врагами, но уже утратившие прежнюю простоту. Тихон протянул руку первым. — Не будем ссориться, Саша. Александр крепко пожал её. — Не будем. — Но и прежними этот разговор нас не сделает. — Знаю. Тихон кивнул. — Береги её. Если уж она выбрала тебя. — Постараюсь быть достойным. — Постарайся не разорить её вместе с собой. Это было сказано почти жестоко, но в голосе Тихона слышалась не злость — боль. Он надел шляпу и вышел. Александр остался ещё на минуту у стола. Потом медленно взял перчатки, расплатился и вышел на улицу. Снег шёл гуще. Он шёл по Невскому, не замечая прохожих, и впервые за последние дни чувствовал не растерянность, а ясность. Неприятную, тревожную, но всё же ясность. Надежда ему дорога. Дорога настолько, что ради неё он только что почти потерял лёгкость многолетней дружбы. И если даже Тихон, честный, добрый Тихон, счёл себя вправе просить его отступить, значит, время ожидания прошло. Нужно было действовать. Не кружить Надежде голову. Не прятаться за визитами, случайными разговорами и робкими признаниями. Не позволять другим решать, кому он должен улыбаться и на ком жениться. Александр остановился посреди улицы. Перед ним лежал тот же Петербург: блестящий, холодный, расчётливый. Но теперь он уже не казался только ловушкой. Он стал полем, на котором нужно было сделать свой ход. Александр вернулся домой уже к сумеркам. Карета остановилась у крыльца, слуга распахнул дверцу и помог выйти. В голове у него всё ещё звучали слова друга: «Ты же не можешь дать ей ничего». Они были горьки, несправедливы — и всё же слишком близки к правде, чтобы отмахнуться от них легко. Он сделал шаг к подъезду, но в эту минуту к крыльцу подкатила другая карета. Лошади остановились резко, почти одновременно; лакей поспешил к дверце. Александр узнал экипаж Софьи Васильевны и тотчас отступил в сторону, чтобы встретить хозяйку дома. Дверца отворилась. Слуга подал руку барыне и помог ей сойти на землю. — Позвольте проводить вас, Софья Васильевна, — сказал Александр, подходя. Она взглянула на него и кивнула с неожиданной мягкостью. — Благодарю вас, Александр Ильич. Он подал ей руку. Софья Васильевна была в превосходном расположении духа. Это чувствовалось сразу: в лёгкости её шага, в живости глаз, в едва заметной улыбке, которую она не торопилась скрывать. Обычно сдержанная, внимательная к каждому слову и движению, теперь она казалась почти взволнованной — но не тревогой, а чем-то приятным, давно ожидаемым. — Вы ездили куда-то? — спросила она, когда они поднимались по ступеням. — Навещал знакомого. — Ах да, вашего друга из деревни? — Тихона Константиновича Медникова. — Разумеется. Она произнесла это рассеянно, как будто мысли её были заняты совсем другим. В передней слуги помогли снять тёплую накидку. Софья Васильевна, всё ещё улыбаясь каким-то своим мыслям, передала муфту Нюре, поправила причестку и вдруг сказала Александру: — Ужин сегодня, пожалуй, придётся немного отложить. Надеюсь, вы не будете против? Он даже не сразу ответил. Такого в доме Неретиных с ним ещё не случалось. Здесь вс

Это больше, чем хорошая партия, — сказал он. — Это блестяще. Лучше того, на что мы могли рассчитывать. — Именно. — Николай Семёнович красив, воспитан, богат, принят всюду. За ним состояние, имя, будущее… — И он выбрал Натали, — с тихим торжеством прибавила Софья Васильевна. Михаил Петрович посмотрел на жену и впервые за весь разговор улыбнулся открыто. — Это прекрасно. Она наклонилась вперёд. — Мы договорились, что я пришлю Марии Петровне записку. Но, право, мне кажется, тут даже нечего обсуждать. Конечно, мы согласны. Вы ведь не возражаете? Вопрос был задан только для порядка. Михаил Петрович это понял и усмехнулся. В этом напоре, в этой уверенности, в этом немедленном стремлении уже решить всё за всех была вся Софья Васильевна. — Вы уже всё решили, голубушка. — Я решила лишь то, что решит всякая благоразумная мать. — И благоразумный отец тоже, — сказал он. Софья Васильевна просияла. — Значит, вы согласны? — Разумеется. Он снова прошёлся по кабинету, но теперь шаг его был легче. Радость владела им всё сильнее. Ещё утром он думал о делах. И вдруг — такое известие. Судьба Натальи, казавшаяся ему важной, но ещё далёкой заботой, вдруг почти устроилась сама собой, да ещё с таким блеском, каким не всегда награждает даже самых предусмотрительных родителей. — Остаётся узнать, что скажет Натали, — заметил он. Софья Васильевна на мгновение поджала губы. — Натали скажет то, что должна сказать. Натали не глупа. Она поймёт, какое счастье ей предлагается. Она влюбится в него по уши. Михаил Петрович не стал спорить. Всё было очевидно. Нельзя было представить себе более выгодного, более красивого, более прочного союза. — Значит, Мария Петровна ждёт ответа? — спросил он. — Да. Тобольские ждут ответ. Он подошёл к столу, взял лежавший там нож для бумаг и рассеянно повертел его в руках. — Тобольские… — повторил он задумчиво. — Это откроет Наталии прекрасное положение. — Не только откроет, — ответила Софья Васильевна. — Упрочит. Сделает её одной из самых завидных молодых женщин Петербурга. В этих словах было всё, о чём она мечтала для дочери: блеск, вес, богатый дом, почёт, зависть знакомых, уверенность в завтрашнем дне. И ещё — победа. Та тихая, сладкая победа матери, чью дочь выбрал жених, за которым гонялись другие. Радость была так велика, что супруги на мгновение забыли обычную сдержанность. Софья Васильевна, ещё недавно державшаяся торжественно и прямо, вдруг поднялась, а Михаил Петрович сделал шаг ей навстречу. Они обнялись — не долго, не пылко, но так искренне, как давно уже не позволяли себе при дневном свете и в стенах кабинета. — Софья, — сказал Михаил Петрович, слегка отстранившись, — если всё это устроится… — Устроится, — твёрдо ответила она. — Не может не устроиться. В голосе её было столько уверенности, что Михаил Петрович улыбнулся. Он прошёлся по кабинету, потом остановился возле стола. — Когда лучше поговорить с Натали? — Сейчас, разумеется. — Сейчас? — А чего ждать? Ужин я велела немного отложить. У нас есть время. К тому же такую новость не держат в ящике письменного стола. — Она может быть удивлена. — Тем приятнее будет удивление, — сказала Софья Васильевна. — Думаю, она будет очень рада. Михаил Петрович посмотрел на жену. Ему хотелось разделить её уверенность без всякого сомнения. Да и какие могли быть сомнения? Николай Семёнович Тобольский — красавец, богач, желанный жених всего сезона — сам изъявлял серьёзное намерение к их дочери. Это было не просто удачное сватовство. Это была победа. Он позвонил в колокольчик. Слуга вошёл почти сразу. — Позовите Наталью Михайловну. Скажите, мы ждём её здесь. — Слушаю, барин. Слуга вышел. Софья Васильевна села, но усидеть спокойно не могла. Она то поправляла браслет, то разглаживала складку платья, то бросала взгляд на дверь. Михаил Петрович тоже не принимался за бумаги. Оба ждали. Наталья явилась не тотчас. Прошло несколько минут. Потом за дверью послышались лёгкие шаги, и она вошла. Она закрыла за собой дверь и остановилась на пороге. — Вы звали меня? Натали сразу заметила: что-то слу

етрович, — ты обязана объясниться. — Нет, папенька. — Как это — нет? — Я не хочу сейчас называть его. — Почему? — спросила Софья Васильевна. Наталья чуть сжала руки. — Потому что вы всё равно не примете моего выбора. — Значит, выбор таков, что его нельзя принять? — резко спросила мать. Наталья вздрогнула, но промолчала. Софья Васильевна сделала несколько шагов по кабинету, потом остановилась перед дочерью. — Ты понимаешь, что говоришь? Тебе предлагают судьбу, о которой мечтают лучшие семьи Петербурга. Николай Семёнович может дать тебе всё. — Кроме того, что мне нужно. — А что тебе нужно? Наталья посмотрела прямо на мать. — Не быть несчастной. В кабинете стало тихо. Слова эти, простые и почти детские, вдруг прозвучали так серьёзно, что даже Софья Васильевна не сразу нашлась с ответом. — Я буду несчастной с Тобольским, — сказала Наталья. Она повернулась к отцу. — Позвольте мне выйти, папенька. — Нет уж, — резко произнесла Софья Васильевна прежде, чем Михаил Петрович успел ответить. — Ты никуда не пойдёшь, пока не согласишься на предложение Тобольского. Наталья медленно перевела на неё взгляд. В глазах её уже не было ни страха, ни растерянности. Только боль — и упрямство, которое Софья Васильевна хорошо знала. — Тогда, маменька, — тихо сказала она, — боюсь, я останусь здесь надолго. Слова Натальи повисли в кабинете так тяжело, что на несколько мгновений никто не двинулся. Михаил Петрович смотрел на дочь растерянно, почти с недоверием. Софья Васильевна стояла напротив неё прямая, побледневшая от негодования и тревоги. Радость, с которой они ещё недавно обнимались, исчезла без следа. — Наталья, — заговорила наконец Софья Васильевна, — я не позволю тебе испортить свою жизнь. — Мою жизнь? — тихо переспросила Натали. — Именно твою. Потому что сейчас ты говоришь не умом, а каким-то вздорным упрямством. Ты придумала себе любовь и теперь готова ради этой выдумки оттолкнуть счастье, которое иной девушке и во сне не приснится. — Я ничего не придумала. — Придумала, — твёрдо сказала мать. — Или, по крайней мере, приняла за чувство то, что вовсе не является чувством. Да, я согласна: бывает большая любовь. Бывает. Но не всякое волнение сердца достойно этого имени. Иногда это просто увлечение, влечение, каприз воображения. Наталья сжала губы. — Вы даже не знаете, о ком я говорю. — Зато догадываюсь. Она сказала это резко — и слишком быстро. Михаил Петрович поднял глаза. Наталья замерла. Софья Васильевна всматривалась в лицо дочери с той беспощадной внимательностью, какой прежде оценивала платья, гостей, брачные намерения чужих домов. — Это Александр Ильич? — спросила она. Натали вспыхнула. Этого было достаточно. — Боже мой, — произнесла Софья Васильевна, и в голосе её прозвучало уже не одно раздражение, а настоящий испуг. — Вот до чего дошло. — Маменька… — Молчи. Ни слова больше. Михаил Петрович медленно поднялся. — Софья, — сказал он глухо. Но продолжить не смог. Он смотрел на дочь и чувствовал, как в нём поднимается раздражение — тяжёлое, горячее, почти болезненное. Не столько даже против Александра, сколько против самой Натали: против её слепоты, её своеволия, её детского непонимания. Она казалась ему сейчас не взрослой девушкой на пороге блестящей партии, а упрямым ребёнком. — Ступай к себе, — сказал он строго. Наталья посмотрела на него. — Папенька… — Ступай. Разговор окончен. — Но я не согласилась. — Я сказал: разговор окончен. Она перевела взгляд на мать. Софья Васильевна стояла неподвижно, с каменным лицом. — Идите, Наталья Михайловна, — произнесла она холодно. — И подумайте, что вы сегодня позволили себе сказать. Наталья молча повернулась и вышла. Дверь закрылась. И только тогда Михаил Петрович резко прошёлся по кабинету. — Вот это воспитание! — произнёс он, не глядя на жену. — Прекрасно, Софья. Блистательно. Дочь не понимает, что такое положение, что такое брак, что такое её собственное будущее. Софья Васильевна побледнела ещё сильнее. — Вы хотите сказать, что я виновата? — А кто должен был подготовить её к замужеству? Кто должен был о

андр Ильич также не едет. Он вышел к хозяевам дома бледный, взволнованный, но держался сдержанно. — Прошу меня извинить, — сказал он Михаилу Петровичу и Софье Васильевне. — Маменьке сегодня хуже. Я не могу оставить её. Это было правдой. Мария Григорьевна действительно чувствовала себя плохо, и Александр не собирался покидать дом. Но Софья Васильевна, услышав его отказ, только крепче сжала губы. Теперь картина становилась почти неприличной. Наталья не едет. Александр не едет. А Тобольские ждут увидеть Натали у Кручинских. Петербург умеет складывать два обстоятельства в один слух куда быстрее, чем нужно. — Разумеется, — холодно сказала Софья Васильевна. — Здоровье Марии Григорьевны прежде всего. Александр поклонился. Михаил Петрович посмотрел на него внимательно, но ничего не сказал. Ему сейчас хватало собственной тревоги. В итоге к Кручинским супругам пришлось ехать вдвоём. Игнорировать такой прием было невозможно. Тем более теперь, когда Тобольские уже сделали шаг навстречу, а письмо Софьи Васильевны ушло с выражением благодарности и почти согласием. Отсутствие всей семьи Неретиных выглядело бы хуже отказа: оно породило бы вопросы, а вопросы в Петербурге редко оставались без ответов, даже если ответы выдумывали посторонние. Карета тронулась. Софья Васильевна сидела прямая, неподвижная, с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул. Михаил Петрович смотрел в окно. За стеклом мелькали снежные улицы, фонари, тёмные фасады домов. Ни он, ни жена долго не говорили. Первой нарушила молчание Софья Васильевна: — Нужно оттянуть время. — Я знаю. — Мария Петровна непременно спросит о Натали. — Скажем, что она нездорова. — Один раз это сойдёт. — А второй? Софья Васильевна резко повернула к нему голову. — До второго раза Наталья должна прийти в себя. Михаил Петрович ничего не ответил. Они оба понимали: времени почти нет. Тобольские проявили интерес не для того, чтобы ждать месяцами. Николя был слишком завидным женихом, за ним наблюдали слишком внимательно. Если Неретины начнут уклоняться, молчать, не показывать Натали там, где она должна быть, Петербург быстро почувствует неладное. А если Тобольские сочтут себя оскорблёнными — всё рухнет. — Мы не можем тянуть долго, — сказал Михаил Петрович. — Значит, будем тянуть недолго, но твёрдо. Завтра я снова поговорю с ней. — Ты уже говорила. — Значит, буду говорить иначе. Он устало закрыл глаза. — Только не сломай её, Софья. — Лучше сломать упрямство, чем жизнь. Карета остановилась у дома Кручинских. Снаружи сияли окна, подъезд был полон экипажей, лакеи встречали гостей, слышались голоса, смех, музыка. Там, внутри, всё должно было быть блестяще и празднично. Софья Васильевна поправила перчатки. — Улыбайтесь, Михаил Петрович. Он посмотрел на неё. — Вы тоже. Она подняла голову. — Я умею. Дверца открылась. Они вышли к свету, к людям, к вопросам, на которые пока ещё не знали ответа. Хозяева приняли Неретиных тепло — так, как их принимали во многих домах Петербурга. Кручинские умели давать балы. В доме всё было приготовлено с тем блеском, который не казался нарочитым: яркие люстры, густой свет свечей, зеркала, умножавшие залы, свежие цветы в вазах, белые перчатки лакеев, ровный гул голосов. Бал только начинался, но воздух уже был полон ожидания. Музыканты настроили инструменты. Первые звуки скрипок прошли по зале, как приглашение — лёгкое, торжественное, почти волшебное. Молодые девушки оживились, кавалеры стали выпрямляться, матери внимательно оглядывали залу, как поле, где сейчас начнётся важная игра. Софья Васильевна вошла под руку с Михаилом Петровичем и с первой же минуты поняла: Тобольские здесь. Она заметила Николя  краем глаза — у дальней колонны, в окружении нескольких знакомых. Николя стоял спокойно, говорил с кем-то из молодых людей, улыбался своей ровной, безупречной улыбкой. Ни одно движение не выдавало нетерпения. Но Софья Васильевна знала: если он ждёт Наталью, он непременно спросит о ней. Продолжение завтра.

ь тревожила его меньше, чем её молчание. Он чувствовал: она хочет разговора. Они поднялись наверх. Груня уже ждала в комнате, но Мария Григорьевна коротко сказала: — Оставь нас. Груня посмотрела на барыню, на Александра и, ничего не спросив, вышла. Мария Григорьевна села в кресло у окна. Несколько мгновений она переводила дыхание, потом подняла глаза на сына. — Теперь говори. Александр стоял перед ней молча. — Что происходит? — спросила она. — И не тверди, что ты устал. Я вижу, когда человек устал, а когда его что-то гложет. Он отвёл взгляд. — Маменька… — Саша, ты обеспокоен. Вчера за ужином — сегодня за завтраком. Ты будто не здесь. Я не знаю, что происходит в этом доме, но я вижу: ты что-то скрываешь. Он сжал руки за спиной. За окном по улице проехали сани, и звон бубенцов на мгновение показался особенно далёким. — Я не хотел вас тревожить, — сказал Александр. Мария Григорьевна чуть побледнела. — Значит, есть чем тревожить. Он поднял на неё глаза и понял: уклониться уже не удастся так легко. Но сказать правду — всю правду — он всё ещё не мог. Мария Григорьевна долго смотрела на сына. Он стоял у окна, высокий, бледный, с тем упрямо-замкнутым выражением лица, которое она знала с его детства. Так он молчал, когда уже всё решил, но ещё не нашёл в себе мужества сказать. — Саша, — произнесла она, — я жду. Он обернулся. — Маменька, право, я не знаю, что вы хотите услышать. — Правду. — Я просто устал. — Нет. Усталость иначе сидит в человеке. Ты не устал — ты измучен. Чем? Александр молчал. Мария Григорьевна чуть подалась вперёд. Это движение далось ей с трудом, и он тотчас шагнул к ней. — Не надо, я сама, — остановила она его. — Лучше отвечай. О чём ты думаешь? Какие мысли тебя терзают? Уж не хозяйственные ли дела Калитина вдруг стали для тебя страшнее Петербурга? Он слабо улыбнулся. — Хозяйственные дела Калитина всегда страшны. — Не шути. Ты не умеешь шутить, когда скрываешь главное. Она сказала это спокойно, но от её спокойствия ему стало тяжелее. Александр смотрел на мать и понимал: так или иначе, рассказать придётся. Не обо всём — нет, не о страшной Натальиной догадке, не о сомнениях в собственном происхождении. Этого он сейчас не имел права касаться. Но о Ланской, о Надежде, о своём сердце — нужно было сказать. Он знал, как болезненно она отреагирует. И потому опять отступил. — Маменька, в Петербурге всё слишком быстро. Встречи, разговоры, новые лица… Я ещё не привык. — Привыкнешь. Молодой человек привыкает скорее, чем ему кажется. И, между прочим, у Ланских ты провёл вечер недурно? Вот оно. Александр опустил глаза. — Недурно. — Елизавета Андреевна была довольна? — Кажется, да. — Ты опять это “кажется”. Саша, когда девушка довольна молодым человеком, это видно без всяких “кажется”. Он промолчал. Мария Григорьевна пристально смотрела на него. — Когда ты поедешь к ним в следующий раз? — Я не знаю. — Надо знать. С такими вещами не медлят. Если родители Елизаветы Андреевны приняли тебя благосклонно, следует укреплять расположение. — Маменька… — Что? Ты думаешь, её отец согласится сразу? Разумеется, нет. Он будет узнавать, расспрашивать, считать. Но у тебя есть имя. Ты Неретин. При умном поведении и при благосклонности самой девушки многое возможно. Александр вдруг выпрямился. — Елизавету Андреевну Ланскую я не рассматриваю в качестве своей жены. Мария Григорьевна замолчала. Тишина стала такой резкой, что даже огонь в камине будто треснул громче обычного. — Что ты сказал? — Я её не люблю, маменька. Она хорошая барышня, милая, добрая, но я не хочу провести с ней всю жизнь. Мария Григорьевна смотрела на него так, словно не сразу поверила услышанному. — Не хочешь? — Нет. — С каких пор молодые люди стали начинать разговор о браке с того, чего они не хотят? — С тех пор, как поняли, что обмануть женщину — подлость. — Громкие слова, — тихо сказала она. — Очень громкие. И очень удобные для юности. Он побледнел. — Я не хочу быть неблагодарным. Я понимаю, что все желают мне добра. Вы, Михаил Петрович, Софья Васильевна. Но я не могу ухаживать