Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

книгу и стал объяснять: — Вот здесь, Илья Петрович, озимого клина около ста десятин, а вот ярового… — Позвольте, — перебил тот. — Чем именно одно отличается от другого? Управляющий растерялся. — Озимое осенью сеют, барин. — А яровое? — Весной. Илья Петрович несколько секунд молчал. — Продолжайте. Через четверть часа речь зашла о скоте, кормах и запасах. Илья Петрович отложил карандаш. — Скажите откровенно: всё это действительно должен знать помещик? Управляющий осторожно ответил: — Так ведь хозяйство ваше, Илья Петрович. Вечером Мария Григорьевна застала мужа в кабинете. Он стоял у окна и смотрел на серое поле за садом. — Вы чем-то расстроены? Илья Петрович повернулся. — Сегодня выяснилось, что я совершенно не представляю, как выращивают хлеб. В глазах Марии Григорьевны мелькнула улыбка. — Это поправимо. — Боюсь, не всё так просто. До сегодняшнего дня я даже не задумывался, почему одно зерно сеют осенью, а другое весной. А после разговора о молочном хозяйстве мне пришлось признаться самому себе, что я весьма смутно представляю, каким образом в хозяйстве появляется сыр. Мария Григорьевна невольно рассмеялась. Это был первый настоящий смех, прозвучавший за всю их дорогу и первые дни пребывания на новом месте. Илья Петрович тоже улыбнулся, но почти сразу посерьёзнел. — Вам смешно, Мария Григорьевна, а мне предстоит всем этим управлять. — Тогда придётся научиться. — Вам кажется, что это возможно? — Человек учится очень многому, когда его к тому принуждает необходимость. Илья Петрович посмотрел на неё внимательнее. В этих словах было то, чего ему самому теперь особенно не хватало, — привычка не рассуждать о том, нравится ли тебе положение, а прежде всего думать, как в нём выжить. Мария Григорьевна тоже ничего не знала о деревенском хозяйстве. Она выросла не среди полей, амбаров и скотных дворов и едва ли разбиралась в посевах лучше мужа. Но годы скромной жизни с больной матерью научили её другому: считать деньги, замечать необходимые расходы, отказываться от лишнего и не ждать, что затруднение исчезнет само. Уже на следующий день она попросила управляющего пройти с ней по дому. — Начнём с жилых комнат, — сказала Мария Григорьевна. — Покажите, какие печи исправны. — Да все, должно быть, топятся. Она остановилась. — «Должно быть» меня не устраивает. Скоро холода. Прикажите проверить каждую. В спальне она подошла к окну и приложила ладонь к раме. — Здесь сильный сквозняк. — Подбить можно, барыня. — Значит, подбейте. И здесь тоже. И в соседней комнате. — Слушаюсь. — Что с крышей? Управляющий вздохнул. — Местами течёт. — Местами — это где? Так началось восстановление дома. Мария Григорьевна уставала быстро. Беременность уже давала о себе знать: после долгого обхода комнат ей приходилось садиться, иногда внезапно бледнело лицо, появлялась слабость. Илья Петрович замечал это и начинал сердиться. — Мария Григорьевна, прошу вас, довольно на сегодня. — Я ещё не закончила. — Вы едва стоите. — Тогда я посижу пять минут. — Вам вообще не следует этим заниматься. Она подняла на него глаза. — А кому следует? — Управляющему. — Если бы он занимался домом, Илья Петрович, мы не нашли бы его в таком состоянии. Возразить было нечего. Через несколько минут Мария Григорьевна действительно вставала и продолжала обход. Илья Петрович всё чаще наблюдал за ней с удивлением. Она была дворянкой, молодой женщиной, привыкшей к петербургской жизни не меньше его, и всё же именно она первой сумела принять действительность такой, какой та была. Не жаловалась на старый дом, не сравнивала его с Петербургом, не спрашивала, за что судьба забросила её сюда. Она просто смотрела, что нужно сделать прежде наступления холодов. Однажды вечером она разложила на столе записи расходов. — Илья Петрович, посмотрите. Он сел напротив. — Я в них всё равно понимаю меньше вас. — Придётся понимать. Деньги вашего батюшки не бесконечны. Она показала ему несколько строк. — Если сделать всё сразу, нам не хватит средств. Поэтому прежде всего крыша, печи, окна и жилые комнаты. Остальное придётс

я оставить до другого времени. — Делайте так, как считаете нужным. Мария Григорьевна взглянула на него с лёгким укором. — Это не только моё хозяйство. Илья Петрович помолчал. — Простите. Я постараюсь разобраться. Но хозяйство не принимало его, а он не принимал хозяйство. Ему было мучительно скучно слушать разговоры о посеве, скоте и запасах. Он не чувствовал в себе ни интереса, ни хозяйственной хватки. Всё, к чему его готовили с юности, осталось в другой жизни — университет, служба, Петербург, разговоры о государстве и законах. Теперь ему предлагали думать о количестве дров на зиму и о том, сколько хлеба удастся получить с полей. Особенно тяжело становилось, когда речь заходила о крестьянах. После одного разговора с управляющим Илья Петрович вошёл в гостиную раздражённый и долго ходил от окна к камину. — Что случилось? — спросила Мария Григорьевна. — Мне объясняли, сколько крестьяне должны дать хозяйству. — И? — Я видел их избы, Мария Григорьевна. У некоторых самих почти ничего нет. Она закрыла лежавшую перед ней расходную книгу. — Я понимаю. — Нет, я не могу спокойно рассуждать о людях, как о доходе. Мария Григорьевна помолчала. — А если имение перестанет приносить хоть что-нибудь, чем мы будем обедать сами? Чем будем содержать дом? Илья Петрович раздражённо отвернулся. — Значит, всё сводится к деньгам. — Когда их мало, очень многое к ним сводится. Он посмотрел на неё. — Вы говорите удивительно спокойно. — Потому что я давно знаю, что такое недостаток средств. Вы столкнулись с этим впервые. Фраза прозвучала без упрёка, но Илья Петрович замолчал. Мария Григорьевна была права. К осени дом постепенно изменился. Не стал богатым и нарядным, но снова сделался пригодным для жизни. Окна починили, печи переложили там. Привели в порядок крышу, заготовили дрова. В жилых комнатах стало сухо, появились чистые шторы, мебель. Назначили прислугу, распределили обязанности. Однажды утром Мария Григорьевна остановилась у окна спальни и провела ладонью вдоль рамы. Сквозняка не было. — Вот теперь, пожалуй, можно встречать зиму, — сказала она. Илья Петрович стоял возле двери. — Это ваша заслуга. — Это заслуга денег Петра Константиновича. — Деньги сами не нашли мастеров и не заставили управляющего  заняться домом. Она устало улыбнулась. — Значит, заслуга общая. Но денег оставалось всё меньше. После ремонта, закупки дров и необходимых вещей та сумма, которая при отъезде казалась Илье Петровичу весьма значительной, сократилась почти пугающе. Однажды вечером Мария Григорьевна снова сидела за столом со счетами, а рядом лежали несколько монет и записки о предстоящих расходах. Илья Петрович подошёл. — Всё настолько плохо? — Не настолько, чтобы пугаться. Но достаточно, чтобы быть осторожнее. — Сколько осталось? Она назвала сумму. Илья Петрович нахмурился. — Так мало? — Мы починили дом, подготовились к зиме и приобрели самое необходимое. Деньги имеют свойство уменьшаться, если ими пользоваться. Он сел напротив. — А впереди ещё ребёнок. Мария Григорьевна невольно положила руку на живот. — Именно поэтому придётся считать всё ещё тщательнее. Илья Петрович посмотрел на неё и почувствовал знакомую тяжесть. Ребёнок Евгения. Он никогда не забывал об этом, даже если вслух они не касались этой темы. Деревенская жизнь угнетала его всё сильнее.  Да, он был свободен — мог выйти из дома, пройти по саду, увидеть небо, сесть на лошадь. И всё же эта свобода временами казалась продолжением наказания. Петербург остался далеко, служебное будущее исчезло, отношения с отцом были разрушены, а всё, что окружало теперь Илью Петровича, было ему чуждо. Единственным человеком, ради которого он ещё пытался принимать эту жизнь, оставалась Мария Григорьевна. Он любил её по-прежнему, но теперь любовь стала тише. В нём почти не осталось ожидания взаимности. Илья Петрович видел, как она иногда застывает возле камина, и понимал, чьё лицо в эти минуты стоит перед ней и  о ком она думает. Продолжение.

режде всего крыша, печи, окна и жилые комнаты. Остальное придётся оставить до другого времени. — Делайте так, как считаете нужным. Мария Григорьевна взглянула на него с лёгким укором. — Это не только моё хозяйство. Илья Петрович помолчал. — Простите. Я постараюсь разобраться. Но хозяйство не принимало его, а он не принимал хозяйство. Ему было мучительно скучно слушать разговоры о посеве, скоте и запасах. Он не чувствовал в себе ни интереса, ни хозяйственной хватки. Всё, к чему его готовили с юности, осталось в другой жизни — университет, служба, Петербург, разговоры о государстве и законах. Теперь ему предлагали думать о количестве дров на зиму и о том, сколько хлеба удастся получить с полей. Особенно тяжело становилось, когда речь заходила о крестьянах. После одного разговора с управляющим Илья Петрович вошёл в гостиную раздражённый и долго ходил от окна к камину. — Что случилось? — спросила Мария Григорьевна. — Мне объясняли, сколько крестьяне должны дать хозяйству. — И? — Я видел их избы, Мария Григорьевна. У некоторых самих почти ничего нет. Она закрыла лежавшую перед ней расходную книгу. — Я понимаю. — Нет, я не могу спокойно рассуждать о людях, как о доходе. Мария Григорьевна помолчала. — А если имение перестанет приносить хоть что-нибудь, чем мы будем обедать сами? Чем будем содержать дом? Илья Петрович раздражённо отвернулся. — Значит, всё сводится к деньгам. — Когда их мало, очень многое к ним сводится. Он посмотрел на неё. — Вы говорите удивительно спокойно. — Потому что я давно знаю, что такое недостаток средств. Вы столкнулись с этим впервые. Фраза прозвучала без упрёка, но Илья Петрович замолчал. Мария Григорьевна была права. К осени дом постепенно изменился. Не стал богатым и нарядным, но снова сделался пригодным для жизни. Окна починили, печи переложили там. Привели в порядок крышу, заготовили дрова. В жилых комнатах стало сухо, появились чистые шторы, мебель. Назначили прислугу, распределили обязанности. Однажды утром Мария Григорьевна остановилась у окна спальни и провела ладонью вдоль рамы. Сквозняка не было. — Вот теперь, пожалуй, можно встречать зиму, — сказала она. Илья Петрович стоял возле двери. — Это ваша заслуга. — Это заслуга денег Петра Константиновича. — Деньги сами не нашли мастеров и не заставили управляющего  заняться домом. Она устало улыбнулась. — Значит, заслуга общая. Но денег оставалось всё меньше. После ремонта, закупки дров и необходимых вещей та сумма, которая при отъезде казалась Илье Петровичу весьма значительной, сократилась почти пугающе. Однажды вечером Мария Григорьевна снова сидела за столом со счетами, а рядом лежали несколько монет и записки о предстоящих расходах. Илья Петрович подошёл. — Всё настолько плохо? — Не настолько, чтобы пугаться. Но достаточно, чтобы быть осторожнее. — Сколько осталось? Она назвала сумму. Илья Петрович нахмурился. — Так мало? — Мы починили дом, подготовились к зиме и приобрели самое необходимое. Деньги имеют свойство уменьшаться, если ими пользоваться. Он сел напротив. — А впереди ещё ребёнок. Мария Григорьевна невольно положила руку на живот. — Именно поэтому придётся считать всё ещё тщательнее. Илья Петрович посмотрел на неё и почувствовал знакомую тяжесть. Ребёнок Евгения. Он никогда не забывал об этом, даже если вслух они не касались этой темы. Деревенская жизнь угнетала его всё сильнее.  Да, он был свободен — мог выйти из дома, пройти по саду, увидеть небо, сесть на лошадь. И всё же эта свобода временами казалась продолжением наказания. Петербург остался далеко, служебное будущее исчезло, отношения с отцом были разрушены, а всё, что окружало теперь Илью Петровича, было ему чуждо. Единственным человеком, ради которого он ещё пытался принимать эту жизнь, оставалась Мария Григорьевна. Он любил её по-прежнему, но теперь любовь стала тише. В нём почти не осталось ожидания взаимности. Илья Петрович видел, как она иногда застывает возле камина, и понимал, чьё лицо в эти минуты стоит перед ней и  о ком она думает.   Однажды управляющий раскрыл перед ним

ГОРЬКИЙ МЁД 136  Начало Однажды управляющий раскрыл перед ним книгу и стал объяснять: — Вот здесь, Илья Петрович, озимого клина около ста десятин, а вот ярового… — Позвольте, — перебил тот. — Чем именно одно отличается от другого? Управляющий растерялся. — Озимое осенью сеют, барин. — А яровое? — Весной. Илья Петрович несколько секунд молчал. — Продолжайте. Через четверть часа речь зашла о скоте, кормах и запасах. Илья Петрович отложил карандаш. — Скажите откровенно: всё это действительно должен знать помещик? Управляющий осторожно ответил: — Так ведь хозяйство ваше, Илья Петрович. Вечером Мария Григорьевна застала мужа в кабинете. Он стоял у окна и смотрел на серое поле за садом. — Вы чем-то расстроены? Илья Петрович повернулся. — Сегодня выяснилось, что я совершенно не представляю, как выращивают хлеб. В глазах Марии Григорьевны мелькнула улыбка. — Это поправимо. — Боюсь, не всё так просто. До сегодняшнего дня я даже не задумывался, почему одно зерно сеют осенью, а другое весной. А после разговора о молочном хозяйстве мне пришлось признаться самому себе, что я весьма смутно представляю, каким образом в хозяйстве появляется сыр. Мария Григорьевна невольно рассмеялась. Это был первый настоящий смех, прозвучавший за всю их дорогу и первые дни пребывания на новом месте. Илья Петрович тоже улыбнулся, но почти сразу посерьёзнел. — Вам смешно, Мария Григорьевна, а мне предстоит всем этим управлять. — Тогда придётся научиться. — Вам кажется, что это возможно? — Человек учится очень многому, когда его к тому принуждает необходимость. Илья Петрович посмотрел на неё внимательнее. В этих словах было то, чего ему самому теперь особенно не хватало, — привычка не рассуждать о том, нравится ли тебе положение, а прежде всего думать, как в нём выжить. Мария Григорьевна тоже ничего не знала о деревенском хозяйстве. Она выросла не среди полей, амбаров и скотных дворов и едва ли разбиралась в посевах лучше мужа. Но годы скромной жизни с больной матерью научили её другому: считать деньги, замечать необходимые расходы, отказываться от лишнего и не ждать, что затруднение исчезнет само. Уже на следующий день она попросила управляющего пройти с ней по дому. — Начнём с жилых комнат, — сказала Мария Григорьевна. — Покажите, какие печи исправны. — Да все, должно быть, топятся. Она остановилась. — «Должно быть» меня не устраивает. Скоро холода. Прикажите проверить каждую. В спальне она подошла к окну и приложила ладонь к раме. — Здесь сильный сквозняк. — Подбить можно, барыня. — Значит, подбейте. И здесь тоже. И в соседней комнате. — Слушаюсь. — Что с крышей? Управляющий вздохнул. — Местами течёт. — Местами — это где? Так началось восстановление дома. Мария Григорьевна уставала быстро. Беременность уже давала о себе знать: после долгого обхода комнат ей приходилось садиться, иногда внезапно бледнело лицо, появлялась слабость. Илья Петрович замечал это и начинал сердиться. — Мария Григорьевна, прошу вас, довольно на сегодня. — Я ещё не закончила. — Вы едва стоите. — Тогда я посижу пять минут. — Вам вообще не следует этим заниматься. Она подняла на него глаза. — А кому следует? — Управляющему. — Если бы он занимался домом, Илья Петрович, мы не нашли бы его в таком состоянии. Возразить было нечего. Через несколько минут Мария Григорьевна действительно вставала и продолжала обход. Илья Петрович всё чаще наблюдал за ней с удивлением. Она была дворянкой, молодой женщиной, привыкшей к петербургской жизни не меньше его, и всё же именно она первой сумела принять действительность такой, какой та была. Не жаловалась на старый дом, не сравнивала его с Петербургом, не спрашивала, за что судьба забросила её сюда. Она просто смотрела, что нужно сделать прежде наступления холодов. Однажды вечером она разложила на столе записи расходов. — Илья Петрович, посмотрите. Он сел напротив. — Я в них всё равно понимаю меньше вас. — Придётся понимать. Деньги вашего батюшки не бесконечны. Она показала ему несколько строк. — Если сделать всё сразу, нам не хватит средств. Поэтому п

ГОРЬКИЙ МЁД 141   Оба письма к брату остались в столе. — Почему вы не отправляете письма? — спросила однажды Мария Григорьевна, случайно увидев конверт. Илья Петрович сразу положил сверху бумаги. — Не вижу смысла. — Может быть, Михаил Петрович ждёт вашего письма. Он усмехнулся. — Если бы ждал, сам написал бы. — Возможно, он думает то же самое. — Пусть думает. После этого Мария Григорьевна к теме не возвращалась. Постепенно Илья Петрович становился равнодушным ко многому, что прежде хотя бы раздражало. Он всё реже спорил с управляющим, всё чаще отвечал: «Поступайте, как считаете нужным». Иногда целыми днями не выходил из кабинета. Там появилось вино. Сначала бутылка стояла в шкафу для гостей. Потом Илья Петрович начал наливать себе по бокалу вечером, когда дом затихал. Он садился у окна или возле камина и пил медленно, почти без удовольствия. Мария Григорьевна заметила это не сразу. Однажды она вошла поздно вечером и увидела на столе бокал. — Вы ещё не ложитесь? — Не хочется. — Илья Петрович, уже поздно. — Я знаю. Она посмотрела на вино. — Вам это помогает? Он перевёл взгляд на бокал. — Не знаю. — Тогда зачем? Илья Петрович пожал плечами. — Хотя бы вечер идёт быстрее. Мария Григорьевна долго смотрела на него. — Мне больно видеть вас таким. Он усмехнулся. — Каким? — Безразличным ко всему. — Вы преувеличиваете. — Нет. Она подошла к столу. — У вас есть сын. Есть дом. Есть хозяйство, которое вы сами начали поднимать. — Хозяйство поднимали вы. — Мы. — Не спорьте. Вы всегда умели жить лучше меня. Мария Григорьевна нахмурилась. — Что это значит? Илья Петрович повернул бокал в пальцах. — Вы принимаете то, что вам даёт жизнь. Я всё время думаю о том, чего она у меня отняла. — Тогда перестаньте. Он посмотрел на неё почти с удивлением. — Так просто? — Нет. Но иначе вы потеряете и то, что у вас осталось. Илья Петрович долго молчал. Потом поставил бокал. — Вы правы, Мария Григорьевна. Но на следующий вечер снова налил вина. Никакие разговоры не могли вернуть ему прежний интерес к жизни. Мария Григорьевна могла поддерживать дом, считать расходы, заставлять хозяйство работать, заботиться об Александре. Но вытащить мужа из той внутренней пустоты, в которой он сам постепенно устраивался, она не могла.  Илья Петрович всё глубже уходил в себя. Калитино казалось ему клеткой, хотя двери дома были открыты. Он мог ехать куда угодно — кроме одного места, куда хотел вернуться больше всего. В Петербург. И чем яснее он понимал, что прежнего Петербурга для него уже никогда не будет, тем меньше находил причин интересоваться тем, что происходило вокруг. Оставался только Александр. Иногда сын вбегал в кабинет, забирался к нему на колени, что-то рассказывал, требовал посмотреть новую игрушку или книгу. Тогда лицо Ильи Петровича оживало. Он слушал, улыбался, отвечал на вопросы и на некоторое время становился прежним. Мария Григорьевна замечала эти минуты. И всякий раз думала, что, возможно, именно мальчик ещё удерживает его здесь — среди живых, среди забот, среди той жизни, от которой Илья Петрович так настойчиво пытался отвернуться. Следующие два года словно медленно стирали Илью Петровича из жизни. Он ещё ходил по дому, появлялся за столом, иногда выходил во двор, принимал управляющего, если Мария Григорьевна особенно настаивала, но прежнего человека в нём оставалось всё меньше. Он говорил редко, ел без аппетита, почти ничем не интересовался. Когда речь заходила о деле, он неизменно отвечал: — Поступайте, как находите нужным. — Илья Петрович, — осторожно говорила Мария Григорьевна, — всё-таки выслушайте до конца. Здесь речь о деньгах. Он переводил на неё усталый взгляд. — Вы лучше меня знаете, как следует поступить. — Но имение принадлежит вам. — Имение принадлежит тому, кто им занимается, Мария Григорьевна. А это давно уже не я. Он, действительно, ничем не занимался. Он всё чаще наливал себе вина. Илья Петрович не напивался шумно, не терял достоинства, не устра

ивал сцен. Он пил так же, как делал теперь всё остальное, — тихо и один. Наливал немного, сидел возле окна или камина и медленно опустошал. — Илья Петрович, вам не следует столько пить, - тревожилась Мария Григорьевна. Он смотрел на неё спокойно. — Вы видели меня пьяным? — Я этого  не говорю. — Тогда в чём дело? Она подошла ближе. — В том, что вы каждый вечер сидите здесь один. — Мне так спокойнее. — Вам не спокойнее. Вам  безразличнее. Он долго молчал, потом усмехнулся. — Возможно, это и есть спокойствие. — Нет. Это не спокойствие. Илья Петрович отвернулся к тёмному окну. — А что вы от меня хотите, Мария Григорьевна? Чтобы я радовался? Чему? Тому, как разумно распорядился собственной жизнью? Она ничего не ответила. Он поставил бокал. — Я получил всё, что только мог пожелать молодой человек моего положения. Имя, воспитание, образование, будущее. И всё это собственными руками уничтожил. Ради чего? Теперь уже и сам не сумею объяснить. — Вы были молоды. — Это слабое оправдание. — Но вы живы. У вас есть Александр Ильич. При имени сына лицо его на мгновение смягчилось. — Именно поэтому мне особенно стыдно. — Почему? — Потому что я не смогу дать ему того, что получил сам. Мария Григорьевна хотела возразить, но Илья Петрович продолжил: — Я не смогу показать ему Петербург таким, каким знал его. Не смогу открыть перед ним те двери, которые открывались передо мной. Не знаю даже, хватит ли у нас средств дать ему приличное образование. — Мы что-нибудь придумаем. Он посмотрел на неё с тихой грустью. — Вы всегда что-нибудь придумываете. А я всю жизнь только разрушаю. Продолжение.

ГОРЬКИЙ МЁД 140    Начало Калитино снова превратилось для Ильи Петровича в место наказания. Он всё чаще думал о том, что хозяйство, сколько бы они ни старались, никогда не даст ему того достатка, к которому он привык с детства. Даже в лучшие годы доходы были скромными. Нужно было чинить постройки, поддерживать дом, кормить людей, закупать необходимое, оставлять зерно на посев. Деньги сейчас уходили прежде, чем он успевал почувствовать себя обеспеченным человеком. Особенно тяжело было думать об Александре. Когда сын подрастал и начинал задавать вопросы, Илья Петрович всё чаще вспоминал собственное детство. Хороших учителей. Книги. Петербург. Университет. Тот мир, который когда-то казался ему естественным и вечным. Однажды он долго наблюдал из окна, как Александр бегает по двору. Мария Григорьевна вошла и положила на стол письмо от матери. — О чём вы задумались? — О нём. Она посмотрела в окно. — Что с ним? — Пока ничего. — Тогда почему такое лицо? Илья Петрович помолчал. — Я не знаю, что смогу ему дать. — Вы уже дали ему дом. — Дом в глуши. — Семью. Он усмехнулся без радости. — И весьма сомнительное будущее. Мария Григорьевна нахмурилась. — Не говорите так. — Почему? Я получил образование, видел мир, жил в столице. А он? Что будет у него? — Ему ещё рано решать, что у него будет. — А мне не рано думать. Он отвернулся от окна. — Я не хочу, чтобы Александр вырос человеком, который знает только эти поля и дорогу до уездного города. Мария Григорьевна ответила мягко: — Тогда сделайте всё, чтобы этого не произошло. — На какие средства? Она ничего не сказала. Илья Петрович горько усмехнулся. — Вот именно. Эти мысли преследовали его всё чаще. Он боялся, что сын однажды посмотрит на него так же, как сам Илья когда-то смотрел на деревенских помещиков, редко покидавших свои усадьбы. К этому прибавлялось другое, ещё более мучительное чувство. Мария Григорьевна его не любила. Илья Петрович никогда не обманывал себя на этот счёт. Она относилась к нему с глубоким уважением, советовалась с ним, признавала в нём хозяина дома, была благодарна за всё, что он сделал для неё и Александра. Всё это было, но не было любви. Он чувствовал это в мелочах. В том, как она благодарила его за заботу — именно благодарила. В спокойной сдержанности её прикосновений. В тех редких минутах, когда она, думая, что остаётся одна, вдруг надолго застывала возле окна или камина и лицо её становилось совсем другим. Илья Петрович знал, о ком она думает. О Евгении. Он никогда не спрашивал. Никогда не напоминал ей о том, что она его жена. Никогда не требовал чувств, которых у неё не было. Ему хватало того, что Мария Григорьевна рядом. Даже если это соседство порой причиняло боль. Одним вечером она сказала: — Вы сегодня опять почти ничего не ели. — Я не голоден. — Вчера вы говорили то же самое. — Значит, уже второй день не голоден. Она посмотрела на него с укором. — Илья Петрович, я серьёзно. — И я. — Нет. Вы снова закрылись в кабинете на целый день. Он поднял глаза от книги, которую всё равно не читал. — Мне хотелось побыть одному. — Вы и без того почти всегда один. Эта фраза задела. — Я вам в тягость? Мария Григорьевна испуганно посмотрела на него. — Как вы могли так подумать? — Не знаю. В последнее время у меня много глупых мыслей. Она подошла ближе. — Вы мне не в тягость. Я никогда не забуду, что вы сделали для меня. Илья Петрович опустил взгляд. Вот опять. Благодарность. Он сам когда-то сказал, что ничего большего не потребует. И слово держал. Но иногда эта благодарность звучала мучительнее холодности. Годы шли и Илья Петрович становился всё замкнутее. С соседями знакомился неохотно. На приглашения отвечал отказом, сам почти никого не звал. Если кто-то всё же приезжал, был безукоризненно вежлив, поддерживал разговор, но после отъезда гостей заметно мрачнел. Единственно, кого он еще терпел был Константин Андреевич Медников. Тот, в отличие от других,  не проявлял к жизни соседа праздного любопытства. — Почему вы избегаете людей? — спрашивала Мария Григорьевна. — Я никого н

е избегаю. — Мы третий раз отказались от приглашения. — Мне незачем туда ехать. — Иногда человеку нужно видеть кого-то кроме собственной семьи. — Мне достаточно собственной семьи. Она понимала, что спорить бесполезно. На самом деле Илье Петровичу всё время казалось, что окружающие помнят.  Помнят арест. Суд. Его политическое дело. Ссылку в имение. Даже если никто ни о чём не спрашивал, он ловил взгляды и сам приписывал им смысл. Если разговор внезапно умолкал при его появлении, был уверен, что говорили о нём. Если кто-то становился чрезмерно любезен, видел в этом жалость. Если держался холодно — осуждение. Так он всё больше отдалялся от мира. А чем меньше видел людей, тем сильнее убеждался, что они его осуждают. Одиночество замыкалось вокруг него. Петербург снился ему особенно часто. Не тот Петербург последних месяцев перед арестом, а прежний: живой, сияющий, шумный. Улицы, знакомые дома, университет, гостиные, театр, зимние вечера, звон полозьев по снегу. Иногда он просыпался после такого сна и несколько секунд не понимал, почему за окном не слышно экипажей. Потом видел знакомый потолок спальни в Калитине. И всё возвращалось. Однажды ему пришла мысль написать Михаилу Петровичу. Он долго сидел над чистым листом, потом начал: «Дорогой брат…» Остановился. Слово показалось чужим. Он всё-таки написал несколько страниц. О смерти батюшки, о Калитине, об Александре. Ни разу не попросил денег, не жаловался. Только в конце написал, что хотел бы знать, как живёт Михаил. Письмо пролежало на столе два дня. Потом Илья Петрович убрал его в ящик. Не отправил. Через несколько месяцев написал второе. Оно было короче, холоднее и, как ему казалось, достойнее. Его постигла та же судьба.  Продолжение.

сего крыша, печи, окна и жилые комнаты. Остальное придётся оставить до другого времени. — Делайте так, как считаете нужным. Мария Григорьевна взглянула на него с лёгким укором. — Это не только моё хозяйство. Илья Петрович помолчал. — Простите. Я постараюсь разобраться. Но хозяйство не принимало его, а он не принимал хозяйство. Ему было мучительно скучно слушать разговоры о посеве, скоте и запасах. Он не чувствовал в себе ни интереса, ни хозяйственной хватки. Всё, к чему его готовили с юности, осталось в другой жизни — университет, служба, Петербург, разговоры о государстве и законах. Теперь ему предлагали думать о количестве дров на зиму и о том, сколько хлеба удастся получить с полей. Особенно тяжело становилось, когда речь заходила о крестьянах. После одного разговора с управляющим Илья Петрович вошёл в гостиную раздражённый и долго ходил от окна к камину. — Что случилось? — спросила Мария Григорьевна. — Мне объясняли, сколько крестьяне должны дать хозяйству. — И? — Я видел их избы, Мария Григорьевна. У некоторых самих почти ничего нет. Она закрыла лежавшую перед ней расходную книгу. — Я понимаю. — Нет, я не могу спокойно рассуждать о людях, как о доходе. Мария Григорьевна помолчала. — А если имение перестанет приносить хоть что-нибудь, чем мы будем обедать сами? Чем будем содержать дом? Илья Петрович раздражённо отвернулся. — Значит, всё сводится к деньгам. — Когда их мало, очень многое к ним сводится. Он посмотрел на неё. — Вы говорите удивительно спокойно. — Потому что я давно знаю, что такое недостаток средств. Вы столкнулись с этим впервые. Фраза прозвучала без упрёка, но Илья Петрович замолчал. Мария Григорьевна была права. К осени дом постепенно изменился. Не стал богатым и нарядным, но снова сделался пригодным для жизни. Окна починили, печи переложили там. Привели в порядок крышу, заготовили дрова. В жилых комнатах стало сухо, появились чистые шторы, мебель. Назначили прислугу, распределили обязанности. Однажды утром Мария Григорьевна остановилась у окна спальни и провела ладонью вдоль рамы. Сквозняка не было. — Вот теперь, пожалуй, можно встречать зиму, — сказала она. Илья Петрович стоял возле двери. — Это ваша заслуга. — Это заслуга денег Петра Константиновича. — Деньги сами не нашли мастеров и не заставили управляющего  заняться домом. Она устало улыбнулась. — Значит, заслуга общая. Но денег оставалось всё меньше. После ремонта, закупки дров и необходимых вещей та сумма, которая при отъезде казалась Илье Петровичу весьма значительной, сократилась почти пугающе. Однажды вечером Мария Григорьевна снова сидела за столом со счетами, а рядом лежали несколько монет и записки о предстоящих расходах. Илья Петрович подошёл. — Всё настолько плохо? — Не настолько, чтобы пугаться. Но достаточно, чтобы быть осторожнее. — Сколько осталось? Она назвала сумму. Илья Петрович нахмурился. — Так мало? — Мы починили дом, подготовились к зиме и приобрели самое необходимое. Деньги имеют свойство уменьшаться, если ими пользоваться. Он сел напротив. — А впереди ещё ребёнок. Мария Григорьевна невольно положила руку на живот. — Именно поэтому придётся считать всё ещё тщательнее. Илья Петрович посмотрел на неё и почувствовал знакомую тяжесть. Ребёнок Евгения. Он никогда не забывал об этом, даже если вслух они не касались этой темы. Деревенская жизнь угнетала его всё сильнее.  Да, он был свободен — мог выйти из дома, пройти по саду, увидеть небо, сесть на лошадь. И всё же эта свобода временами казалась продолжением наказания. Петербург остался далеко, служебное будущее исчезло, отношения с отцом были разрушены, а всё, что окружало теперь Илью Петровича, было ему чуждо. Единственным человеком, ради которого он ещё пытался принимать эту жизнь, оставалась Мария Григорьевна. Он любил её по-прежнему, но теперь любовь стала тише. В нём почти не осталось ожидания взаимности. Илья Петрович видел, как она иногда застывает возле камина, и понимал, чьё лицо в эти минуты стоит перед ней и  о ком она думает. Продолжение.

ГОРЬКИЙ МЁД 136   Однажды управляющий раскрыл перед ним книгу и стал объяснять: — Вот здесь, Илья Петрович, озимого клина около ста десятин, а вот ярового… — Позвольте, — перебил тот. — Чем именно одно отличается от другого? Управляющий растерялся. — Озимое осенью сеют, барин. — А яровое? — Весной. Илья Петрович несколько секунд молчал. — Продолжайте. Через четверть часа речь зашла о скоте, кормах и запасах. Илья Петрович отложил карандаш. — Скажите откровенно: всё это действительно должен знать помещик? Управляющий осторожно ответил: — Так ведь хозяйство ваше, Илья Петрович. Вечером Мария Григорьевна застала мужа в кабинете. Он стоял у окна и смотрел на серое поле за садом. — Вы чем-то расстроены? Илья Петрович повернулся. — Сегодня выяснилось, что я совершенно не представляю, как выращивают хлеб. В глазах Марии Григорьевны мелькнула улыбка. — Это поправимо. — Боюсь, не всё так просто. До сегодняшнего дня я даже не задумывался, почему одно зерно сеют осенью, а другое весной. А после разговора о молочном хозяйстве мне пришлось признаться самому себе, что я весьма смутно представляю, каким образом в хозяйстве появляется сыр. Мария Григорьевна невольно рассмеялась. Это был первый настоящий смех, прозвучавший за всю их дорогу и первые дни пребывания на новом месте. Илья Петрович тоже улыбнулся, но почти сразу посерьёзнел. — Вам смешно, Мария Григорьевна, а мне предстоит всем этим управлять. — Тогда придётся научиться. — Вам кажется, что это возможно? — Человек учится очень многому, когда его к тому принуждает необходимость. Илья Петрович посмотрел на неё внимательнее. В этих словах было то, чего ему самому теперь особенно не хватало, — привычка не рассуждать о том, нравится ли тебе положение, а прежде всего думать, как в нём выжить. Мария Григорьевна тоже ничего не знала о деревенском хозяйстве. Она выросла не среди полей, амбаров и скотных дворов и едва ли разбиралась в посевах лучше мужа. Но годы скромной жизни с больной матерью научили её другому: считать деньги, замечать необходимые расходы, отказываться от лишнего и не ждать, что затруднение исчезнет само. Уже на следующий день она попросила управляющего пройти с ней по дому. — Начнём с жилых комнат, — сказала Мария Григорьевна. — Покажите, какие печи исправны. — Да все, должно быть, топятся. Она остановилась. — «Должно быть» меня не устраивает. Скоро холода. Прикажите проверить каждую. В спальне она подошла к окну и приложила ладонь к раме. — Здесь сильный сквозняк. — Подбить можно, барыня. — Значит, подбейте. И здесь тоже. И в соседней комнате. — Слушаюсь. — Что с крышей? Управляющий вздохнул. — Местами течёт. — Местами — это где? Так началось восстановление дома. Мария Григорьевна уставала быстро. Беременность уже давала о себе знать: после долгого обхода комнат ей приходилось садиться, иногда внезапно бледнело лицо, появлялась слабость. Илья Петрович замечал это и начинал сердиться. — Мария Григорьевна, прошу вас, довольно на сегодня. — Я ещё не закончила. — Вы едва стоите. — Тогда я посижу пять минут. — Вам вообще не следует этим заниматься. Она подняла на него глаза. — А кому следует? — Управляющему. — Если бы он занимался домом, Илья Петрович, мы не нашли бы его в таком состоянии. Возразить было нечего. Через несколько минут Мария Григорьевна действительно вставала и продолжала обход. Илья Петрович всё чаще наблюдал за ней с удивлением. Она была дворянкой, молодой женщиной, привыкшей к петербургской жизни не меньше его, и всё же именно она первой сумела принять действительность такой, какой та была. Не жаловалась на старый дом, не сравнивала его с Петербургом, не спрашивала, за что судьба забросила её сюда. Она просто смотрела, что нужно сделать прежде наступления холодов. Однажды вечером она разложила на столе записи расходов. — Илья Петрович, посмотрите. Он сел напротив. — Я в них всё равно понимаю меньше вас. — Придётся понимать. Деньги вашего батюшки не бесконечны. Она показала ему несколько строк. — Если сделать всё сразу, нам не хватит средств. Поэтому прежде в