Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

тя ответ и так уже видел. Лена опустила глаза, но улыбка не сходила с её лица. — Ждала. Они отошли в сторону, к старой лавке под облезлым клёном, где уже лежали первые жёлтые листья. Митька поставил ведро, сел, потом, помедлив, заговорил. Он рассказывал про завод. Про токарный цех, про тяжёлый гул станков, от которого в ушах звенит до самой ночи. Про масло на руках, про стружку, про мастера Арсения Петровича, который ворчит, но учит по делу. Про инженера Кирилла Михайловича, на которого он глядит и думает: вот таким бы стать. Лена слушала, затаив дыхание. — Ты правда хочешь быть инженером? — спросила она тихо. — Хочу, — ответил Митька. И в голосе его появилась та твёрдость, которая всегда возникала, когда он говорил о самом сокровенном. — Не просто у станка стоять. Хочу понимать всё. Чтоб не мне говорили, как делать, а я сам знал. Чтобы головой жить, не только руками. Лена смотрела на него с таким восхищением, что он даже смутился. — Это же так... хорошо, — проговорила она. — Это же правильно. У тебя получится. — Думаешь? — спросил он, хотя, видно, и сам хотел верить, но услышать это от кого-то было особенно нужно. — Уверена, — сказала она сразу. — Ты всё умеешь, если за что возьмёшься. И не боишься тяжёлого. А такие всегда идут дальше. Митька отвёл глаза. От её слов ему стало тепло, почти жарко. Будто не на лавке у детдома сидел, а где-то в другом, тихом и светлом месте, где в человека верят без оглядки и без расчёта. — Только это не скоро ещё, — буркнул он, будто защищаясь от этой нежности. — Учиться надо. Работать. Всё сразу. — Ну и что, — тут же ответила Лена. — Ты всё равно дойдёшь. Он усмехнулся чуть криво: — А ты будто всё уже знаешь. — Не всё, — сказала она. — Но про тебя знаю. После этих слов между ними на миг стало тихо. Потом Лена заговорила ещё тише, почти шёпотом: — А я бы тоже на завод пошла. Митька повернул голову. — Ты? — А что? — она даже улыбнулась. — Думаешь, не смогу? — Да не в том дело... — А в чём? Он пожал плечами. — Завод — это тебе не книжки под мышкой носить. — Ну и пусть, — упрямо сказала Лена. — Я бы всё равно пошла. Хоть ученицей. Хоть куда. Только бы поближе. Последние слова она выговорила уже совсем тихо. Но он услышал. — Поближе к чему? — спросил он, хотя и так всё понял. Лена покраснела, но глаз не отвела. — К тебе. Эти два слова легли ему на душу так, будто кто-то осторожно и точно коснулся самой больной, самой жаждущей тепла части сердца. После разговора с Полиной, после её слёз, её ожиданий, её упрямого желания тянуть его за собой в другую сторону, Ленины слова вдруг стали для него настоящим бальзамом. Не потому, что она была ближе или дороже. Нет. А потому, что впервые кто-то не ждал от него, чтобы он отказался от своей дороги, а, напротив, был готов идти рядом с ним. Продолжение читайте завтра в 09-00

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 307 Слова Митьки о том, что он хочет остаться в городе, ударили Полину неожиданно сильно. — А я буду в деревне, — тут же сказала она. Сказала быстро, почти упрямо, будто сама испугалась той пропасти, которая вдруг наметилась между их мечтами. Будто надеялась, что он сразу поймёт, сразу остановится, сразу скажет: «Ну, тогда я передумаю». Но Митька только посмотрел на неё. Полина продолжила, уже торопливо, горячо, будто старалась догнать то, что ускользало. — Ты мог бы тоже в сельхоз пойти. В колхозе ведь техники много будет. И будешь связан со всем этим. С тракторами, с молотилками, с машинами для полей. И... — она запнулась, но всё же договорила: — И мы бы были с тобой вместе. Последние слова прозвучали так тихо, что ветер почти унёс их. Но Митька услышал. Он поглядел на неё долгим, тяжёлым взглядом и ничего не ответил. Полина ждала. Ждала хоть слова. Хоть движения. Хоть тени согласия. Но он молчал. И в этом молчании она вдруг особенно остро почувствовала: после лета он стал другим. Не чужим. Нет. Всё так же родным, всё так же дорогим. Но в нём появилась какая-то отстранённость, какая-то внутренняя твердость, до которой ей сейчас не дотянуться. Будто часть его уже ушла вперёд, в ту жизнь, которую он решил для себя сам. — Ну что ты молчишь? — не выдержала она. Митька опустил глаза. — А что я скажу? — Да хоть что-нибудь. — Я не хочу в сельхоз, — ответил он наконец. — Я хочу на завод. Полина побледнела, но тут же взяла себя в руки. — Даже если я буду в деревне? Он нахмурился. — Полька... — Нет, ты скажи. — Я не знаю, как оно будет потом, — глухо проговорил он. — Но сейчас я знаю одно: я хочу быть инженером. И не потому, что в городе лучше. А потому, что меня туда тянет. Сказал — и отвернулся. Полина шла рядом и уже не слышала ни ветра, ни шороха листьев под ногами. Ей было больно. Не от того даже, что он спорил. А оттого, что не дрогнул. Не выбрал её сторону. Не ухватился за то простое, сладкое будущее, которое она ему протянула: деревня, техника, работа рядом, одна жизнь на двоих. Он выбрал своё. Они дошли до дома почти молча. У крыльца Полина остановилась, не глядя на него. — Ну, прощай тогда до следующего воскресенья. — Поль... Но она уже подняла голову, и глаза у неё блестели не то от ветра, не то от сдерживаемых слёз. — Иди, Митька. Мне домой надо. Он хотел ещё что-то сказать, но не нашёл слов. Только коротко кивнул. — Ладно. Она ушла не оборачиваясь. А Митька постоял ещё немного у ворот, потом медленно повернулся и пошёл прочь. Только не в общежитие, не обратно по своей дороге. Ноги сами понесли его к детдому. Он и сам не сразу понял, зачем идёт туда. Но чем ближе подходил к знакомым стенам, тем яснее чувствовал: ему очень хочется увидеть Ленку. Будто после этого трудного разговора с Полиной в нём всё сделалось тяжёлым, спутанным, и только одна мысль теперь тянула его туда, где были светлые, доверчивые глаза, в которых он не боялся увидеть ни укора, ни требования выбирать между собой и будущим. Лена очень обрадовалась Митьке. Он увидел её во дворе почти сразу. Уже смеркалось, в окнах детдома зажигался ранний осенний свет, сырой воздух тянул холодком, пахло мокрой листвой и угасающим днём. Лена стояла у крыльца с ведром в руке, видно, пошла по воду. Увидела его — и вся будто вспыхнула изнутри. Лицо её, обычно бледное, сразу ожило, глаза распахнулись, засияли так открыто и тепло, что у Митьки в груди что-то болезненно и сладко дрогнуло. — Митя! — вырвалось у неё. Она даже шагнула к нему быстрее, чем сама, наверное, хотела. Потом спохватилась, остановилась, но радость уже нельзя было скрыть — она вся была у неё на лице, в голосе, в том, как дрожали пальцы на дужке ведра. — Ты чего так поздно? — спросила она, и в этих словах не было упрёка, только счастье оттого, что он всё-таки пришёл. Митька взял у неё ведро. — Да так... пришёл. — А я уж думала, долго не зайдёшь. — А ты ждала? — спросил он, сам не зная, зачем спросил, хо

Дорогие читатели, многие спрашивали, где можно купить мои книги. Некоторые вы можете найти на сайте. Посмотрите, возможно, кому то станут интересны захватывающие и правдивые истории страны. ССылка здесь: https://lanalesina.ru/

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 2 - 47   Однажды немцы пришли ночью. Дверь загрохотала так, что проснулся весь дом. Тётя Дуся выскочила босиком. Лёля успела накинуть на плечи платок. Дети в спальне подняли головы, кто-то сразу заплакал. — Тихо, — сказала Лёля. — Лежите. Немцы вошли с фонарями. Свет резал темноту, скользил по стенам, по лицам, по одеялам. Они обыскали весь дом. Заглянули в кладовую, в кухню, под кровати, в сени. Один открыл сундук, другой пнул ногой старый ящик. Тётя Дуся стояла у печи, сжав руки. Лёля всё время думала только об одном: не поднимут ли половицы. Но они не подняли. Дети были напуганы, плакали. — Не плачьте, — тихо успокаивала Лёля. — Всё хорошо. Немец резко посмотрел на неё, но ничего не сказал. Потом они ушли. Дверь хлопнула так, что по стене посыпалась сухая известка. Дети плакали уже громче. Тётя Дуся села на край кровати к малышам, стала гладить их по головам. — Всё, всё, ушли. Спите, родненькие. Ушли. Лёля стояла посреди комнаты и чувствовала, как дрожат колени. Потом принялась успокаивать детей. Утром пришёл дед Иван. Выслушал молча, только лицо у него стало хмурым. — По улице всю ночь рыскали. Может, ищут кого чужого, — сказал он. — Кого? — Кто их знает. Чужого. Лёля посмотрела на спальню, где  разговаривали дети. — Лишь бы  детей не трогали. Дед Иван снял шапку, помолчал. — Пока не трогают. — Пока, — повторила Лёля. Это слово стало их жизнью. Пока есть крупа. Пока топится печь. Пока дети живы. Пока немцы ушли. Лёля вышла на крыльцо. Улица была белой, снежной, пустой, холодной. Дед Иван подошёл, встал рядом. — Ничего, Ольга Ивановна, — сказал он тихо. — Все живы и это главное. Лёля кивнула. Немцы зачастили. Как только слышался грохот в дверь, дети сразу замирали. В детдоме уже знали: открывать надо быстро. Не перечить. Не спрашивать лишнего. Выполнять всё, что велят. Тогда, может быть, обойдётся. До сих пор обходилось.  И это было уже почти счастьем. Однажды ночью Лёля услышала другой звук. Сначала ей показалось, что это ветка скребётся о стекло. Потом звук повторился — тихий, осторожный. Кто-то будто слегка стучал в окно, боясь разбудить весь дом и в то же время боясь, что его не услышат. Лёля лежала в своей комнате - кабинете на узкой кровати. Даже во сне она не могла опустить контроль над тем, что происходит. От любого шума тут же открывала глаза. Вот и сейчас приподнялась, прислушалась. И поднялась. Подошла к окну и осторожно отодвинула занавеску. За стеклом стоял человек. В темноте, в снежной мгле, трудно было понять — мужчина это или женщина. Человек был весь в снегу, сгорбленный, в надвинутой шапке. Увидев Лёлю, он поднял руки и начал жестами умолять открыть. Лёля похолодела. Несколько секунд стояла неподвижно. Потом быстро задвинула занавеску и пошла к входной двери. «Только бы не немцы. Только бы не ловушка», — мелькнуло у неё. Она убрала крючок. Не успела приоткрыть дверь, как человек сразу скользнул внутрь, тихо, почти бесшумно закрыл её за собой и сам запер. Лёля отступила на шаг. — Ольга Ивановна, это я, — зашептал незваный гость. — Юрий Фомич. Не бойтесь. Она узнала голос — и всё равно не сразу поверила. — Юрий Фомич? — выдохнула она. — Как?.. Откуда вы? Он поднял руку, прося тишины. Лицо его было худое, обросшее, глаза — тёмные, провалившиеся. На плечах таял снег. — Давайте пройдём в вашу комнату. Только тихо. Очень тихо. Они прошли в кабинет. Лёля потянулась к лампе, но Юрий Фомич сразу остановил её. — Не зажигайте. В темноте безопаснее. Она убрала руку. Комната была едва видна в сером свете от окна. В углу стояла разобранная кровать, на столе что-то лежало. Юрий Фомич остановился у стены, прислушался к коридору. — Как вы здесь опять? — прошептала Лёля. — Пришлось. Вы извините меня, Ольга Ивановна. — За что? Он посмотрел на неё устало и серьёзно. — За то, что потревожил. Ситуация безвыходная. Пока идти больше не к кому. Лёля молчала. Юрий Фомич говорил тихо, почти одними губами: — У меня к вам большая просьба. Очень большая. К кому-либо обратиться не могу. Наша секретная явка на грани

провала. Немцы о чём-то догадываются. Могут устроить нашим людям западню. Лёля слушала и чувствовала, как внутри у неё медленно поднимается страх. — Каким людям, Юрий Фомич? Он задержал взгляд на её лице. — Вам лучше меньше знать. Но скажу: подполье живёт. Работает. У нас в городе была явочная точка, но теперь она почти раскрыта. Нам очень нужен в городе связной. — Связной? — едва слышно повторила Лёля. — Да. — Я? — Выручайте. Я знаю, что вы человек надёжный. Она невольно оглянулась на дверь, за которой спали дети. — Юрий Фомич, у меня дети. — Знаю, Ольга Ивановна. Знаю. — Немцы сюда ходят. Ночью приходят. Проверяют кровати. — Потому и прошу вас, — сказал он ещё тише. — Подозрения на вас не упадут. Детский дом. Больные ребятишки. Женщины. Кому придёт в голову искать здесь связь? Лёля сжала руки. — Что я должна делать? — Иногда к вам будут приходить люди. Передавать информацию. А потом будет приходить другой человек и забирать её. — Какую информацию? — Чаще всего шифровки. Пока связь снова не наладим. Она долго молчала. В темноте слышалось, как где-то в спальне ребёнок закашлялся. Потом Юлия Макаровна тихо сказала: «Попей водички, милый», — значит, всё-таки не спала. Лёля прошептала: — Я здесь не одна. У меня Дуся. Юлия Макаровна. — Я помню. Я видел их. Думаю, они не любопытные и не болтливые. — Вы думаете? — Мне больше не к кому идти. Эти слова прозвучали просто. Без давления. Без красивых речей. И от этого стали тяжелее. Лёля подошла к столу, оперлась о край. Перед глазами у неё стояли дети: худые лица, горячие лбы, тонкие руки поверх одеял. И рядом — другая мысль: если подполье сорвётся, если люди попадут в западню, немцы станут ещё злее, ещё страшнее. В этом городе всё было связано одним тугим узлом: дети, хлеб, немцы, страх, невидимые люди, которые ещё боролись. — Как часто будут приходить ваши люди? — спросила она. — Не очень часто. Может, раз в неделю. Может, два. Может, ещё реже. — Как я пойму, что это ваши? — Скажут условные слова. Лёля закрыла глаза. — Хорошо, — сказала она. —Я помогу. Юрий Фомич облегчённо выдохнул. — Спасибо вам. Он посмотрел в угол. — Вы всегда ночуете здесь? В кабинете? — Да, — Лёля кивнула на разобранную кровать. — Сейчас здесь. В спальне пришлось освободить угол, чтоб дети могли играть. — Это хорошо. Очень хорошо. Он снова прислушался. — А сейчас мне надо идти. Лёля вдруг вспомнила главное, мучившее её последние недели. — Юрий Фомич. Он остановился. — Да? — Если будет возможность. У нас плохо с продуктами. До лета мы ещё дотянем, а там… Она не договорила. Юрий Фомич опустил глаза. — Эх, Ольга Ивановна… Как же я вам их переправлю? Лёля молчала. Он провёл рукой по лицу. — Ладно. Возможно, что-то придумаем. Не обещаю. Но попробую. Он шагнул в коридор так же бесшумно, как вошёл. Лёля открыла дверь. Ночь встретила снегом и холодной мглой. На улице не было ни одного огня. Только белая темнота, глубокая, настороженная. Юрий Фомич обернулся на одно мгновение. И исчез. Не ушёл даже — растворился в снежной мгле, будто его поглотила сама ночь. Продолжение читайте завтра.

отъехала, тётя Дуся осела на лавку. — Господи… — прошептала она. — Думала, будут искать. Лёля стояла посреди комнаты и вдруг поняла, что всё это время почти не дышала. Юлия Макаровна подошла к мальчику, который звал Лёлю, поправила ему одеяло. — Всё, тихо. Дяди ушли. Мальчик смотрел на Лёлю большими испуганными глазами. — Они нас заберут? Лёля подошла, села на край кровати и взяла его горячую руку. — Нет. Никто вас не заберёт. — А они злые? Она провела ладонью по его волосам. — Ты сейчас не думай об этом. Тебе выздоравливать надо. Он закрыл глаза. Лёля поднялась и посмотрела на Юлию Макаровну. Та была бледная, но держалась. — Вы слышали? — тихо сказала Лёля. — Они спросили про еду. — Слышала. — Хорошо, что спрятали. Юлия Макаровна кивнула. — Дед Иван вовремя всё сделал. Дед Иван появился через день. Немцы наведались и к ним. Лёля рассказала ему про визит. Старик выслушал, медленно снял шапку, перекрестился на тёмный угол. — Значит, пронесло. — Пока. — Пока — тоже жизнь. За окнами уже темнело. В городе, занятом немцами, глухо шумели машины. В спальне опять поднимался кашель — детский,  надсадный. Юлия Макаровна переходила от кровати к кровати. Тётя Дуся грела воду.  Лёля стояла посреди детдома и понимала: теперь их жизнь будет состоять из малого — спрятать мешок, согреть ребёнка, не выдать страх, не дать чужим сапогам растоптать тех, кто не мог даже подняться с постели. — Выдержим, - тихо сказала она. Юлия Макаровна услышала и обернулась. — Что? — Выдержим, говорю. Юлия Макаровна посмотрела на детей, потом на Лёлю. — Должны. И обе снова вернулись к работе. Дети болели долго. Кашель не отпускал. Он жил в спальнях днём и ночью: сухой, хриплый, надсадный. Юлия Макаровна ходила между кроватями с кружкой, тряпками, редкими порошками, и лицо у неё становилось всё строже. Дети стали худыми и бледными.  На лицах лежала долгая усталость. Щёки впали, глаза стали большими, руки — тонкими, как прутики. Даже те, кто уже поднимался с постели, ходили тихо, осторожно, будто берегли в себе остаток тепла. Продукты таяли. И хотя запасы еще были, на их пополнение рассчитывать не приходилось. Как ни экономили, в мешках убывало.  А дети всегда хотели есть. Они подходили к кухне, стояли у двери, смотрели на котёл. — Тётя Дуся, а ещё будет? Дуся сердито отворачивалась к печи. — Будет. Куда ж оно денется. А сама потом шептала Лёле: — Ольга Ивановна, завтра опять жиже варить придётся. Лёля кивала. — Варите. Дуся сжимала губы и не отвечала. Дед Иван приходил часто. Знал в подробностях, чем дышит детдом. Однажды предложил: — У нас возле дома земли много. Давайте весной раскопаем ваш огород. Картошки посадим побольше. Лёля посмотрела на него. — Копать некому, дед Иван. — А кто есть, тот и будет. — Нас всего трое. Из детей - старших шестеро. —Шестеро — это уже люди. — Они сами едва поправились. Я сомневаюсь, что они лопату удержат. Дед Иван вздохнул, провёл ладонью по бороде. — А другого пути нет, Ольга Ивановна. Лёля молчала. Она и сама это понимала. До лета они ещё как – нибудь дотянут. На остатках крупы, на жидкой похлёбке. Но следующая зима уже стояла у неё перед глазами — страшная, голодная, тёмная. Если ничего не посадить, потом будет нечем кормить детей. — Будем копать, — согласилась она. Дед Иван кивнул. — Вот и ладно. — Только не знаю, как. — По чуть-чуть. Сегодня грядку, завтра грядку. Лёля невольно усмехнулась. — Так до зимы копать  будем. Он посмотрел на неё внимательно. — Ничего, сколько осилим. Это спасение. Немцы наведывались регулярно. Сначала слышались сапоги на ступенях крыльца, потом следовал резкий стук в дверь и чужие голоса. Дети сразу замолкали. Даже самые маленькие уже знали: когда приходят немцы, надо лежать тихо. Солдаты ходили по комнатам, заглядывали в кровати, морщились от запаха болезни, от кашля, от детской худобы. Иногда что-то спрашивали. Иногда просто смотрели. Лёля отвечала ровно, коротко, стараясь не показывать ни страха, ни злости. Они уходили, и только тогда кто-нибудь из малышей начинал плакать — тихо, сдавленно, пряча

Пока мы тут с вами плюшками балуемся и отвлекаем себя просмотром мемов и рилсов, только бы не видеть то, что происходит в реальности, совсем рядом с нами существуют прекрасные и смелые люди. Такие как поэт и журналист Анна Долгарева. Канал о русской культуре этой красивой рыжеволосой девушки — совершенно особенный. Анна говорит о русском культурном коде абсолютно уникальным языком. Её простые и правдивые истории мгновенно попадают в самое сердце и остаются в нём навсегда. Именно потому, что они непридуманные. Это личный опыт — военная журналистика с женским лицом. У Анны, несмотря на молодость, уже более десяти опубликованных книг. А в её канале меня больше всего потрясли эти посты: Кошечка, которая пела и танцевала во время своего спасения из прифронтовой зоны, пронзительная история про слепую женщину-скульптора. Смотрите, какие худые спины и растерянные человеческие глаза у котов в Покровске. Поэма про миллениалов не оставит вас равнодушными, как и другие стихи автора. Такие как это стихотворение, где Гагарин разговаривает с Богом. Прямо сейчас, пока я безмятежно делаю себе кофе, Анечка Долгарева снимает фоторепортаж из прифронтовой «красной зоны». Не потеряйте этот блог, пусть он останется островком истины. Не про «них» и про «нас», а про умную любовь к Родине.

оз, половина может не выдержать. Юрий Фомич молчал. Лёля видела, как он смотрит на детей, на их красные лица, на мокрые от жара волосы, на тонкие руки поверх одеял. Он пришёл сказать «уходить», но теперь эти слова застряли у него в горле. — Вы понимаете? — тихо спросила Лёля. Он кивнул. — Понимаю. Через час он вернулся на телеге. Привёз мешки с крупой, картошкой, муку. Мужчина, который был с ним, помог всё занести. — Это вам, — сказал он. — Всё, что удалось достать. И добавил: — Ольга Ивановна. Вы остаётесь. Она не сразу ответила. — Остаёмся? — Немцы практически входят в город. Времени нет. Больных детей трогать нельзя. Вам придётся остаться с ними. В коридоре было тихо. Только из спальни доносился кашель и мягкий голос  Юлии Макаровны: «Пей, милый, хоть глоточек». Лёля медленно прислонилась рукой к стене. Остаться. Ждать немцев. Юрий Фомич старался не смотреть в глаза. Он понимал состояние Ольги. — Простите. Лёля посмотрела на него. — За что? — Что другого выхода нет. Она закрыла глаза на мгновение. — Значит, останемся. Голос её был тихий, но ровный. Юрий Фомич кивнул. — Я ещё попробую достать лекарства. — Достаньте, — сказала Лёля. — Это сейчас главное. - И еще, - Юрий Фомич перешел на шепот. – Не думайте, что вас бросают. О вас знают. По мере сил будут помогать. Но сами понимаете – вы можете оказаться в немецком тылу. Лёля кивнула. Она понимала. Юрий Фомич заторопился к выходу. Юлия Макаровна тихо спросила, когда Ольга Ивановна зашла в комнату: — Что он сказал? Лёля подошла к ближайшей кровати, поправила одеяло на ребёнке. — Мы остаёмся. Юлия Макаровна опустила глаза. Снаружи где-то далеко снова глухо ударило. Дети вздрогнули. Лёля подняла руку. — Тихо, ребята. Ничего страшного. Мы с вами. Никого не бросим. Юрий Фомич вернулся не один. Юрий Фомич стоял у двери, усталый, в заснеженном ватнике. Рядом с ним переминался пожилой мужчина — сухой, невысокий, в старом полушубке, подпоясанном верёвкой. Борода у него была седая, редкая, глаза — внимательные, спокойные. — Ольга Ивановна, — сказал Юрий Фомич. — Это дед Иван. Живёт тут неподалёку, с дочкой и женой. Будет вам помогать. Старик снял шапку и согласно кивнул. — Помогу, чего уж. Дров наколю, привезу. Мы тут недалеко с бабушкой Клавдией. Не пропадёте. Лёля почувствовала такую внезапную благодарность, что у неё защипало глаза. Ещё вчера ей казалось, что они остаются одни — она, тётя Дуся, Юлия Макаровна и больные дети в чужом городе, куда уже входила война. А теперь перед ней стоял этот старик с натруженными руками, и от одного его спокойного голоса будто стало чуть крепче под ногами. — Спасибо вам, Иван… — сказала она. — Да какое спасибо, — буркнул он смущённо. — Дети же. Юрий Фомич оглядел коридор, прислушался к кашлю из спальни. — Я ещё постараюсь лекарства достать. — Нам они очень нужны, — тихо сказала Лёля. — И шприцы. Больше половины детей уже с температурой. —Попробую. Он говорил коротко, будто времени на каждое слово оставалось всё меньше. Потом пожал Лёле руку. — Держитесь, Ольга Ивановна. — Будем. Юрий Фомич ушёл, а дед Иван остался. Он сразу прошёл по зданию, заглянул в кухню, в кладовую, в комнату. — Окна плохие, — сказал он. — Тут законопатить надо. Печь вон та дымит. Трубу почистим. Дрова буду потихоньку возить. У нас школа рядом. У них три поленницы осталось. Юрий Фомич велел брать. Дед Иван остановился в кладовой и нахмурился. — А продукты на виду держать нельзя. Лёля подняла на него глаза. — Почему? — Потому что придут — заберут. Немцы войдут, первым делом будут искать провизию. А тут у вас мешки, как на ярмарке. — Куда же их? Старик поскрёб бороду. — Подпол есть? — Не знаю. — Наверно, нет. Значит, будем рыть. Под комнатой. Половицы поднимем, выкопаем, мешки туда. Сверху опять доски. Кто не знает — не найдёт. Лёля молчала. Она сразу представила эту работу: поднимать пол, копать  землю, переносить мешки, закрывать, заметать следы. — Сил не хватит, — сказала она почти беззвучно. Дед Иван посмотрел на неё спокойно. — По очереди - хватит. Я начну.

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 2 - 46   В тот же день дед Иван начал копать в подполе яму. Потом его сменила тётя Дуся. Потом Лёля. Потом Юлия Макаровна. Работали по очереди — кто мог, сколько мог. Лопата глухо входила в землю, свеча коптила у стены. А  утром в город вошли немцы. Сначала послышался гул моторов. Потом стрельба — недолгая, рваная. Потом на улице стало странно тихо. Не мирно, а именно тихо — так бывает перед грозой, когда всё живое прячется. Лёля стояла у окна, не отдёргивая занавеску широко. По улице шли машины. За ними — солдаты. Немецкая речь ударяла по воздуху резко, зло. Люди исчезли с улиц. Ставни закрывались. Городок, ещё вчера тревожный и живой, теперь лежал перед чужой силой притихший, как больной ребёнок под тяжёлой ладонью. Тётя Дуся подошла к Лёле. — Идут? — Да. — Господи помилуй. Работу пришлось ускорить. Дед Иван оставался на ночь. За три ночи продукты схоронили. Мешки с крупой, картошку, муку уложили в яму, прикрыли досками, сверху вернули половицы, поставили старый стол, сундук, пару пустых ящиков. Лёля смотрела на комнату и понимала: если немцы найдут запасы, дети не выживут. Юлия Макаровна продолжала лечить детей. Выручали лекарства, которые принес перед своим исчезновением Юрий Фомич. Прошла неделя. Неделя под немцами была похожа на длинную тёмную ночь. Дети болели. Дед Иван приходил каждое утро — приносил дрова, чинил печи, помогал Дусе.  Бабушка Клавдия иногда передавала через него тряпки, старые платки, сушёные травы. — Клавдия сказала, пусть Юлия Макаровна посмотрит, может, сгодится, — говорил дед Иван, кладя узелок на стол. — Спасибо ей. Немцы пришли через неделю. Сначала на улице остановилась машина. Потом в сенях тяжело загрохотали сапоги. Тётя Дуся выронила ложку. Лёля выпрямилась. Юлия Макаровна, стоявшая у кровати больной девочки, медленно обернулась. Вошли трое немцев. Один — офицер, высокий, с чистым холодным лицом. Двое других остались у двери. Они оглядывали помещение с брезгливым любопытством: кровати, одеяла, тазы, детские лица, мокрые тряпки, развешанные у печи. Запах болезни стоял тяжёлый. Кашель то там, то здесь поднимался над комнатой. Девочка у окна застонала и отвернулась к стене. Офицер поморщился. — Kinder? — сказал он резко. Лёля поняла только по тону, что это вопрос. Она шагнула вперёд. — Дети. Детский дом. Немец посмотрел на неё. — Кто главный? Слова перевели не сразу. Один из солдат знал немного по-русски и повторил ломано: — Кто здесь… главный? Лёля почувствовала, как у неё похолодели руки. Но голос не дрогнул. — Я. Офицер оглядел её с головы до ног: худую, бледную, в поношенном платье и старой кофте, с тёмными кругами под глазами. Потом перевёл взгляд на Юлию Макаровну. — Дети больны, - не выдержала Ольга Ивановна. Слово «больны» немец, видно, понял. Он снова поморщился, сделал шаг к ближайшей кровати. Мальчик лет восьми лежал с горящими глазами, тяжело дышал, губы у него пересохли. Немец наклонился, но тут же отступил. — Krank, — сказал он. — Да, больные, — подтвердила Лёля. — Много больных. Юлия Макаровна подошла ближе, держась спокойно. — У детей высокая температура. У многих бронхит. Солдат попытался перевести. Офицер слушал нетерпеливо, оглядывал комнату, где на каждой кровати лежали дети — красные от жара, бледные, кашляющие, укрытые до подбородка. Маленький мальчик вдруг заплакал. — Тётя Лёля… Лёля не обернулась, но сердце у неё сжалось. Офицер снова спросил что-то резко. Солдат перевёл: — Сколько детей? Лёля назвала число. — Еда есть? Вот тут у неё внутри всё замерло. Она видела перед собой комнату, под полом которой лежали мешки. Слышала, как где-то в печи треснуло полено. Чувствовала взгляд тёти Дуси, замершей у двери. — Есть немного, — сказала Лёля. — Для больных. Совсем мало. Офицер смотрел на неё долго. Потом снова поморщился, будто сам воздух этой комнаты был ему неприятен. Развернулся, что-то бросил солдатам и пошёл к выходу. Немцы ушли так же тяжело, как пришли. Сапоги прогрохотали по коридору, дверь хлопнула, потом на улице завёлся мотор. Только когда машина

Она не прочла вторую страницу договора. Это стоило ей дома. Договор лежал на кухонном столе уже третий день. Ольга каждое утро проходила мимо, ставила чайник, доставала кружку, смотрела в окно на мокрый апрельский двор. Иногда бросала на стопку листов короткий взгляд и отворачивалась. Трогать не хотелось. Как будто пока не берёшь в руки — ничего ещё не случилось окончательно. На третий день она всё-таки взяла. Девять лет этот договор пролежал в папке с документами, между свидетельством о браке и какими-то старыми квитанциями. Ольга ни разу его не открывала. Зачем? Подписала и подписала. Дима сказал: формальность. Нотариус что-то объясняла быстро и монотонно, Ольга кивала. Потом поставила подпись. Потом они поехали в ресторан отмечать — до свадьбы оставалось два месяца, настроение было хорошее. Теперь она стояла у окна и читала. Медленно, слово за словом. ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ