Нет, ну вы видели??
Я тут вышла на улицу, а там, знаете, что??
Красотки эти ходят, которые умеют спортивные штаны с классическим пинжаком сочетать, и всё у них красиво получается.
Я им кричу вслед — девушки, научите меня так же!
А они быстро шепчут своим подружкам рядом — пойдем скорее, пока эта сумасшедшая тётка нас не догнала и сумки не украла.
В общем, не хотят делиться знаниями, так и запишем.
И не надо, я сама разберусь! Я вам тут не барахло!
Хотела понять, что мне ещё нужно купить новенького, чтоб сделать красиво, но Настя сказала строгое СТОП!
Настя сказала — будем реанимировать старый гардероб без удара по бюджету.
Настя сказала — сделаем 10 стильных образов из 5 вещей.
Настя каждый день составляет для нас такие подборки, от которых мы сами станем теми модными девушками, убегающими от сумасшедших тёток 😍
Пойдёмте смотреть
https://max.ru/channel_nastyachtokupit
Реклама. Витчук Анастасия Сергеевна, ИНН: 503615794830, erid: 2VtzquYG3bY
книгу и стал объяснять:
— Вот здесь, Илья Петрович, озимого клина около ста десятин, а вот ярового…
— Позвольте, — перебил тот. — Чем именно одно отличается от другого?
Управляющий растерялся.
— Озимое осенью сеют, барин.
— А яровое?
— Весной.
Илья Петрович несколько секунд молчал.
— Продолжайте.
Через четверть часа речь зашла о скоте, кормах и запасах.
Илья Петрович отложил карандаш.
— Скажите откровенно: всё это действительно должен знать помещик?
Управляющий осторожно ответил:
— Так ведь хозяйство ваше, Илья Петрович.
Вечером Мария Григорьевна застала мужа в кабинете. Он стоял у окна и смотрел на серое поле за садом.
— Вы чем-то расстроены?
Илья Петрович повернулся.
— Сегодня выяснилось, что я совершенно не представляю, как выращивают хлеб.
В глазах Марии Григорьевны мелькнула улыбка.
— Это поправимо.
— Боюсь, не всё так просто. До сегодняшнего дня я даже не задумывался, почему одно зерно сеют осенью, а другое весной. А после разговора о молочном хозяйстве мне пришлось признаться самому себе, что я весьма смутно представляю, каким образом в хозяйстве появляется сыр.
Мария Григорьевна невольно рассмеялась.
Это был первый настоящий смех, прозвучавший за всю их дорогу и первые дни пребывания на новом месте.
Илья Петрович тоже улыбнулся, но почти сразу посерьёзнел.
— Вам смешно, Мария Григорьевна, а мне предстоит всем этим управлять.
— Тогда придётся научиться.
— Вам кажется, что это возможно?
— Человек учится очень многому, когда его к тому принуждает необходимость.
Илья Петрович посмотрел на неё внимательнее. В этих словах было то, чего ему самому теперь особенно не хватало, — привычка не рассуждать о том, нравится ли тебе положение, а прежде всего думать, как в нём выжить.
Мария Григорьевна тоже ничего не знала о деревенском хозяйстве. Она выросла не среди полей, амбаров и скотных дворов и едва ли разбиралась в посевах лучше мужа. Но годы скромной жизни с больной матерью научили её другому: считать деньги, замечать необходимые расходы, отказываться от лишнего и не ждать, что затруднение исчезнет само.
Уже на следующий день она попросила управляющего пройти с ней по дому.
— Начнём с жилых комнат, — сказала Мария Григорьевна. — Покажите, какие печи исправны.
— Да все, должно быть, топятся.
Она остановилась.
— «Должно быть» меня не устраивает. Скоро холода. Прикажите проверить каждую.
В спальне она подошла к окну и приложила ладонь к раме.
— Здесь сильный сквозняк.
— Подбить можно, барыня.
— Значит, подбейте. И здесь тоже. И в соседней комнате.
— Слушаюсь.
— Что с крышей?
Управляющий вздохнул.
— Местами течёт.
— Местами — это где?
Так началось восстановление дома.
Мария Григорьевна уставала быстро. Беременность уже давала о себе знать: после долгого обхода комнат ей приходилось садиться, иногда внезапно бледнело лицо, появлялась слабость. Илья Петрович замечал это и начинал сердиться.
— Мария Григорьевна, прошу вас, довольно на сегодня.
— Я ещё не закончила.
— Вы едва стоите.
— Тогда я посижу пять минут.
— Вам вообще не следует этим заниматься.
Она подняла на него глаза.
— А кому следует?
— Управляющему.
— Если бы он занимался домом, Илья Петрович, мы не нашли бы его в таком состоянии.
Возразить было нечего.
Через несколько минут Мария Григорьевна действительно вставала и продолжала обход.
Илья Петрович всё чаще наблюдал за ней с удивлением. Она была дворянкой, молодой женщиной, привыкшей к петербургской жизни не меньше его, и всё же именно она первой сумела принять действительность такой, какой та была. Не жаловалась на старый дом, не сравнивала его с Петербургом, не спрашивала, за что судьба забросила её сюда. Она просто смотрела, что нужно сделать прежде наступления холодов.
Однажды вечером она разложила на столе записи расходов.
— Илья Петрович, посмотрите.
Он сел напротив.
— Я в них всё равно понимаю меньше вас.
— Придётся понимать. Деньги вашего батюшки не бесконечны.
Она показала ему несколько строк.
— Если сделать всё сразу, нам не хватит средств. Поэтому прежде всего крыша, печи, окна и жилые комнаты. Остальное придётс
я оставить до другого времени.
— Делайте так, как считаете нужным.
Мария Григорьевна взглянула на него с лёгким укором.
— Это не только моё хозяйство.
Илья Петрович помолчал.
— Простите. Я постараюсь разобраться.
Но хозяйство не принимало его, а он не принимал хозяйство.
Ему было мучительно скучно слушать разговоры о посеве, скоте и запасах. Он не чувствовал в себе ни интереса, ни хозяйственной хватки. Всё, к чему его готовили с юности, осталось в другой жизни — университет, служба, Петербург, разговоры о государстве и законах. Теперь ему предлагали думать о количестве дров на зиму и о том, сколько хлеба удастся получить с полей.
Особенно тяжело становилось, когда речь заходила о крестьянах.
После одного разговора с управляющим Илья Петрович вошёл в гостиную раздражённый и долго ходил от окна к камину.
— Что случилось? — спросила Мария Григорьевна.
— Мне объясняли, сколько крестьяне должны дать хозяйству.
— И?
— Я видел их избы, Мария Григорьевна. У некоторых самих почти ничего нет.
Она закрыла лежавшую перед ней расходную книгу.
— Я понимаю.
— Нет, я не могу спокойно рассуждать о людях, как о доходе.
Мария Григорьевна помолчала.
— А если имение перестанет приносить хоть что-нибудь, чем мы будем обедать сами? Чем будем содержать дом?
Илья Петрович раздражённо отвернулся.
— Значит, всё сводится к деньгам.
— Когда их мало, очень многое к ним сводится.
Он посмотрел на неё.
— Вы говорите удивительно спокойно.
— Потому что я давно знаю, что такое недостаток средств. Вы столкнулись с этим впервые.
Фраза прозвучала без упрёка, но Илья Петрович замолчал.
Мария Григорьевна была права.
К осени дом постепенно изменился. Не стал богатым и нарядным, но снова сделался пригодным для жизни. Окна починили, печи переложили там. Привели в порядок крышу, заготовили дрова. В жилых комнатах стало сухо, появились чистые шторы, мебель. Назначили прислугу, распределили обязанности.
Однажды утром Мария Григорьевна остановилась у окна спальни и провела ладонью вдоль рамы.
Сквозняка не было.
— Вот теперь, пожалуй, можно встречать зиму, — сказала она.
Илья Петрович стоял возле двери.
— Это ваша заслуга.
— Это заслуга денег Петра Константиновича.
— Деньги сами не нашли мастеров и не заставили управляющего заняться домом.
Она устало улыбнулась.
— Значит, заслуга общая.
Но денег оставалось всё меньше.
После ремонта, закупки дров и необходимых вещей та сумма, которая при отъезде казалась Илье Петровичу весьма значительной, сократилась почти пугающе. Однажды вечером Мария Григорьевна снова сидела за столом со счетами, а рядом лежали несколько монет и записки о предстоящих расходах.
Илья Петрович подошёл.
— Всё настолько плохо?
— Не настолько, чтобы пугаться. Но достаточно, чтобы быть осторожнее.
— Сколько осталось?
Она назвала сумму.
Илья Петрович нахмурился.
— Так мало?
— Мы починили дом, подготовились к зиме и приобрели самое необходимое. Деньги имеют свойство уменьшаться, если ими пользоваться.
Он сел напротив.
— А впереди ещё ребёнок.
Мария Григорьевна невольно положила руку на живот.
— Именно поэтому придётся считать всё ещё тщательнее.
Илья Петрович посмотрел на неё и почувствовал знакомую тяжесть. Ребёнок Евгения. Он никогда не забывал об этом, даже если вслух они не касались этой темы.
Деревенская жизнь угнетала его всё сильнее. Да, он был свободен — мог выйти из дома, пройти по саду, увидеть небо, сесть на лошадь. И всё же эта свобода временами казалась продолжением наказания. Петербург остался далеко, служебное будущее исчезло, отношения с отцом были разрушены, а всё, что окружало теперь Илью Петровича, было ему чуждо.
Единственным человеком, ради которого он ещё пытался принимать эту жизнь, оставалась Мария Григорьевна.
Он любил её по-прежнему, но теперь любовь стала тише. В нём почти не осталось ожидания взаимности. Илья Петрович видел, как она иногда застывает возле камина, и понимал, чьё лицо в эти минуты стоит перед ней и о ком она думает. Продолжение.
режде всего крыша, печи, окна и жилые комнаты. Остальное придётся оставить до другого времени.
— Делайте так, как считаете нужным.
Мария Григорьевна взглянула на него с лёгким укором.
— Это не только моё хозяйство.
Илья Петрович помолчал.
— Простите. Я постараюсь разобраться.
Но хозяйство не принимало его, а он не принимал хозяйство.
Ему было мучительно скучно слушать разговоры о посеве, скоте и запасах. Он не чувствовал в себе ни интереса, ни хозяйственной хватки. Всё, к чему его готовили с юности, осталось в другой жизни — университет, служба, Петербург, разговоры о государстве и законах. Теперь ему предлагали думать о количестве дров на зиму и о том, сколько хлеба удастся получить с полей.
Особенно тяжело становилось, когда речь заходила о крестьянах.
После одного разговора с управляющим Илья Петрович вошёл в гостиную раздражённый и долго ходил от окна к камину.
— Что случилось? — спросила Мария Григорьевна.
— Мне объясняли, сколько крестьяне должны дать хозяйству.
— И?
— Я видел их избы, Мария Григорьевна. У некоторых самих почти ничего нет.
Она закрыла лежавшую перед ней расходную книгу.
— Я понимаю.
— Нет, я не могу спокойно рассуждать о людях, как о доходе.
Мария Григорьевна помолчала.
— А если имение перестанет приносить хоть что-нибудь, чем мы будем обедать сами? Чем будем содержать дом?
Илья Петрович раздражённо отвернулся.
— Значит, всё сводится к деньгам.
— Когда их мало, очень многое к ним сводится.
Он посмотрел на неё.
— Вы говорите удивительно спокойно.
— Потому что я давно знаю, что такое недостаток средств. Вы столкнулись с этим впервые.
Фраза прозвучала без упрёка, но Илья Петрович замолчал.
Мария Григорьевна была права.
К осени дом постепенно изменился. Не стал богатым и нарядным, но снова сделался пригодным для жизни. Окна починили, печи переложили там. Привели в порядок крышу, заготовили дрова. В жилых комнатах стало сухо, появились чистые шторы, мебель. Назначили прислугу, распределили обязанности.
Однажды утром Мария Григорьевна остановилась у окна спальни и провела ладонью вдоль рамы.
Сквозняка не было.
— Вот теперь, пожалуй, можно встречать зиму, — сказала она.
Илья Петрович стоял возле двери.
— Это ваша заслуга.
— Это заслуга денег Петра Константиновича.
— Деньги сами не нашли мастеров и не заставили управляющего заняться домом.
Она устало улыбнулась.
— Значит, заслуга общая.
Но денег оставалось всё меньше.
После ремонта, закупки дров и необходимых вещей та сумма, которая при отъезде казалась Илье Петровичу весьма значительной, сократилась почти пугающе. Однажды вечером Мария Григорьевна снова сидела за столом со счетами, а рядом лежали несколько монет и записки о предстоящих расходах.
Илья Петрович подошёл.
— Всё настолько плохо?
— Не настолько, чтобы пугаться. Но достаточно, чтобы быть осторожнее.
— Сколько осталось?
Она назвала сумму.
Илья Петрович нахмурился.
— Так мало?
— Мы починили дом, подготовились к зиме и приобрели самое необходимое. Деньги имеют свойство уменьшаться, если ими пользоваться.
Он сел напротив.
— А впереди ещё ребёнок.
Мария Григорьевна невольно положила руку на живот.
— Именно поэтому придётся считать всё ещё тщательнее.
Илья Петрович посмотрел на неё и почувствовал знакомую тяжесть. Ребёнок Евгения. Он никогда не забывал об этом, даже если вслух они не касались этой темы.
Деревенская жизнь угнетала его всё сильнее. Да, он был свободен — мог выйти из дома, пройти по саду, увидеть небо, сесть на лошадь. И всё же эта свобода временами казалась продолжением наказания. Петербург остался далеко, служебное будущее исчезло, отношения с отцом были разрушены, а всё, что окружало теперь Илью Петровича, было ему чуждо.
Единственным человеком, ради которого он ещё пытался принимать эту жизнь, оставалась Мария Григорьевна.
Он любил её по-прежнему, но теперь любовь стала тише. В нём почти не осталось ожидания взаимности. Илья Петрович видел, как она иногда застывает возле камина, и понимал, чьё лицо в эти минуты стоит перед ней и о ком она думает.
Однажды управляющий раскрыл перед ним
естность. А это качество не так часто встречается, чтобы проходить мимо.
Наталья невольно взглянула на Александра.
Он сидел рядом с Надеждой, что-то тихо говорил ей, и лицо его было открытым, счастливым, успокоенным. Она снова почувствовала укол боли, но уже не такой острый, как прежде. Возможно потому, что рядом с ней сидел человек, который не торопил её забывать.
— Да, — сказала она тихо. — Он честный.
— Поэтому я и рад за него, — ответил Николя. — И за Надежду Андреевну тоже. Она, кажется, очень его любит.
Наталья промолчала.
После первых тостов Михаил Петрович поднялся.
— Дорогой Александр Ильич, — сказал он, — сегодня, я думаю, все мы чувствуем, что Марии Григорьевны недостаёт за этим столом. Но я верю, что она пожелала бы вам счастья и крепости в новом доме. Примите от нас небольшой знак участия в вашем будущем устройстве.
Он подошёл к Александру и вручил ему конверт.
Александр смутился.
— Дядюшка…
— Без возражений. Мужчина, начинающий семейную жизнь, должен иметь возможность не думать каждую минуту о завтрашнем расходе.
Александр открыл конверт уже после настояния Михаила Петровича и увидел чек на крупную сумму. Он побледнел.
— Я не могу принять так много.
— Можете. И примете.
— Но…
— Александр Ильич, — сказал Михаил Петрович твёрже, — это не милость. Это подарок родственника к вашему браку.
Александр обнял его.
— Благодарю вас. Я этого не забуду.
Не успел он сесть, как поднялся Николай Семёнович.
— Позвольте и мне, Александр Ильич.
Он тоже протянул конверт.
— Это от друга.
Александр растерялся ещё больше.
— Николай Семёнович, право…
— Не обижайте меня отказом.
Мамотин тут же оживился:
— Неретин, если вы начнёте отказываться от подарков, мы все будем вынуждены считать вас человеком крайне неудобным для общества.
Каменев лениво добавил:
— А это хуже бедности.
Все засмеялись.
Александр открыл второй конверт и снова замер. Сумма была щедрой.
— Николя…
Тобольский улыбнулся.
— Вот теперь лучше. Без отчества.
— Благодарю тебя, — сказал Александр тихо.
— Живи хорошо. И пиши из Калитина. Нам всем будет интересно узнать, как столичный герой превращается в рачительного помещика.
— Надеюсь, не в героя, а хотя бы в сносного хозяина.
— Начните с этого, — отозвался Тихон, впервые вступая в общий разговор. — Герои в хозяйстве только мешают.
— Вот человек, знающий дело! — воскликнул Мамотин. — Тихон Константинович, я всегда подозревал, что вы опасно практичны.
Тихон улыбнулся краем губ.
— Кто имеет дело с землёй, тот быстро перестаёт жить иллюзиями.
Разговор оживился.
Молодёжь шутила, спорила, смеялась. Музыканты играли, наполняя дом теплом. Маша смеялась над Мамотиным, который уверял, что готов приехать в Калитино на ревизию курятника. Каменев обещал написать стихотворение о дворянине, победившем Петербург не богатством, а женитьбой по любви. Ольга Васильевна слушала и улыбалась, не вмешиваясь.
Надежда сидела рядом с Александром, и всякий раз, когда он смотрел на неё, в её лице появлялось такое тихое счастье, что даже Софья Васильевна невольно смягчалась.
— Она мила, — сказала она вполголоса Михаилу Петровичу.
— Кто?
— Надежда Андреевна.
Михаил Петрович посмотрел на молодую жену Александра.
— Да. Мила.
— И любит его.
— Это видно.
Софья Васильевна перевела взгляд на Наталью.
Та слушала Николая Семёновича. Не смеялась ещё по-настоящему, но уже не отворачивалась, не отвечала односложно. Николя что-то рассказывал ей негромко, и Наталья, к удивлению матери, вдруг улыбнулась.
Не радостно. Не беззаботно. Но живо.
Софья Васильевна облегчённо выдохнула.
В этот вечер всё действительно складывалось лучше, чем она думала.
Михаил Петрович был доволен. Гости оживляли дом, который слишком долго жил под тенью смерти и семейного напряжения.
Позднее, когда ужин подходил к концу, Тихон подошёл к Александру у окна.
— Ты уезжаешь скоро?
— Через несколько дней.
— В Калитино?
— Да.
Тихон кивнул.
— Напиши мне, когда устроишься.
— Ты приедешь?
Он помолчал.
— Приеду. Не сразу, но приеду.
Александр протянул ему руку.
— Я буду ждать.
Тихон пожал её крепко.
— Бер
ГОРЬКИЙ МЁД 136
Начало
Однажды управляющий раскрыл перед ним книгу и стал объяснять:
— Вот здесь, Илья Петрович, озимого клина около ста десятин, а вот ярового…
— Позвольте, — перебил тот. — Чем именно одно отличается от другого?
Управляющий растерялся.
— Озимое осенью сеют, барин.
— А яровое?
— Весной.
Илья Петрович несколько секунд молчал.
— Продолжайте.
Через четверть часа речь зашла о скоте, кормах и запасах.
Илья Петрович отложил карандаш.
— Скажите откровенно: всё это действительно должен знать помещик?
Управляющий осторожно ответил:
— Так ведь хозяйство ваше, Илья Петрович.
Вечером Мария Григорьевна застала мужа в кабинете. Он стоял у окна и смотрел на серое поле за садом.
— Вы чем-то расстроены?
Илья Петрович повернулся.
— Сегодня выяснилось, что я совершенно не представляю, как выращивают хлеб.
В глазах Марии Григорьевны мелькнула улыбка.
— Это поправимо.
— Боюсь, не всё так просто. До сегодняшнего дня я даже не задумывался, почему одно зерно сеют осенью, а другое весной. А после разговора о молочном хозяйстве мне пришлось признаться самому себе, что я весьма смутно представляю, каким образом в хозяйстве появляется сыр.
Мария Григорьевна невольно рассмеялась.
Это был первый настоящий смех, прозвучавший за всю их дорогу и первые дни пребывания на новом месте.
Илья Петрович тоже улыбнулся, но почти сразу посерьёзнел.
— Вам смешно, Мария Григорьевна, а мне предстоит всем этим управлять.
— Тогда придётся научиться.
— Вам кажется, что это возможно?
— Человек учится очень многому, когда его к тому принуждает необходимость.
Илья Петрович посмотрел на неё внимательнее. В этих словах было то, чего ему самому теперь особенно не хватало, — привычка не рассуждать о том, нравится ли тебе положение, а прежде всего думать, как в нём выжить.
Мария Григорьевна тоже ничего не знала о деревенском хозяйстве. Она выросла не среди полей, амбаров и скотных дворов и едва ли разбиралась в посевах лучше мужа. Но годы скромной жизни с больной матерью научили её другому: считать деньги, замечать необходимые расходы, отказываться от лишнего и не ждать, что затруднение исчезнет само.
Уже на следующий день она попросила управляющего пройти с ней по дому.
— Начнём с жилых комнат, — сказала Мария Григорьевна. — Покажите, какие печи исправны.
— Да все, должно быть, топятся.
Она остановилась.
— «Должно быть» меня не устраивает. Скоро холода. Прикажите проверить каждую.
В спальне она подошла к окну и приложила ладонь к раме.
— Здесь сильный сквозняк.
— Подбить можно, барыня.
— Значит, подбейте. И здесь тоже. И в соседней комнате.
— Слушаюсь.
— Что с крышей?
Управляющий вздохнул.
— Местами течёт.
— Местами — это где?
Так началось восстановление дома.
Мария Григорьевна уставала быстро. Беременность уже давала о себе знать: после долгого обхода комнат ей приходилось садиться, иногда внезапно бледнело лицо, появлялась слабость. Илья Петрович замечал это и начинал сердиться.
— Мария Григорьевна, прошу вас, довольно на сегодня.
— Я ещё не закончила.
— Вы едва стоите.
— Тогда я посижу пять минут.
— Вам вообще не следует этим заниматься.
Она подняла на него глаза.
— А кому следует?
— Управляющему.
— Если бы он занимался домом, Илья Петрович, мы не нашли бы его в таком состоянии.
Возразить было нечего.
Через несколько минут Мария Григорьевна действительно вставала и продолжала обход.
Илья Петрович всё чаще наблюдал за ней с удивлением. Она была дворянкой, молодой женщиной, привыкшей к петербургской жизни не меньше его, и всё же именно она первой сумела принять действительность такой, какой та была. Не жаловалась на старый дом, не сравнивала его с Петербургом, не спрашивала, за что судьба забросила её сюда. Она просто смотрела, что нужно сделать прежде наступления холодов.
Однажды вечером она разложила на столе записи расходов.
— Илья Петрович, посмотрите.
Он сел напротив.
— Я в них всё равно понимаю меньше вас.
— Придётся понимать. Деньги вашего батюшки не бесконечны.
Она показала ему несколько строк.
— Если сделать всё сразу, нам не хватит средств. Поэтому п
Петрович сразу почувствовал: молодой человек волнуется.
— Дорогой Николай Семёнович, — сказал он, протягивая руку. — Рад вас видеть.
— Михаил Петрович.
Рукопожатие было крепким, но ладонь Николя оказалась холодной.
Михаил Петрович бросил короткий взгляд на лакея:
— Передайте Софье Васильевне, что приехал Николай Семёнович Тобольский. Пусть будет добра пожаловать к нам.
Слуга исчез.
В гостиной повисла вежливая, но напряжённая пауза. Николай Семёнович явно не хотел начинать без хозяйки дома. Михаил Петрович, наоборот, уже почти знал, зачем тот приехал, и от этого сердце его билось чаще.
Софья Васильевна появилась скоро.
Она вошла спокойно, но глаза её сразу остановились на Николае. Одного взгляда хватило, чтобы понять: это не простой визит.
— Николай Семёнович, — сказала она мягко. — Как приятно видеть вас у нас.
Он поклонился ей.
— Софья Васильевна… благодарю, что приняли меня.
Голос его прозвучал ниже обычного.
Он помолчал, будто собирая решимость, затем произнёс:
— Мне нужно с вами поговорить.
Михаил Петрович и Софья Васильевна переглянулись.
— Прошу вас, — сказал хозяин дома. — Пройдёмте в кабинет.
В кабинете Николай Семёнович не сел, пока ему не предложили дважды. Даже опустившись в кресло, он держался прямо, с видимым усилием. Софья Васильевна села чуть в стороне. Михаил Петрович остановился у стола.
— Мы вас слушаем, Николай Семёнович.
Тот поднял глаза.
— Я не умею говорить о серьёзном слишком пространно, — начал он. — Простите, если скажу прямо.
— В делах прямота только к месту, — ответил Михаил Петрович.
Николай Семёнович кивнул.
— Моё расположение к Наталье Михайловне, думаю, не могло остаться для вас тайной.
Софья Васильевна чуть заметно сжала пальцы.
— Мы это замечали.
— Оно не переменилось, — продолжил Николя. — Ни после её болезни, ни после долгого молчания, ни после всех печальных обстоятельств, случившихся в вашем доме. Напротив… я только яснее понял, что не желаю искать другого счастья.
Михаил Петрович смотрел на него пристально.
— Вы говорите серьёзно?
Николай Семёнович побледнел ещё больше, но ответил твёрдо:
— Совершенно серьёзно. Я прошу у вас руки Натальи Михайловны.
Софья Васильевна опустила глаза.
Вот оно.
То, ради чего столько недель удерживали равновесие, терпели страх, молчали, выжидали, обходили острые углы. И всё же, когда слова прозвучали, она почувствовала не торжество, а новый страх.
Теперь всё зависело от Натальи.
А Наталья могла разрушить всё одним словом.
— Николай Семёнович, — медленно произнёс Михаил Петрович, — для нас ваше предложение большая честь. Вы знаете, как высоко мы ценим вас и вашу семью.
— Для меня важно не это, — сказал Николя.
Софья Васильевна быстро подняла глаза.
— А что же?
— Её согласие.
Михаил Петрович помрачнел.
— Вы понимаете, что дочь наша была в последнее время не вполне здорова.
— Понимаю.
— Её расположение духа…
— Я не намерен требовать от неё немедленной радости, — сказал Николай Семёнович. — Но если Наталья Михайловна согласится принять мою жизнь, как своё будущее, я буду терпелив.
Софья Васильевна впервые за разговор посмотрела на него почти с благодарностью.
В этих словах не было самолюбивой требовательности жениха, привыкшего к победам. В них была выдержка человека, который любит и понимает, что ему достаётся не беззаботная девушка, а раненое сердце.
Михаил Петрович позвонил.
Вошёл лакей.
— Попросите Наталью Михайловну прийти в кабинет.
Слуга поклонился и вышел.
Ожидание показалось долгим.
Софья Васильевна слышала, как в тишине кабинета тикают часы. Михаил Петрович стоял у стола и машинально перекладывал с места на место нож для разрезания бумаг. Николай Семёнович больше не говорил. Его лицо стало совершенно спокойным, но Софья Васильевна заметила, как напряжённо он держит руки.
Наконец за дверью послышались шаги.
Наталья вошла.
Она была в светлом домашнем платье, без украшений, с гладко убранными волосами. После душевных переживаний лицо её стало тоньше, строже. Она остановилась у порога, увидела Николая Семёновича, потом отца, мать — и сразу всё поняла.
Николя
иты.
В конце письма стояли несколько строк, обращённых лично к нему.
«Надеюсь, Александр Ильич, что вы не обидите нашу дочь, будете ей нежным и любящим супругом, а в доме своём — рачительным хозяином. Счастье женщины часто зависит не от богатства мужа, а от его сердца и от того, умеет ли он держать слово».
Александр опустил письмо.
— Я отвечу сегодня же, — сказал он. — И напишу Андрею Никифоровичу всё, что должен написать человек, которому оказали такое доверие.
— Напишите просто и честно, — сказала Ольга Васильевна. — Думаю, ему именно это будет приятно.
Маша подбежала к Надежде и обняла её.
— Вот теперь ты настоящая невеста. Не тайная, не ожидающая, а совершенно настоящая.
Надежда засмеялась, и тут же заплакала.
— Маша, ну что ты…
— Это я от радости, — сказала Маша и сама не сдержала слёз.
Александр смотрел на свою невесту и чувствовал, как в груди поднимается то чувство, которого он почти боялся после смерти матери: счастье.
Оно не отменяло утраты. Марии Григорьевны не было рядом, и в самую светлую минуту ему вдруг особенно захотелось, чтобы она услышала это письмо, увидела Надю, поняла, что он не один. Но вместе с болью пришла тихая уверенность: теперь его жизнь действительно идёт дальше.
Они долго говорили о венчании.
Решили не откладывать. Траур ещё не располагал к пышности, да никто к ней и не стремился. Венчание назначили на следующую неделю. В церкви должны быть Ольга Васильевна, Маша, несколько самых близких людей. Без бала, без ужина на весь Петербург, без шумных поздравлений. Всё тихо, просто, благопристойно.
— Со стороны невесты всё ясно, — сказала Ольга Васильевна. — Я и Маша будем непременно. Родители Наденьки, к сожалению, так быстро приехать не успеют, но благословение своё дали.
Александр кивнул.
— А со стороны жениха? — спросила Маша.
Он молчал.
Вот здесь и начиналось затруднение.
Марии Григорьевны уже не было. Отец давно умер. Дом Неретиных мог представить Михаил Петрович, если сочтёт нужным, но Александр не был уверен, что хочет просить его о таком участии. Оставался Тихон.
Лучший друг.
И в то же время человек, с которым последняя беседа оставила неловкий, болезненный след.
После похорон Марии Григорьевны Тихон больше не появлялся. Он пришёл тогда, стоял мрачный, молчаливый, крепко сжал Александру руку, сказал несколько слов участия — и исчез. Александр хотел написать ему раньше, но каждый раз откладывал. То не было сил, то казалось, что Тихон сам должен прийти, если захочет.
Ольга Васильевна, заметив его замешательство, спросила:
— Вы думаете о Тихоне Константиновиче?
Александр поднял глаза.
— Да.
— Пригласите его.
— Не уверен, что он захочет прийти.
— Тем более пригласите.
Маша вдруг притихла.
Ольга Васильевна говорила без упрёка, но серьёзно:
— Надёжные, настоящие друзья встречаются редко, Александр Ильич. Иногда дружбу легче потерять из-за молчания, чем из-за ссоры. Если между вами есть что-то недосказанное, первый шаг не унизит вас.
Он понял, что она догадывается о причине отсутствия Тихона. Быть может, знала больше, чем говорила. В доме Звоновых многое замечали и мало выносили наружу.
— Я напишу ему сегодня, — сказал Александр.
Так он и сделал.
Вернувшись, он поднялся к себе, зажёг свечу и долго сидел перед чистым листом. Слова не сразу давались. Хотелось написать просто: «Женюсь, приходи». Но за этим коротким приглашением стояли годы дружбы, детские скачки по окрестным полям, разговоры в Калитине, первая петербургская радость встречи — и та горькая сцена, когда Тихон сказал ему о Надежде правду, которую сам не мог пережить спокойно.
Наконец Александр взял перо.
Он сообщил, что получил благословение родителей Надежды Андреевны и что венчание назначено на следующую неделю. Писал без торжества, но с сердечностью. Просил Тихона быть рядом в этот день, если старое расположение ещё имеет для него цену. В конце добавил: «Ответь мне заранее, друг мой, чтобы я знал, ждать ли тебя у церкви».
Письмо было отправлено утром.
Ответ пришёл удивительно быстро.
Александр узнал почерк Тихона сразу. Крупный, немного не
и, велев сказать, что хозяева приехали и в доме теперь молодая барыня. Это слово быстро пошло по двору, потом к людской, потом дальше — в деревню.
Молодая барыня.
Надежда слышала его несколько раз и каждый раз внутренне собиралась.
Пока разгружали карету, она не ушла отдыхать. Смотрела, как Груня и Касьян принимают сундуки, велела бережно занести ящики с фарфором, спросила, где хранится бельё, куда можно поставить посуду, какие комнаты натоплены, сколько людей в доме, есть ли мука, крупа, масло, свечи.
Касьян сначала отвечал осторожно, односложно.
— Мука есть.
— Насколько хватит?
— Как считать.
— Давайте считать точно.
Он взглянул на неё исподлобья.
— Недели на две, коли без лишнего.
— А с людьми?
— С людьми меньше.
— Значит, завтра нужно посмотреть запасы.
Касьян молчал несколько секунд, потом кивнул.
— Нужно.
Александр, стоявший у двери, слушал этот первый хозяйственный разговор с каким-то тихим удивлением. Он привёз Надежду в дом, которого сам стыдился, боялся её разочарования, готов был заранее оправдывать каждый недостаток. А она не ужасалась, не ахала, не сравнивала Калитино с Петербургом. Она сразу входила в жизнь дома, как входят в холодную воду — осторожно, но решительно.
К вечеру вернулась Алёна.
Она появилась раскрасневшаяся, в платке, завязанном наспех, с тем виноватым видом, какой бывает у людей, которых подняли с места неожиданной вестью.
— Барин приехали! — сказала она ещё в дверях, поклонившись Александру. — Слава тебе, Господи. А мы уж думали…
Она осеклась, вспомнив о Марии Григорьевне.
— Здравствуй, Алёна, — сказал Александр. — Вот Надежда Андреевна. Теперь она хозяйка в доме.
Алёна поклонилась молодой барыне.
— Здравствуйте, матушка.
Это «матушка», сказанное просто, по-деревенски, почти случайно, смутило Надежду.
— Здравствуй, Алёна. Тебе нужно заняться кухней.
— Да, барыня. Я готова. Сейчас что-нибудь сделаю.
— Не что-нибудь, — вмешалась Груня. — Люди с дороги, а она «что-нибудь». Суп есть?
— Есть курица у Касьяна в запасе.
— Вот и вари.
Касьян возмутился:
— Какая ещё у меня курица?
— Та самая, которую ты для приезда берег, — строго сказала Алена.
Надежда впервые за весь день рассмеялась.
Этот смех будто разом открыл окна.
Дом, до того осторожный, напряжённый, присматривающийся к новой хозяйке, вдруг ожил. В кухне застучали ножи, затрещали дрова, Алёна забегала между печью и столом. В передней носили сундуки. В спальне разворачивали постельное бельё, подаренное Ольгой Васильевной. В гостиной Груня решительно переставляла лампу, уверяя, что так барыне виднее, кто входит.
Надежда сняла дорожное платье, переоделась в простое тёплое и снова вышла.
— Вам бы отдохнуть, — сказал Александр.
— После ужина.
— Вы теперь хозяйка, а не солдат.
— Именно потому я и должна видеть, как устроен первый вечер.
Он подошёл к ней ближе.
— Вы сделали этот дом другим за один час.
Она улыбнулась.
— Нет. Я только попросила сварить суп и разобрать сундуки.
— Иногда этого достаточно, чтобы дом понял: в него вернулись.
Надежда посмотрела на него внимательно.
— Вы тоже вернулись, Александр.
Он не сразу ответил.
Он вернулся не тем молодым человеком, который уезжал отсюда с больной матерью и тяжёлой надеждой на чужую помощь. Вернулся мужем. Хозяином. Человеком, которому теперь нельзя было опускать руки.
— Да, — сказал он. — Вернулся.
Вечером они ужинали в небольшой столовой жилой половины.
На столе стоял горячий суп, свежий хлеб, соленья, немного жареной птицы. После дорожных станций всё это казалось почти роскошью. Груня суетилась, Алёна заглядывала из кухни, Касьян стоял у двери с видом человека, который не доверяет чужой радости, но всё же не может её не признать.
Надежда ела мало, усталость брала своё. Но глаза её были живыми.
— Завтра я хочу посмотреть кладовую, — сказала она.
Касьян кашлянул.
— Посмотрите.
— И бельевую.
— Тоже можно.
— И те комнаты, что закрыты.
Касьян насторожился.
— В левом крыле холодно.
— Я знаю. Только посмотреть.
Александр поднял на неё глаза.
— Наденька, левое крыло давно не жилое.
— Значит, тем более нужно зн
Я рад за них, — сказал он тихо.
Надежда отложила письмо на колени.
— Правда?
— Да. Очень.
Он подошёл к ней и сел рядом.
В глубине души его коснулось облегчение. Значит, жизнь Натальи устроилась. Значит, тот болезненный, неловкий, тяжёлый узел, который когда-то так мучил весь дом Неретиных, развязался не скандалом и не несчастьем, а семьёй, ребёнком, новым началом. Наталья стала женой, теперь матерью. Если родился сын, если весь Петербург поздравляет Тобольских, если Николя счастлив, значит, и она, должно быть, нашла своё место.
Александр хотел верить именно в это.
— Натали этого заслужила, — произнёс он после паузы.
Надежда посмотрела на него мягко.
— Вы всё ещё зовёте её Натали.
— Привычка. Она была мне доброй кузиной.
Он сказал это спокойно, без прежней тени. Надежда улыбнулась.
— Значит, нужно будет написать поздравление.
— Непременно. Михаилу Петровичу тоже.
— И Софье Васильевне.
— Да.
Он немного помолчал, потом добавил:
— Сын для такого семейства — большая радость.
Надежда сразу уловила в его голосе то, что он не сказал.
Она положила руку на живот и тихо улыбнулась.
— У нас тоже всё будет хорошо.
Александр посмотрел на неё.
В её лице было столько света, что все чужие новости вдруг отступили. Петербург, Тобольские, бал, поздравления — всё стало далёким, почти неважным. Здесь, в Калитине, у них тоже росла своя большая новость. Пока ещё без бала, без гостей, без торжественных объявлений. Тихая, домашняя, сокрытая под сердцем Надежды.
— Я знаю, — сказал он.
— Знаете или надеетесь?
— И то и другое.
Она засмеялась.
— Это честный ответ.
Он накрыл её руку своей.
— Наденька, я ведь тоже надеюсь на сына.
— Я вижу.
— Слишком видно?
— Вам? Очень.
— Это плохо?
— Нет. Только если родится дочь, вы не смейте огорчаться.
Александр почти испугался.
— Наденька!
— Я шучу.
— Нет. Я буду рад. Правда. Дарья… маленькая Дашенька… или Дарья Александровна — это ведь тоже счастье.
— Но Илюшу вы уже почти видите.
Он смущённо улыбнулся.
— Вижу.
— Каким?
Александр задумался.
— Крепким. Упрямым. С тёмными глазами.
— Почему упрямым?
— Потому что он Неретин.
— Вот как? А если он будет спокойным?
— Тогда в вас.
— А если девочка и тоже упрямая?
— Тогда в нас обоих, и Калитину придётся нелегко.
Надежда рассмеялась, но смех быстро стал мягче. Она снова взяла письмо.
— Маша ещё пишет о себе.
— Читайте. Я готов к новым потрясениям.
Надежда продолжила:
«Мы тоже собираемся в деревню. Никита Павлович везёт меня и маменьку знакомиться к своим родителям. Я, признаюсь, немного волнуюсь, хотя он уверяет, что меня там уже любят заочно. Маменька держится спокойно, но я вижу: она тоже переживает, понравлюсь ли я новой родне. Мы едем на всё лето и вернёмся только к сентябрю. Очень хочется побыть в деревне, подышать целебным воздухом, набраться сил и доказать Никите Павловичу, что я могу быть не только городской болтушкой, но и приличной сельской супругой».
Александр улыбнулся.
— Вот это я хотел бы увидеть.
— Маша в деревне?
— Маша, доказывающая, что она приличная сельская супруга.
Надежда читала дальше, едва сдерживая улыбку:
«Мой муж обещает нам незабываемое времяпрепровождение. Я уже спросила, входят ли в это времяпрепровождение комары, ранние подъёмы и знакомство с коровами. Он сказал, что я преувеличиваю. Посмотрим. Если я вернусь осенью с видом великомученицы, знай: сельская жизнь победила меня. Но, может быть, и я её удивлю».
— Она непременно удивит, — сказал Александр.
— Сельскую жизнь?
— Всех сразу.
В конце письма голос Маши становился теплее:
«Надя, милая моя, как только у тебя всё случится, пиши нам немедленно. Не через неделю, не когда будет удобно, а сразу, слышишь? Мы будем ждать этой новости с нетерпением. Маменька уже говорит, что молится за тебя каждый день. Я тоже молюсь, как умею: иногда сбиваюсь, но Господь, надеюсь, понимает Машеньку Армякину без особых церемоний. Береги себя. Не геройствуй. Не позволяй Александру Ильичу слишком волноваться, хотя понимаю, что это почти невозможно. Целую тебя крепко. Твоя Маша».
Надежда дочитала и прижала письмо к груд
Нет, ну вы видели??
Я тут вышла на улицу, а там, знаете, что??
Красотки эти ходят, которые умеют спортивные штаны с классическим пинжаком сочетать, и всё у них красиво получается.
Я им кричу вслед — девушки, научите меня так же!
А они быстро шепчут своим подружкам рядом — пойдем скорее, пока эта сумасшедшая тётка нас не догнала и сумки не украла.
В общем, не хотят делиться знаниями, так и запишем.
И не надо, я сама разберусь! Я вам тут не барахло!
Хотела понять, что мне ещё нужно купить новенького, чтоб сделать красиво, но Настя сказала строгое СТОП!
Настя сказала — будем реанимировать старый гардероб без удара по бюджету.
Настя сказала — сделаем 10 стильных образов из 5 вещей.
Настя каждый день составляет для нас такие подборки, от которых мы сами станем теми модными девушками, убегающими от сумасшедших тёток 😍
Пойдёмте смотреть
https://max.ru/channel_nastyachtokupit
Реклама. Витчук Анастасия Сергеевна, ИНН: 503615794830, erid: 2VtzquYG3bY
книгу и стал объяснять:
— Вот здесь, Илья Петрович, озимого клина около ста десятин, а вот ярового…
— Позвольте, — перебил тот. — Чем именно одно отличается от другого?
Управляющий растерялся.
— Озимое осенью сеют, барин.
— А яровое?
— Весной.
Илья Петрович несколько секунд молчал.
— Продолжайте.
Через четверть часа речь зашла о скоте, кормах и запасах.
Илья Петрович отложил карандаш.
— Скажите откровенно: всё это действительно должен знать помещик?
Управляющий осторожно ответил:
— Так ведь хозяйство ваше, Илья Петрович.
Вечером Мария Григорьевна застала мужа в кабинете. Он стоял у окна и смотрел на серое поле за садом.
— Вы чем-то расстроены?
Илья Петрович повернулся.
— Сегодня выяснилось, что я совершенно не представляю, как выращивают хлеб.
В глазах Марии Григорьевны мелькнула улыбка.
— Это поправимо.
— Боюсь, не всё так просто. До сегодняшнего дня я даже не задумывался, почему одно зерно сеют осенью, а другое весной. А после разговора о молочном хозяйстве мне пришлось признаться самому себе, что я весьма смутно представляю, каким образом в хозяйстве появляется сыр.
Мария Григорьевна невольно рассмеялась.
Это был первый настоящий смех, прозвучавший за всю их дорогу и первые дни пребывания на новом месте.
Илья Петрович тоже улыбнулся, но почти сразу посерьёзнел.
— Вам смешно, Мария Григорьевна, а мне предстоит всем этим управлять.
— Тогда придётся научиться.
— Вам кажется, что это возможно?
— Человек учится очень многому, когда его к тому принуждает необходимость.
Илья Петрович посмотрел на неё внимательнее. В этих словах было то, чего ему самому теперь особенно не хватало, — привычка не рассуждать о том, нравится ли тебе положение, а прежде всего думать, как в нём выжить.
Мария Григорьевна тоже ничего не знала о деревенском хозяйстве. Она выросла не среди полей, амбаров и скотных дворов и едва ли разбиралась в посевах лучше мужа. Но годы скромной жизни с больной матерью научили её другому: считать деньги, замечать необходимые расходы, отказываться от лишнего и не ждать, что затруднение исчезнет само.
Уже на следующий день она попросила управляющего пройти с ней по дому.
— Начнём с жилых комнат, — сказала Мария Григорьевна. — Покажите, какие печи исправны.
— Да все, должно быть, топятся.
Она остановилась.
— «Должно быть» меня не устраивает. Скоро холода. Прикажите проверить каждую.
В спальне она подошла к окну и приложила ладонь к раме.
— Здесь сильный сквозняк.
— Подбить можно, барыня.
— Значит, подбейте. И здесь тоже. И в соседней комнате.
— Слушаюсь.
— Что с крышей?
Управляющий вздохнул.
— Местами течёт.
— Местами — это где?
Так началось восстановление дома.
Мария Григорьевна уставала быстро. Беременность уже давала о себе знать: после долгого обхода комнат ей приходилось садиться, иногда внезапно бледнело лицо, появлялась слабость. Илья Петрович замечал это и начинал сердиться.
— Мария Григорьевна, прошу вас, довольно на сегодня.
— Я ещё не закончила.
— Вы едва стоите.
— Тогда я посижу пять минут.
— Вам вообще не следует этим заниматься.
Она подняла на него глаза.
— А кому следует?
— Управляющему.
— Если бы он занимался домом, Илья Петрович, мы не нашли бы его в таком состоянии.
Возразить было нечего.
Через несколько минут Мария Григорьевна действительно вставала и продолжала обход.
Илья Петрович всё чаще наблюдал за ней с удивлением. Она была дворянкой, молодой женщиной, привыкшей к петербургской жизни не меньше его, и всё же именно она первой сумела принять действительность такой, какой та была. Не жаловалась на старый дом, не сравнивала его с Петербургом, не спрашивала, за что судьба забросила её сюда. Она просто смотрела, что нужно сделать прежде наступления холодов.
Однажды вечером она разложила на столе записи расходов.
— Илья Петрович, посмотрите.
Он сел напротив.
— Я в них всё равно понимаю меньше вас.
— Придётся понимать. Деньги вашего батюшки не бесконечны.
Она показала ему несколько строк.
— Если сделать всё сразу, нам не хватит средств. Поэтому прежде всего крыша, печи, окна и жилые комнаты. Остальное придётс
я оставить до другого времени.
— Делайте так, как считаете нужным.
Мария Григорьевна взглянула на него с лёгким укором.
— Это не только моё хозяйство.
Илья Петрович помолчал.
— Простите. Я постараюсь разобраться.
Но хозяйство не принимало его, а он не принимал хозяйство.
Ему было мучительно скучно слушать разговоры о посеве, скоте и запасах. Он не чувствовал в себе ни интереса, ни хозяйственной хватки. Всё, к чему его готовили с юности, осталось в другой жизни — университет, служба, Петербург, разговоры о государстве и законах. Теперь ему предлагали думать о количестве дров на зиму и о том, сколько хлеба удастся получить с полей.
Особенно тяжело становилось, когда речь заходила о крестьянах.
После одного разговора с управляющим Илья Петрович вошёл в гостиную раздражённый и долго ходил от окна к камину.
— Что случилось? — спросила Мария Григорьевна.
— Мне объясняли, сколько крестьяне должны дать хозяйству.
— И?
— Я видел их избы, Мария Григорьевна. У некоторых самих почти ничего нет.
Она закрыла лежавшую перед ней расходную книгу.
— Я понимаю.
— Нет, я не могу спокойно рассуждать о людях, как о доходе.
Мария Григорьевна помолчала.
— А если имение перестанет приносить хоть что-нибудь, чем мы будем обедать сами? Чем будем содержать дом?
Илья Петрович раздражённо отвернулся.
— Значит, всё сводится к деньгам.
— Когда их мало, очень многое к ним сводится.
Он посмотрел на неё.
— Вы говорите удивительно спокойно.
— Потому что я давно знаю, что такое недостаток средств. Вы столкнулись с этим впервые.
Фраза прозвучала без упрёка, но Илья Петрович замолчал.
Мария Григорьевна была права.
К осени дом постепенно изменился. Не стал богатым и нарядным, но снова сделался пригодным для жизни. Окна починили, печи переложили там. Привели в порядок крышу, заготовили дрова. В жилых комнатах стало сухо, появились чистые шторы, мебель. Назначили прислугу, распределили обязанности.
Однажды утром Мария Григорьевна остановилась у окна спальни и провела ладонью вдоль рамы.
Сквозняка не было.
— Вот теперь, пожалуй, можно встречать зиму, — сказала она.
Илья Петрович стоял возле двери.
— Это ваша заслуга.
— Это заслуга денег Петра Константиновича.
— Деньги сами не нашли мастеров и не заставили управляющего заняться домом.
Она устало улыбнулась.
— Значит, заслуга общая.
Но денег оставалось всё меньше.
После ремонта, закупки дров и необходимых вещей та сумма, которая при отъезде казалась Илье Петровичу весьма значительной, сократилась почти пугающе. Однажды вечером Мария Григорьевна снова сидела за столом со счетами, а рядом лежали несколько монет и записки о предстоящих расходах.
Илья Петрович подошёл.
— Всё настолько плохо?
— Не настолько, чтобы пугаться. Но достаточно, чтобы быть осторожнее.
— Сколько осталось?
Она назвала сумму.
Илья Петрович нахмурился.
— Так мало?
— Мы починили дом, подготовились к зиме и приобрели самое необходимое. Деньги имеют свойство уменьшаться, если ими пользоваться.
Он сел напротив.
— А впереди ещё ребёнок.
Мария Григорьевна невольно положила руку на живот.
— Именно поэтому придётся считать всё ещё тщательнее.
Илья Петрович посмотрел на неё и почувствовал знакомую тяжесть. Ребёнок Евгения. Он никогда не забывал об этом, даже если вслух они не касались этой темы.
Деревенская жизнь угнетала его всё сильнее. Да, он был свободен — мог выйти из дома, пройти по саду, увидеть небо, сесть на лошадь. И всё же эта свобода временами казалась продолжением наказания. Петербург остался далеко, служебное будущее исчезло, отношения с отцом были разрушены, а всё, что окружало теперь Илью Петровича, было ему чуждо.
Единственным человеком, ради которого он ещё пытался принимать эту жизнь, оставалась Мария Григорьевна.
Он любил её по-прежнему, но теперь любовь стала тише. В нём почти не осталось ожидания взаимности. Илья Петрович видел, как она иногда застывает возле камина, и понимал, чьё лицо в эти минуты стоит перед ней и о ком она думает. Продолжение.
режде всего крыша, печи, окна и жилые комнаты. Остальное придётся оставить до другого времени.
— Делайте так, как считаете нужным.
Мария Григорьевна взглянула на него с лёгким укором.
— Это не только моё хозяйство.
Илья Петрович помолчал.
— Простите. Я постараюсь разобраться.
Но хозяйство не принимало его, а он не принимал хозяйство.
Ему было мучительно скучно слушать разговоры о посеве, скоте и запасах. Он не чувствовал в себе ни интереса, ни хозяйственной хватки. Всё, к чему его готовили с юности, осталось в другой жизни — университет, служба, Петербург, разговоры о государстве и законах. Теперь ему предлагали думать о количестве дров на зиму и о том, сколько хлеба удастся получить с полей.
Особенно тяжело становилось, когда речь заходила о крестьянах.
После одного разговора с управляющим Илья Петрович вошёл в гостиную раздражённый и долго ходил от окна к камину.
— Что случилось? — спросила Мария Григорьевна.
— Мне объясняли, сколько крестьяне должны дать хозяйству.
— И?
— Я видел их избы, Мария Григорьевна. У некоторых самих почти ничего нет.
Она закрыла лежавшую перед ней расходную книгу.
— Я понимаю.
— Нет, я не могу спокойно рассуждать о людях, как о доходе.
Мария Григорьевна помолчала.
— А если имение перестанет приносить хоть что-нибудь, чем мы будем обедать сами? Чем будем содержать дом?
Илья Петрович раздражённо отвернулся.
— Значит, всё сводится к деньгам.
— Когда их мало, очень многое к ним сводится.
Он посмотрел на неё.
— Вы говорите удивительно спокойно.
— Потому что я давно знаю, что такое недостаток средств. Вы столкнулись с этим впервые.
Фраза прозвучала без упрёка, но Илья Петрович замолчал.
Мария Григорьевна была права.
К осени дом постепенно изменился. Не стал богатым и нарядным, но снова сделался пригодным для жизни. Окна починили, печи переложили там. Привели в порядок крышу, заготовили дрова. В жилых комнатах стало сухо, появились чистые шторы, мебель. Назначили прислугу, распределили обязанности.
Однажды утром Мария Григорьевна остановилась у окна спальни и провела ладонью вдоль рамы.
Сквозняка не было.
— Вот теперь, пожалуй, можно встречать зиму, — сказала она.
Илья Петрович стоял возле двери.
— Это ваша заслуга.
— Это заслуга денег Петра Константиновича.
— Деньги сами не нашли мастеров и не заставили управляющего заняться домом.
Она устало улыбнулась.
— Значит, заслуга общая.
Но денег оставалось всё меньше.
После ремонта, закупки дров и необходимых вещей та сумма, которая при отъезде казалась Илье Петровичу весьма значительной, сократилась почти пугающе. Однажды вечером Мария Григорьевна снова сидела за столом со счетами, а рядом лежали несколько монет и записки о предстоящих расходах.
Илья Петрович подошёл.
— Всё настолько плохо?
— Не настолько, чтобы пугаться. Но достаточно, чтобы быть осторожнее.
— Сколько осталось?
Она назвала сумму.
Илья Петрович нахмурился.
— Так мало?
— Мы починили дом, подготовились к зиме и приобрели самое необходимое. Деньги имеют свойство уменьшаться, если ими пользоваться.
Он сел напротив.
— А впереди ещё ребёнок.
Мария Григорьевна невольно положила руку на живот.
— Именно поэтому придётся считать всё ещё тщательнее.
Илья Петрович посмотрел на неё и почувствовал знакомую тяжесть. Ребёнок Евгения. Он никогда не забывал об этом, даже если вслух они не касались этой темы.
Деревенская жизнь угнетала его всё сильнее. Да, он был свободен — мог выйти из дома, пройти по саду, увидеть небо, сесть на лошадь. И всё же эта свобода временами казалась продолжением наказания. Петербург остался далеко, служебное будущее исчезло, отношения с отцом были разрушены, а всё, что окружало теперь Илью Петровича, было ему чуждо.
Единственным человеком, ради которого он ещё пытался принимать эту жизнь, оставалась Мария Григорьевна.
Он любил её по-прежнему, но теперь любовь стала тише. В нём почти не осталось ожидания взаимности. Илья Петрович видел, как она иногда застывает возле камина, и понимал, чьё лицо в эти минуты стоит перед ней и о ком она думает.
Однажды управляющий раскрыл перед ним
естность. А это качество не так часто встречается, чтобы проходить мимо.
Наталья невольно взглянула на Александра.
Он сидел рядом с Надеждой, что-то тихо говорил ей, и лицо его было открытым, счастливым, успокоенным. Она снова почувствовала укол боли, но уже не такой острый, как прежде. Возможно потому, что рядом с ней сидел человек, который не торопил её забывать.
— Да, — сказала она тихо. — Он честный.
— Поэтому я и рад за него, — ответил Николя. — И за Надежду Андреевну тоже. Она, кажется, очень его любит.
Наталья промолчала.
После первых тостов Михаил Петрович поднялся.
— Дорогой Александр Ильич, — сказал он, — сегодня, я думаю, все мы чувствуем, что Марии Григорьевны недостаёт за этим столом. Но я верю, что она пожелала бы вам счастья и крепости в новом доме. Примите от нас небольшой знак участия в вашем будущем устройстве.
Он подошёл к Александру и вручил ему конверт.
Александр смутился.
— Дядюшка…
— Без возражений. Мужчина, начинающий семейную жизнь, должен иметь возможность не думать каждую минуту о завтрашнем расходе.
Александр открыл конверт уже после настояния Михаила Петровича и увидел чек на крупную сумму. Он побледнел.
— Я не могу принять так много.
— Можете. И примете.
— Но…
— Александр Ильич, — сказал Михаил Петрович твёрже, — это не милость. Это подарок родственника к вашему браку.
Александр обнял его.
— Благодарю вас. Я этого не забуду.
Не успел он сесть, как поднялся Николай Семёнович.
— Позвольте и мне, Александр Ильич.
Он тоже протянул конверт.
— Это от друга.
Александр растерялся ещё больше.
— Николай Семёнович, право…
— Не обижайте меня отказом.
Мамотин тут же оживился:
— Неретин, если вы начнёте отказываться от подарков, мы все будем вынуждены считать вас человеком крайне неудобным для общества.
Каменев лениво добавил:
— А это хуже бедности.
Все засмеялись.
Александр открыл второй конверт и снова замер. Сумма была щедрой.
— Николя…
Тобольский улыбнулся.
— Вот теперь лучше. Без отчества.
— Благодарю тебя, — сказал Александр тихо.
— Живи хорошо. И пиши из Калитина. Нам всем будет интересно узнать, как столичный герой превращается в рачительного помещика.
— Надеюсь, не в героя, а хотя бы в сносного хозяина.
— Начните с этого, — отозвался Тихон, впервые вступая в общий разговор. — Герои в хозяйстве только мешают.
— Вот человек, знающий дело! — воскликнул Мамотин. — Тихон Константинович, я всегда подозревал, что вы опасно практичны.
Тихон улыбнулся краем губ.
— Кто имеет дело с землёй, тот быстро перестаёт жить иллюзиями.
Разговор оживился.
Молодёжь шутила, спорила, смеялась. Музыканты играли, наполняя дом теплом. Маша смеялась над Мамотиным, который уверял, что готов приехать в Калитино на ревизию курятника. Каменев обещал написать стихотворение о дворянине, победившем Петербург не богатством, а женитьбой по любви. Ольга Васильевна слушала и улыбалась, не вмешиваясь.
Надежда сидела рядом с Александром, и всякий раз, когда он смотрел на неё, в её лице появлялось такое тихое счастье, что даже Софья Васильевна невольно смягчалась.
— Она мила, — сказала она вполголоса Михаилу Петровичу.
— Кто?
— Надежда Андреевна.
Михаил Петрович посмотрел на молодую жену Александра.
— Да. Мила.
— И любит его.
— Это видно.
Софья Васильевна перевела взгляд на Наталью.
Та слушала Николая Семёновича. Не смеялась ещё по-настоящему, но уже не отворачивалась, не отвечала односложно. Николя что-то рассказывал ей негромко, и Наталья, к удивлению матери, вдруг улыбнулась.
Не радостно. Не беззаботно. Но живо.
Софья Васильевна облегчённо выдохнула.
В этот вечер всё действительно складывалось лучше, чем она думала.
Михаил Петрович был доволен. Гости оживляли дом, который слишком долго жил под тенью смерти и семейного напряжения.
Позднее, когда ужин подходил к концу, Тихон подошёл к Александру у окна.
— Ты уезжаешь скоро?
— Через несколько дней.
— В Калитино?
— Да.
Тихон кивнул.
— Напиши мне, когда устроишься.
— Ты приедешь?
Он помолчал.
— Приеду. Не сразу, но приеду.
Александр протянул ему руку.
— Я буду ждать.
Тихон пожал её крепко.
— Бер
ГОРЬКИЙ МЁД 136
Начало
Однажды управляющий раскрыл перед ним книгу и стал объяснять:
— Вот здесь, Илья Петрович, озимого клина около ста десятин, а вот ярового…
— Позвольте, — перебил тот. — Чем именно одно отличается от другого?
Управляющий растерялся.
— Озимое осенью сеют, барин.
— А яровое?
— Весной.
Илья Петрович несколько секунд молчал.
— Продолжайте.
Через четверть часа речь зашла о скоте, кормах и запасах.
Илья Петрович отложил карандаш.
— Скажите откровенно: всё это действительно должен знать помещик?
Управляющий осторожно ответил:
— Так ведь хозяйство ваше, Илья Петрович.
Вечером Мария Григорьевна застала мужа в кабинете. Он стоял у окна и смотрел на серое поле за садом.
— Вы чем-то расстроены?
Илья Петрович повернулся.
— Сегодня выяснилось, что я совершенно не представляю, как выращивают хлеб.
В глазах Марии Григорьевны мелькнула улыбка.
— Это поправимо.
— Боюсь, не всё так просто. До сегодняшнего дня я даже не задумывался, почему одно зерно сеют осенью, а другое весной. А после разговора о молочном хозяйстве мне пришлось признаться самому себе, что я весьма смутно представляю, каким образом в хозяйстве появляется сыр.
Мария Григорьевна невольно рассмеялась.
Это был первый настоящий смех, прозвучавший за всю их дорогу и первые дни пребывания на новом месте.
Илья Петрович тоже улыбнулся, но почти сразу посерьёзнел.
— Вам смешно, Мария Григорьевна, а мне предстоит всем этим управлять.
— Тогда придётся научиться.
— Вам кажется, что это возможно?
— Человек учится очень многому, когда его к тому принуждает необходимость.
Илья Петрович посмотрел на неё внимательнее. В этих словах было то, чего ему самому теперь особенно не хватало, — привычка не рассуждать о том, нравится ли тебе положение, а прежде всего думать, как в нём выжить.
Мария Григорьевна тоже ничего не знала о деревенском хозяйстве. Она выросла не среди полей, амбаров и скотных дворов и едва ли разбиралась в посевах лучше мужа. Но годы скромной жизни с больной матерью научили её другому: считать деньги, замечать необходимые расходы, отказываться от лишнего и не ждать, что затруднение исчезнет само.
Уже на следующий день она попросила управляющего пройти с ней по дому.
— Начнём с жилых комнат, — сказала Мария Григорьевна. — Покажите, какие печи исправны.
— Да все, должно быть, топятся.
Она остановилась.
— «Должно быть» меня не устраивает. Скоро холода. Прикажите проверить каждую.
В спальне она подошла к окну и приложила ладонь к раме.
— Здесь сильный сквозняк.
— Подбить можно, барыня.
— Значит, подбейте. И здесь тоже. И в соседней комнате.
— Слушаюсь.
— Что с крышей?
Управляющий вздохнул.
— Местами течёт.
— Местами — это где?
Так началось восстановление дома.
Мария Григорьевна уставала быстро. Беременность уже давала о себе знать: после долгого обхода комнат ей приходилось садиться, иногда внезапно бледнело лицо, появлялась слабость. Илья Петрович замечал это и начинал сердиться.
— Мария Григорьевна, прошу вас, довольно на сегодня.
— Я ещё не закончила.
— Вы едва стоите.
— Тогда я посижу пять минут.
— Вам вообще не следует этим заниматься.
Она подняла на него глаза.
— А кому следует?
— Управляющему.
— Если бы он занимался домом, Илья Петрович, мы не нашли бы его в таком состоянии.
Возразить было нечего.
Через несколько минут Мария Григорьевна действительно вставала и продолжала обход.
Илья Петрович всё чаще наблюдал за ней с удивлением. Она была дворянкой, молодой женщиной, привыкшей к петербургской жизни не меньше его, и всё же именно она первой сумела принять действительность такой, какой та была. Не жаловалась на старый дом, не сравнивала его с Петербургом, не спрашивала, за что судьба забросила её сюда. Она просто смотрела, что нужно сделать прежде наступления холодов.
Однажды вечером она разложила на столе записи расходов.
— Илья Петрович, посмотрите.
Он сел напротив.
— Я в них всё равно понимаю меньше вас.
— Придётся понимать. Деньги вашего батюшки не бесконечны.
Она показала ему несколько строк.
— Если сделать всё сразу, нам не хватит средств. Поэтому п
Петрович сразу почувствовал: молодой человек волнуется.
— Дорогой Николай Семёнович, — сказал он, протягивая руку. — Рад вас видеть.
— Михаил Петрович.
Рукопожатие было крепким, но ладонь Николя оказалась холодной.
Михаил Петрович бросил короткий взгляд на лакея:
— Передайте Софье Васильевне, что приехал Николай Семёнович Тобольский. Пусть будет добра пожаловать к нам.
Слуга исчез.
В гостиной повисла вежливая, но напряжённая пауза. Николай Семёнович явно не хотел начинать без хозяйки дома. Михаил Петрович, наоборот, уже почти знал, зачем тот приехал, и от этого сердце его билось чаще.
Софья Васильевна появилась скоро.
Она вошла спокойно, но глаза её сразу остановились на Николае. Одного взгляда хватило, чтобы понять: это не простой визит.
— Николай Семёнович, — сказала она мягко. — Как приятно видеть вас у нас.
Он поклонился ей.
— Софья Васильевна… благодарю, что приняли меня.
Голос его прозвучал ниже обычного.
Он помолчал, будто собирая решимость, затем произнёс:
— Мне нужно с вами поговорить.
Михаил Петрович и Софья Васильевна переглянулись.
— Прошу вас, — сказал хозяин дома. — Пройдёмте в кабинет.
В кабинете Николай Семёнович не сел, пока ему не предложили дважды. Даже опустившись в кресло, он держался прямо, с видимым усилием. Софья Васильевна села чуть в стороне. Михаил Петрович остановился у стола.
— Мы вас слушаем, Николай Семёнович.
Тот поднял глаза.
— Я не умею говорить о серьёзном слишком пространно, — начал он. — Простите, если скажу прямо.
— В делах прямота только к месту, — ответил Михаил Петрович.
Николай Семёнович кивнул.
— Моё расположение к Наталье Михайловне, думаю, не могло остаться для вас тайной.
Софья Васильевна чуть заметно сжала пальцы.
— Мы это замечали.
— Оно не переменилось, — продолжил Николя. — Ни после её болезни, ни после долгого молчания, ни после всех печальных обстоятельств, случившихся в вашем доме. Напротив… я только яснее понял, что не желаю искать другого счастья.
Михаил Петрович смотрел на него пристально.
— Вы говорите серьёзно?
Николай Семёнович побледнел ещё больше, но ответил твёрдо:
— Совершенно серьёзно. Я прошу у вас руки Натальи Михайловны.
Софья Васильевна опустила глаза.
Вот оно.
То, ради чего столько недель удерживали равновесие, терпели страх, молчали, выжидали, обходили острые углы. И всё же, когда слова прозвучали, она почувствовала не торжество, а новый страх.
Теперь всё зависело от Натальи.
А Наталья могла разрушить всё одним словом.
— Николай Семёнович, — медленно произнёс Михаил Петрович, — для нас ваше предложение большая честь. Вы знаете, как высоко мы ценим вас и вашу семью.
— Для меня важно не это, — сказал Николя.
Софья Васильевна быстро подняла глаза.
— А что же?
— Её согласие.
Михаил Петрович помрачнел.
— Вы понимаете, что дочь наша была в последнее время не вполне здорова.
— Понимаю.
— Её расположение духа…
— Я не намерен требовать от неё немедленной радости, — сказал Николай Семёнович. — Но если Наталья Михайловна согласится принять мою жизнь, как своё будущее, я буду терпелив.
Софья Васильевна впервые за разговор посмотрела на него почти с благодарностью.
В этих словах не было самолюбивой требовательности жениха, привыкшего к победам. В них была выдержка человека, который любит и понимает, что ему достаётся не беззаботная девушка, а раненое сердце.
Михаил Петрович позвонил.
Вошёл лакей.
— Попросите Наталью Михайловну прийти в кабинет.
Слуга поклонился и вышел.
Ожидание показалось долгим.
Софья Васильевна слышала, как в тишине кабинета тикают часы. Михаил Петрович стоял у стола и машинально перекладывал с места на место нож для разрезания бумаг. Николай Семёнович больше не говорил. Его лицо стало совершенно спокойным, но Софья Васильевна заметила, как напряжённо он держит руки.
Наконец за дверью послышались шаги.
Наталья вошла.
Она была в светлом домашнем платье, без украшений, с гладко убранными волосами. После душевных переживаний лицо её стало тоньше, строже. Она остановилась у порога, увидела Николая Семёновича, потом отца, мать — и сразу всё поняла.
Николя
иты.
В конце письма стояли несколько строк, обращённых лично к нему.
«Надеюсь, Александр Ильич, что вы не обидите нашу дочь, будете ей нежным и любящим супругом, а в доме своём — рачительным хозяином. Счастье женщины часто зависит не от богатства мужа, а от его сердца и от того, умеет ли он держать слово».
Александр опустил письмо.
— Я отвечу сегодня же, — сказал он. — И напишу Андрею Никифоровичу всё, что должен написать человек, которому оказали такое доверие.
— Напишите просто и честно, — сказала Ольга Васильевна. — Думаю, ему именно это будет приятно.
Маша подбежала к Надежде и обняла её.
— Вот теперь ты настоящая невеста. Не тайная, не ожидающая, а совершенно настоящая.
Надежда засмеялась, и тут же заплакала.
— Маша, ну что ты…
— Это я от радости, — сказала Маша и сама не сдержала слёз.
Александр смотрел на свою невесту и чувствовал, как в груди поднимается то чувство, которого он почти боялся после смерти матери: счастье.
Оно не отменяло утраты. Марии Григорьевны не было рядом, и в самую светлую минуту ему вдруг особенно захотелось, чтобы она услышала это письмо, увидела Надю, поняла, что он не один. Но вместе с болью пришла тихая уверенность: теперь его жизнь действительно идёт дальше.
Они долго говорили о венчании.
Решили не откладывать. Траур ещё не располагал к пышности, да никто к ней и не стремился. Венчание назначили на следующую неделю. В церкви должны быть Ольга Васильевна, Маша, несколько самых близких людей. Без бала, без ужина на весь Петербург, без шумных поздравлений. Всё тихо, просто, благопристойно.
— Со стороны невесты всё ясно, — сказала Ольга Васильевна. — Я и Маша будем непременно. Родители Наденьки, к сожалению, так быстро приехать не успеют, но благословение своё дали.
Александр кивнул.
— А со стороны жениха? — спросила Маша.
Он молчал.
Вот здесь и начиналось затруднение.
Марии Григорьевны уже не было. Отец давно умер. Дом Неретиных мог представить Михаил Петрович, если сочтёт нужным, но Александр не был уверен, что хочет просить его о таком участии. Оставался Тихон.
Лучший друг.
И в то же время человек, с которым последняя беседа оставила неловкий, болезненный след.
После похорон Марии Григорьевны Тихон больше не появлялся. Он пришёл тогда, стоял мрачный, молчаливый, крепко сжал Александру руку, сказал несколько слов участия — и исчез. Александр хотел написать ему раньше, но каждый раз откладывал. То не было сил, то казалось, что Тихон сам должен прийти, если захочет.
Ольга Васильевна, заметив его замешательство, спросила:
— Вы думаете о Тихоне Константиновиче?
Александр поднял глаза.
— Да.
— Пригласите его.
— Не уверен, что он захочет прийти.
— Тем более пригласите.
Маша вдруг притихла.
Ольга Васильевна говорила без упрёка, но серьёзно:
— Надёжные, настоящие друзья встречаются редко, Александр Ильич. Иногда дружбу легче потерять из-за молчания, чем из-за ссоры. Если между вами есть что-то недосказанное, первый шаг не унизит вас.
Он понял, что она догадывается о причине отсутствия Тихона. Быть может, знала больше, чем говорила. В доме Звоновых многое замечали и мало выносили наружу.
— Я напишу ему сегодня, — сказал Александр.
Так он и сделал.
Вернувшись, он поднялся к себе, зажёг свечу и долго сидел перед чистым листом. Слова не сразу давались. Хотелось написать просто: «Женюсь, приходи». Но за этим коротким приглашением стояли годы дружбы, детские скачки по окрестным полям, разговоры в Калитине, первая петербургская радость встречи — и та горькая сцена, когда Тихон сказал ему о Надежде правду, которую сам не мог пережить спокойно.
Наконец Александр взял перо.
Он сообщил, что получил благословение родителей Надежды Андреевны и что венчание назначено на следующую неделю. Писал без торжества, но с сердечностью. Просил Тихона быть рядом в этот день, если старое расположение ещё имеет для него цену. В конце добавил: «Ответь мне заранее, друг мой, чтобы я знал, ждать ли тебя у церкви».
Письмо было отправлено утром.
Ответ пришёл удивительно быстро.
Александр узнал почерк Тихона сразу. Крупный, немного не
и, велев сказать, что хозяева приехали и в доме теперь молодая барыня. Это слово быстро пошло по двору, потом к людской, потом дальше — в деревню.
Молодая барыня.
Надежда слышала его несколько раз и каждый раз внутренне собиралась.
Пока разгружали карету, она не ушла отдыхать. Смотрела, как Груня и Касьян принимают сундуки, велела бережно занести ящики с фарфором, спросила, где хранится бельё, куда можно поставить посуду, какие комнаты натоплены, сколько людей в доме, есть ли мука, крупа, масло, свечи.
Касьян сначала отвечал осторожно, односложно.
— Мука есть.
— Насколько хватит?
— Как считать.
— Давайте считать точно.
Он взглянул на неё исподлобья.
— Недели на две, коли без лишнего.
— А с людьми?
— С людьми меньше.
— Значит, завтра нужно посмотреть запасы.
Касьян молчал несколько секунд, потом кивнул.
— Нужно.
Александр, стоявший у двери, слушал этот первый хозяйственный разговор с каким-то тихим удивлением. Он привёз Надежду в дом, которого сам стыдился, боялся её разочарования, готов был заранее оправдывать каждый недостаток. А она не ужасалась, не ахала, не сравнивала Калитино с Петербургом. Она сразу входила в жизнь дома, как входят в холодную воду — осторожно, но решительно.
К вечеру вернулась Алёна.
Она появилась раскрасневшаяся, в платке, завязанном наспех, с тем виноватым видом, какой бывает у людей, которых подняли с места неожиданной вестью.
— Барин приехали! — сказала она ещё в дверях, поклонившись Александру. — Слава тебе, Господи. А мы уж думали…
Она осеклась, вспомнив о Марии Григорьевне.
— Здравствуй, Алёна, — сказал Александр. — Вот Надежда Андреевна. Теперь она хозяйка в доме.
Алёна поклонилась молодой барыне.
— Здравствуйте, матушка.
Это «матушка», сказанное просто, по-деревенски, почти случайно, смутило Надежду.
— Здравствуй, Алёна. Тебе нужно заняться кухней.
— Да, барыня. Я готова. Сейчас что-нибудь сделаю.
— Не что-нибудь, — вмешалась Груня. — Люди с дороги, а она «что-нибудь». Суп есть?
— Есть курица у Касьяна в запасе.
— Вот и вари.
Касьян возмутился:
— Какая ещё у меня курица?
— Та самая, которую ты для приезда берег, — строго сказала Алена.
Надежда впервые за весь день рассмеялась.
Этот смех будто разом открыл окна.
Дом, до того осторожный, напряжённый, присматривающийся к новой хозяйке, вдруг ожил. В кухне застучали ножи, затрещали дрова, Алёна забегала между печью и столом. В передней носили сундуки. В спальне разворачивали постельное бельё, подаренное Ольгой Васильевной. В гостиной Груня решительно переставляла лампу, уверяя, что так барыне виднее, кто входит.
Надежда сняла дорожное платье, переоделась в простое тёплое и снова вышла.
— Вам бы отдохнуть, — сказал Александр.
— После ужина.
— Вы теперь хозяйка, а не солдат.
— Именно потому я и должна видеть, как устроен первый вечер.
Он подошёл к ней ближе.
— Вы сделали этот дом другим за один час.
Она улыбнулась.
— Нет. Я только попросила сварить суп и разобрать сундуки.
— Иногда этого достаточно, чтобы дом понял: в него вернулись.
Надежда посмотрела на него внимательно.
— Вы тоже вернулись, Александр.
Он не сразу ответил.
Он вернулся не тем молодым человеком, который уезжал отсюда с больной матерью и тяжёлой надеждой на чужую помощь. Вернулся мужем. Хозяином. Человеком, которому теперь нельзя было опускать руки.
— Да, — сказал он. — Вернулся.
Вечером они ужинали в небольшой столовой жилой половины.
На столе стоял горячий суп, свежий хлеб, соленья, немного жареной птицы. После дорожных станций всё это казалось почти роскошью. Груня суетилась, Алёна заглядывала из кухни, Касьян стоял у двери с видом человека, который не доверяет чужой радости, но всё же не может её не признать.
Надежда ела мало, усталость брала своё. Но глаза её были живыми.
— Завтра я хочу посмотреть кладовую, — сказала она.
Касьян кашлянул.
— Посмотрите.
— И бельевую.
— Тоже можно.
— И те комнаты, что закрыты.
Касьян насторожился.
— В левом крыле холодно.
— Я знаю. Только посмотреть.
Александр поднял на неё глаза.
— Наденька, левое крыло давно не жилое.
— Значит, тем более нужно зн
Я рад за них, — сказал он тихо.
Надежда отложила письмо на колени.
— Правда?
— Да. Очень.
Он подошёл к ней и сел рядом.
В глубине души его коснулось облегчение. Значит, жизнь Натальи устроилась. Значит, тот болезненный, неловкий, тяжёлый узел, который когда-то так мучил весь дом Неретиных, развязался не скандалом и не несчастьем, а семьёй, ребёнком, новым началом. Наталья стала женой, теперь матерью. Если родился сын, если весь Петербург поздравляет Тобольских, если Николя счастлив, значит, и она, должно быть, нашла своё место.
Александр хотел верить именно в это.
— Натали этого заслужила, — произнёс он после паузы.
Надежда посмотрела на него мягко.
— Вы всё ещё зовёте её Натали.
— Привычка. Она была мне доброй кузиной.
Он сказал это спокойно, без прежней тени. Надежда улыбнулась.
— Значит, нужно будет написать поздравление.
— Непременно. Михаилу Петровичу тоже.
— И Софье Васильевне.
— Да.
Он немного помолчал, потом добавил:
— Сын для такого семейства — большая радость.
Надежда сразу уловила в его голосе то, что он не сказал.
Она положила руку на живот и тихо улыбнулась.
— У нас тоже всё будет хорошо.
Александр посмотрел на неё.
В её лице было столько света, что все чужие новости вдруг отступили. Петербург, Тобольские, бал, поздравления — всё стало далёким, почти неважным. Здесь, в Калитине, у них тоже росла своя большая новость. Пока ещё без бала, без гостей, без торжественных объявлений. Тихая, домашняя, сокрытая под сердцем Надежды.
— Я знаю, — сказал он.
— Знаете или надеетесь?
— И то и другое.
Она засмеялась.
— Это честный ответ.
Он накрыл её руку своей.
— Наденька, я ведь тоже надеюсь на сына.
— Я вижу.
— Слишком видно?
— Вам? Очень.
— Это плохо?
— Нет. Только если родится дочь, вы не смейте огорчаться.
Александр почти испугался.
— Наденька!
— Я шучу.
— Нет. Я буду рад. Правда. Дарья… маленькая Дашенька… или Дарья Александровна — это ведь тоже счастье.
— Но Илюшу вы уже почти видите.
Он смущённо улыбнулся.
— Вижу.
— Каким?
Александр задумался.
— Крепким. Упрямым. С тёмными глазами.
— Почему упрямым?
— Потому что он Неретин.
— Вот как? А если он будет спокойным?
— Тогда в вас.
— А если девочка и тоже упрямая?
— Тогда в нас обоих, и Калитину придётся нелегко.
Надежда рассмеялась, но смех быстро стал мягче. Она снова взяла письмо.
— Маша ещё пишет о себе.
— Читайте. Я готов к новым потрясениям.
Надежда продолжила:
«Мы тоже собираемся в деревню. Никита Павлович везёт меня и маменьку знакомиться к своим родителям. Я, признаюсь, немного волнуюсь, хотя он уверяет, что меня там уже любят заочно. Маменька держится спокойно, но я вижу: она тоже переживает, понравлюсь ли я новой родне. Мы едем на всё лето и вернёмся только к сентябрю. Очень хочется побыть в деревне, подышать целебным воздухом, набраться сил и доказать Никите Павловичу, что я могу быть не только городской болтушкой, но и приличной сельской супругой».
Александр улыбнулся.
— Вот это я хотел бы увидеть.
— Маша в деревне?
— Маша, доказывающая, что она приличная сельская супруга.
Надежда читала дальше, едва сдерживая улыбку:
«Мой муж обещает нам незабываемое времяпрепровождение. Я уже спросила, входят ли в это времяпрепровождение комары, ранние подъёмы и знакомство с коровами. Он сказал, что я преувеличиваю. Посмотрим. Если я вернусь осенью с видом великомученицы, знай: сельская жизнь победила меня. Но, может быть, и я её удивлю».
— Она непременно удивит, — сказал Александр.
— Сельскую жизнь?
— Всех сразу.
В конце письма голос Маши становился теплее:
«Надя, милая моя, как только у тебя всё случится, пиши нам немедленно. Не через неделю, не когда будет удобно, а сразу, слышишь? Мы будем ждать этой новости с нетерпением. Маменька уже говорит, что молится за тебя каждый день. Я тоже молюсь, как умею: иногда сбиваюсь, но Господь, надеюсь, понимает Машеньку Армякину без особых церемоний. Береги себя. Не геройствуй. Не позволяй Александру Ильичу слишком волноваться, хотя понимаю, что это почти невозможно. Целую тебя крепко. Твоя Маша».
Надежда дочитала и прижала письмо к груд