Аналитика каналаMaxЛана Лёсина|Рассказы

поезд, дорогу, надежду и оставляет голое поле, дым и крик. Почти совсем стемнело, когда приехал грузовик с солдатами. Фары выхватили из сумерек лица — белые, закопчённые, неподвижные. Дети испуганно зажмурились, кто-то снова заплакал: после самолётов любой мотор казался новой бедой. Солдаты выпрыгнули из кузова быстро, молча. Молодые, пыльные, усталые, но собранные. — Раненые где? — спросил один. — Там! — крикнула воспитательница, голос у неё сорвался. — У насыпи! И вон там ещё девочка! — Погибших отдельно, — сказал другой солдат глухо. — Документы, если есть, собирать. Погибших сносили в одно место. Ольга старалась не смотреть, но взгляд всё равно находил знакомое: девочка, которая ещё утром ехала с куклой без руки; мальчик с родинкой у уха; женщина-воспитательница, которая в вагоне всё повторяла: «Малышей вперёд». Теперь все они лежали рядом, притихшие навсегда. Зою Семёновну тоже понесли. Петя вскочил. — Не трогайте! — закричал он. — Это наша бабушка! Солдат остановился, растерянно посмотрел на Ольгу. — Мальчик… Петя вцепился в рукав Зои Семёновны. — Не надо! Не уносите её! Ольга, плача, обняла его сзади. — Петенька… родной… надо. — Куда? Она не ответила. Петя резко повернулся к ней. — Куда её? Ольга с трудом произнесла: — Хоронить. Маша закричала так, что у солдата дрогнуло лицо. — Не надо! Не надо в землю! Бабушка Зоя боится одна! Солдат отвернулся. Другой, постарше, снял пилотку, подошёл к детям и сказал тихо: — Она не одна будет. Там все вместе. Мы аккуратно. Честное слово. Петя смотрел на него пустыми глазами. — Она нас довезти должна была. — Теперь ты за старшего, — сказал солдат. — Ты же мужик? Петя не ответил. Только сжал кулаки. Погибших похоронили неподалёку, в большой общей яме, которую выкопали солдаты и несколько уцелевших мужчин. Земля была сухая, тяжёлая, лопаты стучали глухо. Никто не говорил речей. Только женщины плакали, дети всхлипывали, а над полем стоял дым от разбитого состава. Ольга стояла с детьми в стороне. Маша спрятала лицо. Петя смотрел прямо, не моргая. Он будто заставлял себя видеть всё до конца. Когда яму засыпали, он вдруг прошептал: — Маме надо сказать. Ольга вздрогнула. Лёля. Как сказать Лёле? Как написать: «Твоя мать погибла, спасая твоих детей»? Как передать эту правду через войну, через дороги, через дым, через всё, что ещё ждало их впереди? — Скажем, — ответила Ольга. — Обязательно скажем. Раненых детей увезли раньше. Их грузили в другую машину, укладывали на солому, на плащи, на уцелевшие матрасы. Кто-то стонал, кто-то молчал с широко открытыми глазами. Одна девочка всё время просила: — Не трогайте руку… не трогайте… Машина ушла в сторону ближайшего населённого пункта, где, как сказали, был фельдшерский пункт и школа, приспособленная под приём раненых. А остальные остались в поле. У разбитого поезда развели костёр. Из уцелевших вагонов и обломков вытащили всё, что ещё могло пригодиться: обгоревшие матрасы, одеяла с прожжёнными краями, узлы, жестяные кружки, несколько мешков сухарей, чудом не испорченных. Детей укладывали группами, ближе к огню, потому что ночь опускалась холодная, несмотря на летний день. Детей стало меньше. Ирина Павловна, назначенная старшей, сидела у костра с тетрадью на коленях. Лицо у неё было чёрное от копоти, на рукаве кровь — чужая или своя, она, кажется, уже не знала. — Смирнова Лида? — хрипло звала она. — Здесь, — отвечал кто-то. — Кузнецов Серёжа? Молчание. — Кузнецов Серёжа? — Его увезли, — тихо сказала нянечка. — Раненого. Ирина Павловна ставила крестик. Ольга слушала эти переклички и чувствовала, как внутри всё холодеет. Каждая фамилия была ребёнком. Каждое молчание — провалом. — Миронов Пётр? Петя вздрогнул. — Здесь. — Миронова Мария? Маша, лежавшая у Ольги под боком, всхлипнула. — Здесь она, — ответила Ольга. Ольга прижала Марусю крепче и впервые за этот вечер почти беззвучно прошептала: — Спасибо тебе, Господи. Она благодарила. Потому, что её четверо были живы. Продолжение читайте завтра в 09-00

ришли. — Ну что, городские, крышу не забыли? — крикнул сосед Егор, подтаскивая доски. Николай, уже стоявший на лестнице, улыбнулся: — Руки помнят. Молотки застучали, пилы завизжали. Дело запело. Евдокия во дворе чистила картошку и всё поглядывала на крышу. — Только бы не свалились, — бормотала она. Лёля  с Ольгой помогали мамане. Дети без устали находили себе развлечение. Ольга искоса поглядывала на  Николая. Он работал легко, уверенно, и в движениях его вдруг проступал деревенский парень, каким он был когда-то и которого она много лет назад полюбила.  Сейчас два брата на родительской крыше делали одно дело, понимая друг друга без слов. — Помнишь, как мы тут маленькими лазали? — спросил Николай Кондрата. — Ты лазал. Я тебя снимал. — Неправда. — Правда. Ты ещё ревел, что вниз спускаться боишься. Николай засмеялся: — Врёшь. — У матери спроси. Снизу Евдокия сразу откликнулась: — Всё правда! Ревел! — Маманя! — возмутился Николай. Все снова засмеялись. В тот вечер все снова собрались за столом. Накрыли прямо на улице, народу было много. — У тебя сегодня, как в колхозной столовой, — поддел Евдокию сосед. — Так и работали чуть не всем колхозом, — ответила Евдокия. Дети с радостью носились по двору. Петя учил Ваню пускать деревянную щепку  в корыте с водой. Маша командовала: — Это корабль! Нет, это мой корабль! Ваня, не топи! Ваня смеялся так звонко, что Ольга каждый раз поворачивалась на звук. Лёля заметила и тихо сказала: — Хорошо ему здесь. Ольга кивнула. — Я боялась, что он будет сторониться. — Дети к теплу тянутся. — Если верят, что оно не исчезнет. Лёля посмотрела на неё внимательно и мягко сжала её руку. — Теперь не исчезнет. Ольга опустила глаза на Марусю, спящую у неё на коленях. — Дай Бог. Когда стемнело, и дети наконец уснули, Евдокия снова вышла на крыльцо. На этот раз рядом с ней сел не только Фрол. Чуть дальше опустился Николай, потом Кондрат, потом Лёля с Ольгой вышли  подышать. Полина, приехавшая ненадолго перед экзаменами, стояла у косяка и смотрела на звёзды. Фрол тихо произнёс: — Хорошо. Никто не спросил, что именно. Все знали. Хорошо, что дом полон. Хорошо, что братья рядом. Хорошо, что дети спят за стеной. Хорошо, что крыша починена,  люди сыты, вечер тёплый, а над деревней — мирное небо. Кондрат смотрел в темноту и думал, что такие вечера надо запоминать. Не потому, что знал будущее. Нет. Никто из них не знал. Но что-то в воздухе уже было особенное — хрупкое, предгрозовое. Будто сама жизнь, щедро накрывшая им стол, на мгновение замерла и дала передышку. Евдокия, уставшая до ломоты в руках, вдруг улыбнулась. — Вот бы всегда так. Фрол вздохнул. — Всегда не бывает. — А ты не каркай. — Я не каркаю. Я говорю: ценить надо, когда бывает. Николай тихо откликнулся: — Ценим, батя. Кондрат добавил: — Теперь ценим. Лёля прижалась плечом к Ольге. Деревня затихала. В полях темнела высокая трава, скоро ей предстояло лечь под косу. Верхний Лог жил, готовился к сенокосу, растил детей, чинил крыши, варил похлёбку, смеялся, спорил, любил. Мироновы сидели на крыльце, усталые, сытые, счастливые. И старый дом, накрытый новой поправленной крышей, держал их большой невидимой силой. Продолжение читайте завтра в 09-00

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 329 — Папа, ты же сам говорил, что нужно помогать слабым, — с укором сказал Петя. Эти слова ударили Кондрата прямо в сердце. Он вытащил из кармана чистый носовой платок и протянул сыну. — Иди, сбегай где-нибудь есть колонка, намочи холодной водой. Быстро. Дети сорвались с места. Кондрат остался рядом с Мариной. Он присел перед ней, стараясь заслонить её от чужих взглядов. — Дыши, — тихо сказал он. — Марина, дыши. Она хватала воздух, но кашель не отпускал. — Потерпи. Сейчас пройдёт. Он ничем не мог помочь. Это было хуже всего. Наконец кашель стал слабеть. Марина откинулась на спинку скамейки. Лицо её стало серым, губы посинели. Руки дрожали так сильно, что она не могла удержать платок. — До больницы дойти сможешь? — тихо спросил Кондрат. Она едва заметно качнула головой. — Постараюсь. Снова качнулась. В это время прибежали дети. Петя держал мокрый платок обеими руками, осторожно, будто нёс лекарство. — Вот, — выдохнул он. — Пожалуйста. Давайте положим вам на лоб. Марина смотрела на него. Он говорил с ней. Стоял рядом, взволнованный, серьёзный, добрый. Её сын. Её Петенька. Кондрат мог бы взять платок сам. Но не взял. Он понял: сейчас для Марины это не просто помощь. Это то, ради чего она жила. Сын рядом. Сын склоняется к ней. Сын хочет облегчить её боль. Петя осторожно сложил платок и приложил к её лбу. Рука у него была тёплая. Мальчишеская ладонь легла поверх мокрой ткани, чуть неумело, но бережно. — Так лучше? — спросил он. Марина не могла говорить. Слёзы текли по её лицу тихо, беззвучно, одна за другой. Она только смотрела на него и чуть-чуть кивнула. Маша стояла сбоку, широко раскрыв глаза. — Тётенька, вы не умирайте, ладно? — вдруг сказала она. Кондрат резко взглянул на дочь. — Маша. — А что? — испугалась девочка. — Я же просто… Марина перевела взгляд на Машу. В лице её мелькнула болезненная нежность. Эта девочка была сестрой Пети. Чужая ей — и родная через него. — Не буду, — прошептала Марина едва слышно. Петя услышал и обрадовался. — Папа, я правильно сделал? Кондрат посмотрел на сына. В горле у него стоял ком. — Да, сынок. Правильно. Петя выпрямился, но руки не убрал сразу. Осторожно поправил платок на лбу женщины, чтобы не сползал. — Вам уже лучше? Марина снова кивнула. Она хотела сказать ему столько всего. «Ты хороший». «Ты мой». «Будь счастлив». Но не сказала ничего. Только смотрела и плакала. Кондрат поднялся. — Сейчас мы тётю проводим до больницы. Они подождали ещё несколько минут, пока Марина немного отдышалась. Потом Кондрат осторожно взял её под руку. Она поднялась с трудом, качнулась, и он крепче поддержал её. — Можно… — едва слышно сказала Марина. — Что? Она посмотрела на детей. — Можно они впереди пойдут? Кондрат понял. Ей нужно было смотреть. Запоминать. — Можно, — сказал он. Потом повернулся к Пете: — Вы с Машей идите впереди. — Хорошо. Они пошли впереди, переговариваясь вполголоса. Марина шла с Кондратом медленно, почти висела на его руке. Но взгляд её был прикован к детям. Вот Петя наклонился к Маше. Вот поправил ей платок. Вот взял её за локоть, когда она споткнулась. Вот обернулся проверить, идут ли они. Марина старалась не плакать, потому что слёзы опять застилали глаза. А ей надо было видеть. Каждую секунду видеть. — Спасибо, — прошептала она. Кондрат не сразу ответил. — За что? — За это. Он молчал. — Я теперь его руку помню, — сказала Марина. — Тёплая. Кондрат стиснул зубы. У больничных ворот дети остановились. Дальше Кондрат не разрешил. Марина посмотрела на Петю. — Спасибо тебе, — сказала она тихо. Петя смутился. — Не за что. — Ты хороший мальчик. Он покраснел. — Папа тоже так говорит. — Значит, правда. Маша тут же вставила: — А я? Марина улыбнулась сквозь слёзы. — И ты хорошая. — Я тоже спасатель. — Настоящий. Маша расправила плечи. Кондрат быстро сказал: — Всё. Идите к лавке, ждите меня. Я сейчас. Петя кивнул, взял Машу за руку и повёл её обратно к дорожке. Марина смотрела им вслед до

вишься? Ольга посмотрела на детей — на Ваню, Марусю, Петю, Машу, на Зою Семёновну рядом. Потом медленно кивнула. — Справлюсь. Петя подошёл к Лёле. — Я буду смотреть за Машей. Она провела рукой по его волосам. — Я знаю, мой хороший. — А папа найдёт нас? — Найдёт. — Ты ему напиши, где мы. —Обязательно напишу. Он кивнул, но в глазах у него было столько взрослой тревоги, что Лёля едва выдержала. Она поцеловала Петю в лоб, Машу — в мокрые щёки, обняла Зою Семёновну, Ольгу, погладила Ваню по голове, поправила платьице на Марусе. Потом отступила на шаг. Маша снова потянулась к ней: — Мамочка… Лёля резко отвернулась, потому что ещё секунда — и она не уйдёт. А уйти было надо. В эвакуационном пункте её ждали дети. Там тоже кто-то плакал, звал, горел в жару, терялся в списках. Она и так отсутствовала долго. Она шла через вокзальную толпу, а Машин плач ещё долго резал ей спину: — Мама! Мама-а-а! Лёля не обернулась. Если бы обернулась — вернулась бы. А она должна была идти дальше. Продолжение читайте завтра.

последнего. В палату она вернулась совсем без сил. Вечером Машка рассказывала о произошедшем. — Мам, а там тётенька сидела, и ей стало плохо! Она так кашляла, так кашляла! А Петя первый увидел. Петя скромно опустил глаза, но было видно, что ему приятно. — Я просто заметил. — А папа дал платок, — продолжала Маша, — и мы побежали к колонке! Потом мы ей на лоб мокрый платок положили, вот так! Она приложила ладонь себе ко лбу. Лёля слушала, улыбаясь, но взгляд её несколько раз уходил к Кондрату. — Вот как, — сказала она. — А что за женщина? Кондрат спокойно пожал плечами. — Больная. Вышла погулять, не рассчитала силы. Такое бывает. Маша сияла. — Мы спасатели? — Настоящие спасатели, — сказала Лёля. —Идите мойте руки и будем ужинать. Иначе сил спасать остальных не будет. На следующий день Петю и Машу увезли в Верхний Лог. Евдокия и Фрол были рады видеть семью сына. Еще больше радовались, что внуки останутся гостить на целый месяц. Это  лето обещало быть счастливым. Николай прислал письмо, в котором писал, что он с Ольгой и детьми  собираются приехать в отпуск в Верхний Лог. Дом Мироновых вновь обещал стать шумным, многолюдным, теплым от встречи и радости. Никто еще не знал, что не пройдет и месяца, как на родной земле начнут рваться снаряды. Уважаемые читатели, первая часть повести окончена. Начало второй части читайте сегодня в 13-00

ра у тебя спину прихватило. — Спину у меня всегда прихватывает, — ответил он. — Это так она со мной здоровается. Николай посмотрел на мать. — Маманя, не переживай. Я не дам ему геройствовать. Фрол возмутился: — Это кто кому не даст? Ты ещё мальчишкой под стол ходил, когда я лес валил. — Вот и проверим, кто теперь лучше валит. Фрол прищурился. — Смотри, не пожалей. Евдокия всплеснула руками: — Они ещё соревноваться вздумали! В лес идут, как на ярмарку. Ольга вышла с Марусей на руках, тихо сказала: — Осторожнее там. Николай подошёл, поцеловал её в висок. — Не переживай, не впервой. Петя, услышав сборы, тоже выскочил на крыльцо. — Я с вами. — Нет, — сразу сказал Николай. — Почему? —Готовить дрова - дело взрослое. — Я могу. Фрол неожиданно смягчил голос: — Подрастёшь — пойдёшь. Сейчас у тебя другая служба. — Какая? Старик кивнул на дом, где Маша ещё спала, а Ваня мог в любую минуту проснуться и начать искать всех сразу. —Быть за главного, пока нас нет. Петя принял это серьёзно. — Хорошо. Фрол хлопнул его по плечу. — Вот и ладно. Когда Николай с отцом вышли за калитку, Евдокия провожала их взглядом. Стояла, прижав ладонь к груди, и смотрела, как они идут рядом: муж и сын. Фрол — ещё крепкий, но уже согнутый годами, с осторожной походкой человека, который привык скрывать боль. Николай — высокий, сильный, с пилой на плече, уверенно ступающий по дороге. Евдокия была на седьмом небе от счастья. Именно заготовка дров была самым тяжелым делом. Фрол годами тянул его один. Ходил на делянку, пилил, рубил, таскал, складывал. Возвращался с серым лицом, молчал, ночью ворочался от боли в спине, а утром опять вставал. Теперь рядом с ним шёл Николай. Евдокия вытерла глаза краем платка. Ольга подошла к ней. — Маманя, что ты? — Да ничего, доченька. Радуюсь. — Плачет она, когда радуется, — буркнул с крыльца Петя по-взрослому. Евдокия обернулась: — Ишь какой умный. — Я не умный, я видел. Ольга улыбнулась. Евдокия посмотрела на него с нежностью. — Умный. Все вы у меня умные. Только бы жизнь вас берегла. Петя не понял тяжести этих слов. Он уже смотрел, как Маша сонная выходит на крыльцо. — А где все? — Дед с Николаем пошли в лес, — сказал Петя. — Без меня? — Ты бы всю делянку заболтала. — Я бы помогала! — Чем? — Руководила. Евдокия с Ольгой расхохотались. Продолжение читайте в 13-00

— Близко. Катя криво усмехнулась: — А нам всё говорят: без паники. — Паника никого не спасает, — сказала Полина резко.  Лёля подошла к Поле ближе. — Поль, я не знаю, когда смогу снова увидеться. Пришла попрощаться. — Наверное, надолго. — Не знаю. Сейчас уже ничего не знаешь. Сказали — дальше. Там снова пункт. Детей надо будет принимать, размещать. Всё сначала. Полина медленно кивнула. — Правильно. В голосе её было что-то слишком спокойное. Лёля всмотрелась внимательнее. — А у вас? Полина и Катя переглянулись. Катя первая сказала: — Наш госпиталь тоже готовят к отправке. — Слава Богу, — выдохнула Лёля. — Значит, вы тоже уедете. Полина отвернулась к окну. — Я не поеду. Лёля не сразу поняла. — Что значит — не поедешь? — Значит, не поеду с госпиталем в тыл. — Полина. Та повернулась. В лице её уже стояло то самое выражение, которое Лёля хорошо знала по Кондрату: каменное, упрямое, закрытое для уговоров. — Я скоро оканчиваю курсы и останусь ближе к фронту. — Зачем? — Работать. — Ты и так работаешь. — Я хочу на передовую. Лёля смотрела на неё, и внутри у неё поднимался гнев — не злой, а отчаянный, материнский. — Ты понимаешь, что говоришь? — Понимаю. — Не понимаешь. — Лёля, не начинай. — Начну. Ещё как начну. Ты девчонка совсем. Полина горько усмехнулась. — Девчонка? Мне уже столько пришлось увидеть, что девчонкой я себя давно не чувствую. — Это не значит, что надо самой лезть под пули. — А кто должен? Другие? — Ты нужна в госпитале! — Госпиталь уедет. А раненые будут там, где бой. Катя тихо добавила: — Мы вместе решили. Лёля резко повернулась к ней: — И ты тоже? Катя вздёрнула подбородок. — Я тоже. — Две умницы нашлись. — Лёля, — сказала Полина тише, — не ругай Катю. Это моё решение. — Конечно твоё. Мироновское. У вас у всех одно и то же: если в голову вошло, уже не вытащишь. Полина вдруг улыбнулась краем губ. — Значит, я всё-таки в родню. — В самую тяжёлую её часть. — В Кондрата? Лёля резко замолчала. Имя мужа будто ударило по воздуху. Полина сразу поняла, что задела больное. — Прости. Продолжение читайте завтра.

ие. Кондрат с детства был жёсткий, упорный, не такой, как Николай. Если Николай жалел всем сердцем, то Кондрат умел решать. Умел пробиваться, узнавать, требовать, делать невозможное. Евдокии казалось: приедет он — и хоть что-то станет понятнее. ПРодолжение читайте завтра.

где? Там? Далеко? Или уже здесь? Это значит, Николая заберут? Кондрата? Всех мужчин? Это значит, дети останутся? Это значит, опять дороги, страх, казённые бумаги, больницы, смерти? Она прижимала Марусю, гладила Ваню по голове и смотрела на улицу, где люди шли к сельсовету. Когда Николай вошёл во двор, Ольга поднялась. — Коля… В этом одном слове было всё. Он подошёл и обнял её свободной рукой, другой всё ещё поддерживая мать. — Я здесь. — Что будет? — Не знаю. И это было страшнее всего: Николай, который всегда старался найти ответ, сейчас сказал правду. Евдокия, увидев детей, будто очнулась. Подошла к Пете, обняла его, потом Машу, потом Ваню, потом склонилась к Марусе. — Малые мои… Господи, малые… Маша заплакала уже по-настоящему. — Бабушка, война нас заберёт? Евдокия прижала её к себе. — Нет, милая. Нет. Но голос её дрожал так, что Маша заплакала сильнее. Фрол поставил пилу к стене. Долго стоял, глядя на неё. Потом медленно сел на лавку у крыльца. — В сельсовет надо, — сказал он. Николай кивнул. — Пойду узнаю. Ольга резко схватила его за рукав. — Сейчас? — Надо. — Коля… Он накрыл её руку своей. — Я только узнаю. Вернусь. Петя вдруг шагнул к нему. — Я с тобой. — Нет. — Я большой. — Петя, нет. Мальчик сжал губы, но не спорил. Только спросил: — Папу тоже заберут? Николай посмотрел на него и не смог солгать сразу. — Не знаю, Петя. Ольга закрыла глаза. Николай присел перед детьми. — Слушайте меня. Пока никто никуда не ушёл. Понимаете? Пока надо быть дома, помогать бабушке, слушаться. Не бегать по деревне. Не пугать малых. Петя, ты старший. Петя побледнел, но кивнул. — Понял. — Маша, ты тоже. — Я поняла, — прошептала она. Николай поднялся. Ольга смотрела на него так, будто он уже уходил не к сельсовету, а куда-то гораздо дальше. Он тихо сказал: — Я скоро. И пошёл. Деревня уже не была прежней. Та же улица. Те же избы. То же солнце. Те же огороды, колодец, пыль, куры, заборы. Но всё переменилось. Слово «война» легло на крыши, на траву, на лица людей. Оно сделало детей тише, женщин старше, мужчин суровее. Оно вошло в каждый дом раньше повесток, раньше приказов, раньше похоронок. Ольга осталась на крыльце. Вокруг неё жались дети. Маруся постепенно затихала. Ваня уткнулся лицом в её колени. Маша прижалась к Евдокии. Петя стоял у столба, прямой и бледный, глядя на дорогу, по которой ушёл Николай и Фрол. Ольга сидела оглушённая. Она всё ещё не понимала, что делать. Полить огурцы? Успокоить детей? Бежать за Николаем? Писать Лёле? Кондрату? Собирать вещи? Ждать? Мир, который ещё утром был полон маленьких дел — воды, огурцов, детского сна, качелей, лесной делянки, — вдруг раскололся. В эту трещину вошла война. И совсем скоро заполнила всё пространство. Продолжение читайте завтра в 09-00

га улыбалась. — Я отдохну, маманя.  Мне хочется тебе помочь. И помогала. Но что бы она ни делала, никогда не выпускала из виду Петю. Сердце уже не сжималось так больно, как раньше. Не было того чувства потери, когда она просыпалась по ночам в Перми и ей казалось, будто у неё вырвали ребёнка прямо из рук. Жизнь шла дальше. У неё были Николай, Маруся, Ванечка, работа, дом, семья. Она видела: Петя любим, согрет, ничем не обделён. Лёля относилась к нему с такой нежностью, с такой материнской заботой, что у Ольги не могло быть ни ревности, ни обиды. Но всё равно… В  душе Петя навсегда остался её ребёнком. Тем крошечным, синим, больным мальчиком, которого она когда-то вынесла из тюремной камеры, прижимая к груди. Тем младенцем, которого ночами грела своим телом, боясь, что он перестанет дышать. Тем малышом, которого она кормила, носила на руках. И любовь эта никуда не исчезла. Она просто стала тише. Глубже. Спокойнее. Ольга, отдыхавшая на ступеньках крыльца, наблюдала за игравшими детьми.  Маша с Ваней носились по двору, споря, чей прутик лучше, а Петя помогал Фролу складывать доски у сарая. Ольга невольно им залюбовалась. Петя вырос. Вытянулся. И всё равно в том, как он морщил лоб, как поправлял волосы ладонью, как серьёзно слушал деда, вдруг проступал тот маленький мальчик, которого она когда-то укладывала спать. — Петя! — позвала она. Он сразу обернулся. — Что? — Иди сюда на минутку. Он подошёл быстро, слегка удивлённый. — Чего, тёть Оль? Она улыбнулась. Притянула мальчика к себе. Прижала крепко, уткнулась губами в его макушку, пахнущую солнцем, пылью и деревом. Петя сперва растерялся. — Ну тёть Оль… — Что? — Я уже большой. — Для меня нет. Он тихо усмехнулся, но не вырывался. Ольга гладила его по волосам медленно, задумчиво. — Хороший ты у нас, Петенька, — тихо сказала она. — Да чего сразу хороший? — Потому что хороший. Он смутился, отвёл глаза. Маша тут же подскочила: — А я? Ольга засмеялась сквозь внезапно подступившую нежность. — И ты хорошая. — Тогда и меня обними! — Иди сюда. Маша прижалась крепко. Ваня, увидев это, остановился в стороне, настороженно глядя. Ольга сразу заметила. — Ванечка, иди к нам. Он помедлил секунду, потом подошёл. Ольга обняла и его тоже. Так они и стояли посреди двора — трое детей, разные, шумные, родные, которых она обнимала. И сердце у Ольги в этот момент было наполнено счастьем и нежностью. Однажды вечером Николай увидел, как жена сидит на крыльце, а Петя лежит головой у неё на коленях и что-то рассказывает про деревенских мальчишек, с которыми успел познакомиться. Ольга слушала, улыбалась и перебирала его волосы. Николай остановился у двери. Смотрел долго. Потом тихо подошёл и сел рядом. Петя, не прерывая рассказа, подвинулся, освобождая ему место, будто так и должно было быть. Николай обнял Ольгу за плечи. Она подняла на него глаза. Взгляд у неё был светлый-светлый. — Что? — спросила она тихо. Он покачал головой. — Ничего. Он всё понимал. Понимал, что часть Ольгиного сердца навсегда останется у этого мальчика. И не ревновал. Потому что сам любил Петю. Потому что видел, через что прошла Ольга рядом с этим ребёнком. Потому что жизнь иногда связывает людей крепче крови — страхом, спасением, бессонными ночами и любовью, отданной без остатка. Петя вдруг замолчал и сонно потёр глаза. — Спать хочешь? — спросила Ольга. — Немножко. — Иди, ложись. — Спокойной ночи. Петя убежал в избу. Ольга смотрела ему вслед, пока он не скрылся за дверью. Николай тихо взял её руку. — Любишь его? Она не удивилась вопросу. — Очень. — Знаю. Ольга прислонилась головой к его плечу. Вечер был тёплый. В доме спали дети. Где-то далеко за деревней шумел лес. И Ольга вдруг подумала, что сердце человеческое — удивительная вещь. В нём может хватить любви сразу на многих. И чем больше любишь — тем больше её становится. ** В воскресенье Фрол и Николай поднялись с зорькой. Евдокия ещё с вечера сложила им хлеб, лук, кусок сала, огурцы в чистую тряпицу. Утром поставила на стол горячую кашу. — Может, не сегодня? — спросила она Фрола. — Вче